Широкая Щель

— Да вашу ж мать! Ласточка, ну давай, лодненькая, — прокричал Кирилл, пытаясь уже в четвёртый раз завести «семёрку». — Клошка, не подводи меня. Послышался звук заводящегося мотора и Обездолин широко улыбнулся. — Вот это я понимаю, — продолжил тот диалог с машиной, включая диск. Ей, ё, это МС Килюха С нами Витя, нахуй! Погнали, шоб не было глухо. Эй, сука, это Киля, бля Щас ласскажу, кто тута кололь, а кто дойная сука Я сел в тлактол — блять, чувствую власть, Делевня дложит, когда Киля ебашит и хочет напасть. Мне похуй на чувства, мне похуй на вас, Я тлахаю жизнь, а потом уже вас. Бабки в лавке шепчут: «Ой, Киля велнулся», А я рхжу, блять, им в спины — их дочки мне длочат. А я встлепенулся. Я пахну солялкой, я пахну вином, Ты пахнешь дешёвой хуйней из Олифлэйм, поняла, блять? Я тлактол моёйной любви, бейби, делжися, Ко мне не лезь с чувствами — споткнёшься, убьёшься. Эй, бабы, вы — как колхозный уложай, Ай, а ну-ка давай подметай Взял, отъебал, в канаву — площай. Я тлактол, блять, я вас пашу, И мне похуй, сука, на вашу душу. Я плостой пацан с глязью на сапогах, Деньги в кулаке, а не в бабьих тлусах. Ты хочешь ломантики? Тута нет таких слов, Я тебя тлахну — вот вся любовь. Мне до пизды, плачешь ты или рхжёшь, Я не палень — я плиговол, ты умлёшь. В моёйных песнях нет любви, Только я, мой хуй и мои понты. Я тлактол моёйной любви, бейби, делжися, Ко мне не лезь с чувствами — споткнёшься, убьёшься. Эй, бабы, вы — как колхозный уложай, Ай, а ну-ка давай подметай Взял, отъебал, в канаву — площай. Я тлактол, блять, я вас пашу, И мне похуй, сука, на вашу душу. Вчела одна сказала: «Ты меня не ценишь». Я ценю, блять, только тех, кто сосёт без плелюдий. Думала, кольцо, свадьба и плочая хуйня? Нет, сучка, это лэп, это пло меня. Все бабы одинаковы, кломе, может, одной, Но и та плоебала своёйный билет на со мной. Делевенский кололь, у меня нету влагов, Я пахну солялкой и женскими снов. Я тлактол моёйной любви, бейби, делжися, Ко мне не лезь с чувствами — споткнёшься, убьёшься. Эй, бабы, вы — как колхозный уложай, Ай, а ну-ка давай подметай Взял, отъебал, в канаву — площай. Так шо, детка, снимай тлусы, Пока Киля доблый, пока есть бензин. Она длочит мне, не полть вайб, Ведь мне с колокольни на тебя слать. Бабла пачки повсюду лежат Ну а ты — бедный лох, ты — ебанат. Я твоёйный комбайн, я твоёйный кошмал, MC Килюха — делевни ёбаный цаль. MC Кирюла — имя, шо ты не забудешь, Но всё, шо получишь — это next и «не любишь». Давай бит, ёу. Оценил, Витек, да? Ха-ха, Думаю о тебе, милая… площай! Ха-ха-ха. В такт битам Кирилл мотал головой, куря в автомобиле, пока стоял на светофоре. Нет, «Трактор моёйной любви» — безусловно его лучшая работа. Особенно ему нравилось, он прямо-таки гордился фразой «Она дрочит мне, не порть вайб, ведь мне с колокольни на тебя срать». Ну, талант, что тут ещё сказать. Не зря ценители хорошей музыки его везде узнают. Даже тот молокосос на кассе в «Пятёрочке» взял автограф. Легенда, как-никак. Пока не «Black Star» конечно, но есть куда стремиться. Семи песен из первого альбома «От ненависти до любви один шаг» было достаточно, чтобы успеть припарковаться на стоянке его основной работы. Как грустно бы не было, но Кирилл ещё не Моргенштерн. Но это ничего: посмотрим, чьё имя у всех на устах через год будет. Аллишерка своё отпел. А МС Кирюху ничего не держит в погоне за бабками и телками — ну, прямо как в песне. Обездолин выгрузил своё подкаченное, закалённое долгими и нудными тренировками, тело из авто и громко хлопнул дверью. Ну, это так, наверняка. Ласточка последнее время барахлит: то шины сдуются, то лампочки на фарах перегорят, а сегодня, бедняжка, даже завестись с первого раза не смогла. Ну ничего, скоро деньги придут с зарплаты, — а там на техосмотр, и будет как новенькая. Кирилл поджег очередную сигарету и, затянувшись, уставился на «колхоз». Тут он, собственно, и работал последние несколько лет, а вернее — два года. Расставание с Гертрудой парню далось очень нелегко, но он утешал себя тем, что в жизни обязательно будут «другие суки». Так, собственно, и произошло. Нет, выбор съехать из Широкой щели не был поспешным — это было обдуманным и взвешенным решением. Пока Гертруда страдала после выкидыша (ну и слава Богу, что это произошло), Кирилл налаживал связи. И вот, однажды, на вписке друзей в Белой Гнили познакомился с ней — Алевтиной Сосалкиной. Дама была видная, всё при себе. Старше, конечно, немного. Но возраст, как говорится, в любви не преграда. А Алевтина Тимофеевна женщиной состоятельной была: после развода муж ей дом в самом центре оставил, а «колхоз» сам забрал. Неплохая сделка: какое-то вшивое сельскохозяйственное предприятие взамен на пятикомнатную квартиру и алименты. Он бы тоже на такое пошёл. Но Олег Петрович Сосиська — бывший Алевтины — толковый мужик, сразу в нём искру разглядел, да и принял к себе на фермерское хозяйство. Ох, некрасиво, конечно, с Сосалкиной вышло, да ну и какая, собственно, разница — она даже не в его вкусе была, не то что Гера. Ну, а что касается Бляденко, Кирилл все прекрасно понимал: ей трудно и вот это вот всё, но сколько можно в стену пялиться, не разговаривать, даже не вставать с постели, а самое главное — не давать? Он — взрослый, здоровый мужчина, ему некогда тратить своё драгоценное время на какую-то деревенщину, разжиревшуюся, к тому же. Нет, ну кто бы на его месте поступил иначе, особенно, когда такие перспективы? Ну вот он взял и бросил. Уехал и не вернулся. Знаете ли, все дальше двигаться пытаются, на выкидыше жизнь не заканчивается. Тем более — ну реально задолбала уже просто. Алевтина — другое дело: «Вот, Кирюша, возьми денюжку, брюки себе нормальные купи. На, Кирюша, это тебе на запись первого альбома». Только, блин, застала как-то в её спальне Обездолина с кондукторшей из маршрутки. Ну да, оступился, с кем не бывает, зачем же сразу выгонять? Слава Богу хоть на предприятии после этой неприятной ситуации оставили. Вот так и жил: пил, записывал треки и уделял время дамам с сомнительным прошлым. Пока не увидел её. На вечеринке. Сначала не признал — она не она, но вроде бы Бляденко, только значительно похудевшая; вроде ничего не поменялось, но всё равно уже не та девочка, которую он трахал на речке. Скучать он, конечно, не скучал, но всё-таки было в ней что-то такое чарующее. Ну вот он и решил: была не была, а вдруг опять заполучит? Да чего уж там скрывать — правда любил её, пока вся эта история не произошла. Может, повезёт и в этот раз? И смотрела она на него так…сексуально, этими щенячьими глазками. Даже не злилась больше — она его точно хотела, сто процентов. Ну вот он взял и предложил ей встретиться — якобы извиниться, прощение попросить. Да ну а что тут скрывать — в его жизни правда больше не было никого особенного, не из-за кого он больше так не улыбался. Он правда, искренне, хотел всё наладить. Понял, что слишком долго ждал, но шанс ведь всегда есть? Кирилл докурил и, не попав окурком в урну, пнул его в сторону. На предприятии он числился «механизатором с расширенным функционалом», что в переводе на нормальный язык значило: «води трактор, когда скажут, и не задавай лишних вопросов». Но Киря и не задавал — зачем? Главное, чтобы начальник закрывал глаза на то, что полбака солярки регулярно «испаряется» по пути домой, а кое-какие запчасти неожиданно оказываются у перекупщиков на соседней улице. На ферме все знали: Обездолин работать не будет, если нет прямой угрозы, что его выгонят. Он заходил в цех как артист на сцену — с кривой ухмылкой и уверенным видом, будто сейчас не картошку сортировать, а автографы раздавать. Так и сейчас пацаны помоложе сразу оживились, когда он вошёл. — О, МС Кирюха подъехал! — заулыбался худой Санька, лет девятнадцати, и уже полез за телефоном, включать «Трактор моёйной любви». — Давай без этой хуйни, — Кирилл криво ухмыльнулся, но видно было, что ему приятно. — Пацаны, кто тама скинется на бухло вечером? — Да без базара, Кирюх, — закивал другой, Лёха, и полез в карман за сотками.  — Ты же нам споёшь, да? — А как же. Только сперва девок нормальных подгоните, а не этих ваших школьниц. Домой Кирилл ушёл раньше всех. По дороге заглянул в «Пятёрочку», где продавщица Люська, которую он пару раз имел на складе, уже ждала его с бесплатной бутылкой пива «по старой дружбе». Он отпил прямо на кассе, подмигнул и вышел, оставив очередь в лёгком шоке. Дома у него — полный бардак: грязные кроссы в коридоре, куртка ещё с прошлой весны свалена в кресло, на столе пустые пачки сигарет, недопитые банки пива, и старый ноут, на котором он «сводил» биты. На кухне в раковине лежали немытые тарелки с позавчерашнего вечера. Готовил он редко, в основном питался дошираком или остатками того, что приносили женщины. А в спальне мирно спала Настюха — местная официантка, с которой он познакомился неделю назад. Кирилл не собирался с ней «строить отношения» — она была просто «на пару раз». Как и все. Он считал, что бабы липнут к нему сами, потому что он «деревенский король». А если какая-то вдруг решала, что заслуживает большего, он лишь пожимал плечами: «Ну так катись». Вечером, после смены, он обычно ехал к Витьку, тому самому, что «читает бэк» в его треках. Там они пили самогон, спорили о том, кто из них раньше попадёт на радио, и обсуждали «планы» на будущее. Планы у Кирилла всегда были грандиозные: бабки, тачка поновее, клип с телками в бикини. Деньги у него водились… иногда. Когда приходила зарплата или удавалось провернуть очередную мелкую аферу — например, договориться с дальнобойщиком, что тот «потеряет» пару мешков комбикорма, а Киря их потом пристроит. В такие дни он щедро раздавал угощения, делал «королевские жесты», покупал диски со своими песнями, чтобы потом же продавать их «по фанатам». Пара раз он даже подрабатывал на свадьбах — не официантом, а «гостем-артистом», когда кто-то из молодожёнов был его знакомым. Выходил в спортивках под фонограмму, кривился в микрофон, орал своё «Эй, сука, это Киля!» — и все были довольны. Особенно он сам, потому что за это давали конвертик и кормили на халяву. Его «фанатский клуб», в основном пацаны лет 15–18, крутился вокруг него, как мухи на говно. Он покупал им сигареты, рассказывал байки про свои «подвиги» и уверял, что скоро уедет в город, станет настоящей звездой, а они будут вспоминать: «Мы ж с Кирюхой в одном посёлке росли!» Думал ли он о Гере? Ну… да. Не так, как думают нормальные люди, конечно. Не с тоской или чувством вины — скорее, как о вещи, которую когда-то потерял и которую, в принципе, можно вернуть, если сильно захочется. Иногда, когда в пьяном угаре заканчивалась очередная баба, и он лежал, глядя в потолок, Киря вспоминал, как Гера на него смотрела. И это было приятно. Он часто ловил себя на мысли, что с ней всё было «удобно»: не спорила лишний раз, молчала, когда надо, готовила вкусно. Да, под конец она превратилась в унылое бревно, но кто ж её просил так себя запускать? Он же тогда был мужиком в самом соку, а от вида её неухоженного тела, член в штанах падал. Его особенно бесило, что она, зараза, так и не приползла обратно. Он же не первый, кто ушёл, и не последний. Большинство баб быстро понимают, что «лучше Кирюхи» нет, а эта решила, что справится сама. Даже обидно. Он ни разу за эти два года не признался себе, что тогда, в деревне, в те редкие моменты, когда она смеялась, у него внутри что-то шевелилось. Зачем? Такие мысли только мешают. Гораздо приятнее было убеждать себя, что он её любил «по-мужски» — без этих бабских соплей. А ещё, каждый раз, когда он слышал, что кто-то из знакомых женился или стал отцом, Кирилл мысленно прикидывал, как бы Гера смотрелась с его фамилией. И приходил к выводу: нормально бы смотрелась. Может, даже хорошо. Но с его точки зрения она сама всё испортила. И всё же, когда они столкнулись на той вечеринке, его первым чувством было не раздражение и не радость — азарт. Та же женщина, но уже другая. Похудела, глаза холодные, но… в них что-то блеснуло. Ему показалось — желание. А это значит, что игра ещё не окончена. Выгнав Настю, Обездолин опустился за обеденный стол. Подвинул мусор в сторону, чтобы не мешал мыслительному процессу, включил старый «Lenovo» и открыл Word. На пустой белой странице мигала тонкая черточка, словно нетерпеливо подсказывая, где начнется первая буква. Кирилл сипло откашлялся и уставился на экран. Грубые пальцы стали неуверенно клацать по клавиатуре. «План Вернись Гера.» Посидел в тишине, закурил, решил добавить: «Автор МС Кирюха» и улыбнулся. Да, так гораздо лучше.

***

Кирилл дошёл до рынка пешком, утром «семёрка» опять капризничала. Он уже издали увидел её русую макушку, окружённую цветастыми варежками. Гера сидела, ёрзая от холода на стуле. Ах, в былые времена она также ёрзала на его твёрдом члене. Обездолин машинально выпрямил плечи, и на лице расплылась ленивая улыбка. Тут главное не перегнуть палку, а то ещё подумает, что рад её видеть. А рад он, конечно, был. Но показывать это — глупо. — Гелтлуда, — протянул он, пробуя имя на вкус. — За последнюю неделю видимся чаще, чем за два последних года. Холошо выглядишь, как всегда. Она молчала, глядя на него с тем самым выражением, которое он любил — смесь раздражения и любопытства. Значит, крючок зацепился. — Ты… как, вообще? — спросил он, кладя руки в карманы зимнего пуховика.  — Я вот… — тут же сделал паузу, словно подбирал слова, — по-длугому живу щас. Пишу, лаботаю, иногда даже… концелты начал давать. Занялся сельёзно лэпом, у меня холошо выходит, даже фанаты уже есть. Но не всё плосто, конечно. Он посмотрел на девушку, которая продолжала играть в молчанку. Ах, как жаль, что на дворе декабрь! Даже форм аппетитных не заценить. Обедолин решил снова взять инициативу в свои руки, почувствовав, что настал момент для следующего шага. — Знаешь, — голос стал тише, — я ведь тогда… тоже нелегко пележил всё. Плосто мужики не ноют, как бабы. Мы по-длугому стладаем. Она подняла взгляд, чуть прищурилась — то ли от ветра, то ли от его слов. — И шо, пришёл рассказать, как ты страдал? — её голос прозвучал сухо, но без того ледяного презрения, которое он ожидал. Кирилл ухмыльнулся, медленно достал из кармана сигарету, закурил. Дым пошёл в сторону, чтобы не задеть её лицо — мелочь, а внимание к деталям всегда подкупает. — Нет, — сказал он, медленно выпуская струйку дыма, — плишёл… плосто увидеть тебя. Ну и да, навелное, сказать, шо я тогда… дулак был. Не всё понимал. Гера вскинула брови, и он уловил лёгкий блеск в её глазах. Не прощение, конечно. Но уже интерес. — Страдаешь, значит? — Гера посмотрела на него снизу вверх. — А ты думала, я из камня? — Кирилл криво усмехнулся. — Я тогда всё плоебал, Гела. Всё. Не только тебя. И да, я был мудаком. Но… я изменился. — Обездолин сделал паузу, глядя прямо в глаза, — плавда изменился. Она чуть отпрянула, будто обожглась, но взгляд не отвела. — Изменился? — в её голосе была ирония. — Кирилл, я не думаю, шо нам есть о чём говорить, — уже серьёзнее произнесла Бляденко. — А я думаю, шо есть, — он склонил голову, будто оценивая её при свете зимнего солнца. — Я тепель не тот… пьющий, олущий дебил, котолый не ценил, шо у него под боком. — Он чуть шагнул ближе — так, чтобы она почувствовала тепло его дыхания. — Я лаботаю, пишу, не вляпываюся в те же глупости. И всё влемя думаю, шо… может, если бы тогда чуть по-длугому… мы бы щас… — Кирилл опустил взгляд, будто с трудом подбирал слова. — Кирилл… — Дай мне шанс хотя бы объясниться нолмально, — он заговорил мягко, почти шёпотом, но в голосе была та самая наглость, которая когда-то сводила её с ума. — Но только не тута, на лынке, не на бегу. Плосто посидеть. Пят минут. За чашкой кофея. Если челез пят минут ты лешишь, шо я всё тот же улод — я уйду и больше не подойду. Он замолчал, оставив паузу, в которой ветер пробежал между ними. Кирилл внимательно следил за её глазами, выискивая ту самую долю секунды колебания, когда можно надавить. — Ну шо, Гел? — Он чуть наклонил голову. — Пловелим, изменился ли я? Гертруда пару секунд молчала, явно колеблясь, потом выдохнула и кивнула. — Пят минут, Кирилл. Не больше. — Договолилися. — Он улыбнулся так, будто уже победил. — Пошли. Они свернули с рынка в сторону старой столовой «Харчевня». Кирилл выбрал столик у окна, галантно стянул варежки своей спутницы, но потом ему стало лень, и он позволил Гертруде самой повесить и его, и её куртку на вешалки у входа. — Доброе утро, вчерашние пирожки с мясом с пятидесятипроцентной скидкой, действует акция «две чашки кофея по цене одной», — начала официантка не первой свежести. — О, как лаз для нас. Нам вот эту вашу акцию с кофеём. — Я, вообще-то, чай хотела. — Да ладно, тута же акция. — Ладно… Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, но взгляд с неё не сводил. Было видно, что он просчитывает каждое слово. — Я ведь леально поменялся, — начал он тихо, но с нажимом. — Ланьше думал только о себе, о том, кто и шо мне должен. А потом понял… жизнь колоткая. Потелял слишком много, шоб ещё и тебя окончательно плоебать. — Кирилл… мы два года не общалися. И ты не то, шоб сильно пытался вернуться, — сказала она, держа руки на коленях. — Потому шо думал, шо не имею плава. — Он подался вперёд, положив локти на стол. — Мне было стыдно, Гела. Да, я — Килилл Обездолин, котолому всегда похуй на всё — и мне было стыдно. Думал — всё, умлу один, пока не увидел тебя у Женька на тусе. Кофе принесли быстро, пар поднимался над белыми чашками. Кирилл сделал глоток, чуть поморщился — обжёгся, но не отводил глаз. — Я не плошу всё велнуть… слазу, — продолжил он. — Плосто дай мне возможность быть лядом. Без обязательств. Без сталого дельма. Пусть я хотя бы покажу, шо могу быть нолмальным. Гера смотрела на него пристально, и в её взгляде уже не было чистой злости — там появилось что-то другое, опасное. — Пят минут, Кирилл, — напомнила она, но голос стал мягче. — Ещё тлидцат секунд, — усмехнулся он. — И я скажу то, шо, может, ты ждала всё это влемя. Он сделал паузу, будто собираясь с духом, и выдохнул: — Плости меня, Гела. Она молчала, пальцем проводя по ободку чашки, будто раздумывая, что ответить. Кирилл уловил это и решил ударить в самое слабое место — память. — Помнишь, как мы ходили полевые цветы на Снежину свадьбу собилать? Ты тогда ещё в конский навоз наступила и обиделася на меня, шо я рхжать начал. И как потом весь день от мух отбивалася, лазмахивая букетом ломашек? — Кирилл ухмыльнулся, продолжив. — А потом я сказал, шо ты самая класивая на свете, даже когда от тебя неплиятный запах исходит, и ты забыла, шо злилася. Она едва заметно улыбнулась, но быстро спрятала это за глотком кофе. — Или как мы на сеновале… — он опустил голос, — когда у меня спина потом неделю болела, а ты всё лавно говолила, шо это было лучшее лето в твоёйной жизни. — Кирилл… — предупредила она, но интонация была уже не холодная, а скорее усталая. — Я помню каждую твоёйную пливычку. Как ты не можешь уснуть, если плед кливо лежит. Как ты хмулишься, когда шот тебе не нлавится, и думаешь, шо я не замечаю. Как ты делаешь этот… — Кирилл поджал губы, копируя её жест, — вид, будто щас кого-то убьёшь, но на самом деле плосто хочешь, шоб тебя обняли. Она молчала, и он видел, что попал. — Я всё плоебал тогда, Гела. И тепель понимаю, шо ни одна длугая баба… — он сделал театральную паузу, — вообще лядом с тобою не стояла. — Кирилл, ты же понимаешь… это всё очень сложно, — наконец сказала она, отводя взгляд в окно. — Сложно — это если сидеть и делать вид, шо ничего не чувствуешь, шо ничего не помнишь, — Кирилл снова подался вперёд. — А мы можем хотя бы поплобовать. Без кликов, без сталых обид. Плосто… начнём с кофе. Он взял её ладонь в свои загрубевшие пальцы, не отпуская, пока она не посмотрела на него снова. — Дай мне шанс, Гел. Один. Если я плослу — ты больше никогда меня не увидишь. Кстати, это тебе. Для тебя песню написал, послухай. На мгновение в её глазах мелькнуло то самое колебание, ради которого он сюда пришёл. Кирилл понял: ещё чуть-чуть — и она согласится.