Широкая Щель

На следующее утро Кеша снова подогнал свою зелёную «Оку» прямо к калитке Гертруды. Он выскочил из машины, шаркая валенками по насту, и, как всегда, порывался забрать у неё все сумки. — Давай, Геруня, тяжёлое не таскай, — отдувался он, закидывая бидон с молоком в багажник. — Это ж я мужчина, а ты барышня. Тем более, те рожать ещё. — Барышня… — усмехнулась она, поправляя платок. — Синяк на пол-лица, руки в йоде — ну прямо дворянка. — Мне всё равно, — серьёзно сказал Кеша, даже не улыбнувшись. — Для меня ты самая красивая. Она опустила глаза, будто от смущения, а на самом деле — чтобы не встретиться с его прямым, слишком честным взглядом. Из магнитолы тихо играла «Голая», и Кеша подвывал вполголоса. — Ты не мёрзнешь? — спросил он между строк песни. — Я печку на всю врубил. — Нормально, — коротко ответила она, глядя на белое поле за окном. Они ехали молча почти всю дорогу. Кеша изредка бросал взгляды на её лицо, словно хотел что-то сказать, но передумывал. Только на подъезде к рынку решился: — Смотри тама, Геруня… Если кто-то обидит — скажи. Я быстро приеду. Она хмыкнула. В этой его прямоте и было все, что он вместо слов называл заботой. — Ну прямо охранник у меня. — Да хоть кто, — упрямо выдохнул Кеша, тормозя у ряда прилавков. — Главное, шоб никто и пальцем тебя не тронул. Гера выскользнула из машины, прижимая корзину к боку. Кеша ещё долго смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в толпе. Рынок шумел и жил своей обычной жизнью. Морозный воздух был густ с запахами дыма, хлеба и варёной кукурузы. Гертруда раскладывала молоко и яйца, обмахивая ладонью иней с досок. Когда первые покупатели начали расходиться, она услышала знакомый низкий голос за спиной. Он появился так же тихо, как и вчера — высокий, в своём плаще, с баночкой в руке, перевязанной льняной ниткой. Бородач легко поклонился, словно приветствовал её не на рынке, а на университетской кафедре: — Как сегодня самочувствие? Это для вас, — поздоровался он, протягивая баночку. — Мазь. Состав прост: зверобой, подорожник, масло льна, мёд и немного пчелиного воска. Снимает воспаление, уменьшает гематому, облегчает боль. Прошу, используйте без опаски. — Спасибо… — неловко сказала она, машинально беря баночку. Запах был густой, травяной, будто летний луг с дымком костра. Мужчина чуть улыбнулся: — Не благодарите. Здоровье — бесценно. Знаете, я тут думаю… — добавил он, — прихожу к вам каждый день, а вы даже имени моего не знаете. Как-то непорядок. Гера подняла брови. — Ну да… действительно. — Юрий Епифанович Крысин, — сказал он просто, без лишнего пафоса. — Можно просто Юрий. Он улыбнулся чуть теплее, чем обычно, и добавил: — Так хоть, если будете ругать или хвалить, будет понятно, к кому обращаться. — О… редкое отчество, — пробормотала она. — Моего деда так звали, — спокойно пояснил он. — В деревне странности не прощают, а я горжусь. Он снова задержал взгляд на её лице, но уже мягче, чем вчера: — Намажьте висок, и отёк сойдёт быстрее. Только не втирайте сильно, просто тонким слоем. И в этот момент за её спиной раздался знакомый хриплый, картавый голос: — Ну здлавствуй, Гела. Давно не виделися. Она вздрогнула. Кровь стукнула в висках. Перед прилавком стоял Кирилл. В джинсах, замызганной куртке и с тем самым нагловатым прищуром, который она так хорошо помнила. Он улыбался, но улыбка была неприятной, с хищным блеском. — Ты кто такой? — резко бросил Кирилл, скользнув взглядом по бородачу. — Шо тута возле моёйной девки вьёшься? — Вашей? — Крысин чуть приподнял бровь. — Насколько я понимаю, девушка сама вправе решать, кто к ней подходит. Женщина не принадлежит никому, кроме себя самой. — А ты не умничай, — Кирилл шагнул ближе. — Гела, он кто такой вообще? Она моя! Ясно? — он шагнул почти вплотную, толкнул Крысина плечом. — Кирилл, не начинай… — выдохнула она, но голос предательски дрогнул. Крысин медленно выпрямился, глядя прямо в глаза сопернику: — Ваш тон и ваши манеры выдают человека, привыкшего к грубости. Но сила — не в крике и ударах, а в умении владеть собой. Я лишь помог, — сказал он. — Видел её травму. Принёс средство. — Да кто ты такой, шоб помогать? — почти зашипел Кирилл. — Из голода плиехал? Сектант? — Я — человек, — спокойно ответил Крысин. — А вот вы, похоже, ведёте себя как зверь. — Да пошёл ты! — рявкнул Кирилл и занёс кулак. — Кирилл! — вскрикнула Бляденко. Но Крысин среагировал быстрее: перехватил руку, сжал так, что Кирилл зашипел от боли. Вокруг уже оборачивались люди — рынок любил зрелища. У рыбного прилавка перестали щелкать весы. Пар от самовара тянулся поперек ряда, как занавес. — Пусти, млазь! — рванулся Кирилл, но Крысин держал твёрдо. — Предупреждаю, — голос Юрия был твёрдым, почти академическим. — Если ещё раз поднимете руку на женщину — вы встретите отпор. Кирилл вырвался и тут же врезал кулаком в грудь. Крысин пошатнулся, но удержался. Его глаза блеснули. Следующий миг — и он ударил Кирилла в скулу. Тот отлетел к прилавку с картошкой, сбив мешок, из которого высыпались клубни. Толпа загудела. Кирилл, шатаясь, поднялся, кровь потекла из рассечённой губы. Он снова рванулся, но Крысин встретил его удар жёстким захватом и коротким толчком в живот. Обездолин согнулся, захрипел, и только тогда Юрий отпустил его, словно показывая: мог бы добить, но не стал. — Тлус… — прохрипел Кирилл, вытирая кровь. — Мы ещё свидимся. Он, спотыкаясь, скрылся в толпе, оставив за собой шлейф брани. Гертруда стояла бледная, прижимая руки к груди. Крысин повернулся к ней, словно ничего не произошло, и спокойно произнёс: — Простите за инцидент. Конфликты на рынке, увы, явление довольно частое. — Вы… он… — Гера запнулась. — Спасибо. — Не стоит, — мягко ответил он. — Но серьёзно: за животными нужно следить. Я по-прежнему готов осмотреть вашу корову. Когда вам будет удобно? Она сглотнула, ещё не отойдя от сцены. — Ну… наверное, в субботу. После обеда. — Отлично, — кивнул он. — Я приду. И не волнуйтесь, я не причиню ни вам, ни вашей Дуняше вреда. Вы же в Широкой Щели живете, верно? — Так точно. Давайте я вас на остановке встречу? — Ну что вы, не надо утруждаться. Я подъеду на мотоцикле прямо к вашему дому… Если вы позволите. — Да, конечно. Он слегка склонил голову, словно кланялся, и растворился в толпе, оставив после себя запах трав и табака. Гера осталась стоять, чувствуя, как под пальцами бешено колотится сердце. В ушах всё ещё звенели его слова: «Женщина не принадлежит никому, кроме себя самой».

***

Эсения Златозаровна ворочалась в кровати. — Весь мир — хуйня! Все бабы — бляди! — сказал Ильич, слезая с Нади, — театральным голосом произнесла старушка, приподнимаясь на локтях, и облокотилась на спинку кровати. — Милок, будь добр, подай мою шаль, — обратилась она к коту, сидевшему на полу возле стула, на котором расположилась нужная вещь. Пельмень непонимающе моргнул и посмотрел на свисающую со стула ткань шали. — Да, да, вот эту самую. Давай, не в службу, а в дружбу. Кот подошёл к кровати старушки поближе и запрыгнул ей на колени. Кому нужен этот некачественный платок, если есть королевская рыжая шерсть. — Ёксель-моксель, безалаберный какой. Ишь, лежит, бездельник. Пельмень вдруг ощетинился и зашипел, выпуская коготки прямо в одеяло. — Подвинься, оболтус. Дай старушке встать. Эсения Златозаровна с усилием поднялась, опираясь на край кровати. Руки у неё дрожали, но она всё равно встала. Кот недоверчиво посмотрел на слабую старушку, встал у изголовья, где ещё пару секунд назад возлегала дама преклонных лет, и мяукнул — будто пытался сказать ей, чтобы та была осторожнее. Ноги старушку не держали, колени подгибались. Но ничего. Первый шаг дался тяжелее всего, но, Эсения Златозаровна, потихоньку, преодолела рубеж до заветной шали и плюхнулась на стул. — Ну шо, милок, видал, как бабка ещё может? Я на всех вас свысока — хуй дрочил с броневика, — хихикнула старушка, восстанавливая сбившееся дыхание. Кот поддержал её своим «мяу» и начал лизать заднюю лапу. Через час нечеловеческих усилий, Эсения Златозаровна переместилась в гостиную к телевизору, укутанная в шерстяную шаль, с кружкой травяного отвара в руках. Пельмень растянулся на половике у её ног, лениво грел пузо и дёргал хвостом, как метроном. В дверь раздался робкий стук. — Входи уж, шо стучишься, как к барыне! — гаркнула бабка. На пороге появилась Агриппина Борисовна, обдав холодом и снежной пылью. Она ловко отряхнула валенки одной рукой, в другой держала банку с вареньем. Пельмень недовольно шевельнул усами, мол: «Опять посторонних притащили». — Сеня, дорогуша, принесла тебе гостинчик! Малиновое, сама варила! — с победоносным видом поставила банку на стол и, не дожидаясь приглашения, уселась подле подруги. — Ну как ты, Златозарна? Смотрю, встала с кровати даже, — участливо спросила соседка. — Да так, доживаю, — отмахнулась Златозаровна. — Во этот нахлебник, — она ткнула костлявым пальцем в кота, — всю жизнь у меня с хлеба кормится, а мышей не ловит. Только морду отъел. Пельмень презрительно прищурился, облизал лапу и демонстративно отвернулся к стене. — Шо, стыдно стало за поведение такое? Правильно, правильно. А за вареньице спасибо, как раз зимой хорошо малиновое с чаем, — Эсения Златозаровна посмотрела на стол. — Слухай, сегодня на рынке из-за Герки твоёйной потасовка такая произошла. Уже все в курсе. — Из-за Герки? Шо ж ты время тянула, а? Давай рассказывай скорее! — Ох, Сеня, такое сегодня было — до сих пор в ушах стоит! — Агриппина Борисовна заговорщицки понизила голос, хотя кроме Пельменя, гревшего пузо на половике, их никто не слышал. — Бывший еёйный Кирилло, явился, представляешь? И давай к Герке подлезать. Только тута появился какой-то здоровенный в плаще, да как схватит его за руку! Народ аж ахнул. Кирилл кулаком замахнулся, а тот — хвать! — и держит, будто железной клешнёй. Этот аж зашипел, как уж на сковородке. — Свят-свят-свят, — перекрестилась Эсения Златозаровна. — Во оно шо делается на белом свете… А Гера-то моёйная шо? — Стояла бледная, как простыня. Сначала вроде испугалася, потом оттаяла малость. Но знаешь её, дурынду. Пельмень фыркнул и громко шлёпнул хвостом по половике, словно соглашаясь: «Дура, дура моя хозяйка». — Ты посмотри, и кот твоёйный в теме, — хмыкнула Агриппина. — Прямо как человек, всё понимает. — А он у меня умный, — гордо сказала Златозаровна. — Шо скажу, всё понимает. Не то шо некоторые… Кирилло этот, например. Пёс смердячий, а не мужик. Тьфу! — Вот и я о том же, — кивнула соседка. — А люди ж уж судачат, шо Герка с ним опять заговорила. И шо, мол, не прочь бы вернуться. — Господи помилуй, — охнула Эсения. — Только этого нам не хватало! Шоб снова он в избе со своёйными гантелями ошивался, да ещё при больной бабке! — Народ говорит, будто тот, другой мужик, шо Кириллу руку скрутил, не местный вовсе. Умный такой, слова не по-нашенски говорит. Слухи ходят, шо сатанист какой-то. По кладбищам, говорят, по ночам шатается, могилы роет. — Господь Всемогущий, всё себе каких-то несуразных находит. Не успокоится всё никак. Вот, Кеша. Хороший парень, даже кота подарил, — взгляд снова упал на рыжую морду. Кошара взглянул на неё как на падшую женщину и продолжил облизывать лапу. Обе старушки вздохнули почти синхронно. — Так шо ты думаешь, Сеня? — осторожно спросила Агриппина. — Вернётся твоёйная Герка к Кириллу? — Пока я жива, — процедила Златозаровна, сжав костлявые пальцы, — ноги его в моёйном доме не будет. А если сунется — сама знаешь, у меня кочерга под рукой.

***

Гертруда стояла у прилавка, устало затягивая верёвки на корзине с пустыми бутылками. Рынок уже стихал, последние покупатели спешили прочь, оставляя за собой вытоптанные дорожки в снегу. У дороги уже сигналил фарами Кеша — как всегда нетерпеливый, будто боялся, что она уйдёт пешком. Кеша молча взял у неё корзины, грузно уложил их в кабину и придержал дверцу. — Осторожно, ступенька скользкая. Гера села, натянула варежки на колени. В салоне было жарко: печка фукала горячим, разнося по салону аромат той самой «ёлочки». Снаружи снег ложился ровными полосками в свете фар, дорога тянулась пустая, только колёса хрустели по насту. Кеша завёл мотор, по привычке стукнул кулаком по панели — и какое-то время они ехали молча. Он насвистывал под нос мотив из «Часики», а Гера смотрела в окно, где огни редких изб тонули в подступающей темноте. — Как торговля? — спросил он наконец, будто для отвода глаз. — Нормально. — Она пожала плечами. — Всё продала. Опять замолчали. Только стрелка спидометра дрожала, да печка сопела. Кеша поёрзал, сильнее сжал руль и уже другим голосом произнёс: — Ну… я тута слышал кое-шо. Гера приподняла бровь. — Шо же? — Да всё село только и трындит. Мол, на рынке с утра твоёйный прилавок чуть не в хлам разнесли. Говорят, какой-то бородатый возле тя крутился, а потом мужик здоровенный подскочил. И кулаками давай махать. Все думают — из-за тебя. Он сказал это ровно, но скулы ходили ходуном. Гера опустила глаза, пальцами провела по запотевшему стеклу. — Почти так и было, — ответила тихо. Кеша фыркнул, но не на неё — будто в сумерки за стеклом. — И кто он, этот самый…? Гера задержала дыхание. Слова словно застряли в горле. Но потом она всё же выдохнула: — Кирилл. Имя прозвучало непривычно громко в тесной кабине. Кеша нахмурился. — Кирилл… это кто те? Она чуть сжала варежки на коленях. — Бывший. Жили вместе… когда ещё в посёлке училася. Печка шумела, колёса гудели, а тишина между ними становилась всё плотнее. — Кирилл… — повторил Кеша, словно пробуя имя на зуб. — А шо я о нём первый раз слышу? Ты ж мне никогда не рассказывала. Гера нервно поправила шарф. — Да и нечего рассказывать-то особо. Было и прошло. Он резко глянул на неё из-под бровей. — Было и прошло? — почти передразнил. — А он к те прямо на рынок лезет. Ка будто права какие-то имеет. — Кеш, — вздохнула она, — ну не кипятися. Я ж сама не ждала, шо он объявится. Кеша ударил ладонью по рулю так, что Гера вздрогнула. — Ты понимаешь, как это со стороны выглядит? Вся Щель уже трещит. А я? Я сижу, как дурак, и только от бабок в магазине узнаю, шо у моёйной Геры бывший где-то тута шатается! Гера нахмурилась. — У твоёйной…? — Ну а у чьей же? Гертруда повернулась к нему, когда машина подпрыгнула на ухабе. Она долго молчала, кусала губу, а потом выдохнула: — Кеш… а шо вообще между нами? Как мне понять, шо я твоёйная? Ты ж никогда ничего не говоришь. Иннокентий резко дёрнул подбородком, сжал руль так, что костяшки побелели. — Ну а шо… — пробурчал он, глядя в дорогу. — Я ж приезжаю, тя с рынка забираю, домой вожу… разве мало? — Так это ж дела. А слова? — не выдержала она. — Ты хоть раз говорил мне, шо любишь? Он замялся, губы дрогнули, будто хотел что-то сказать, но так и не вышло. Вместо этого он только шумно втянул воздух носом и фыркнул, будто отмахиваясь. — Я… — начал он, но тут же заглох. — Слов-то много не надо, Геруня. Ты ж сама всё вишь. — Вот именно, шо не вижу, — тихо ответила она, отворачиваясь к окну. Кеша хотел что-то добавить, но на перекрёстке пришлось резко тормозить: дорогу перебежала косуля. Машина дёрнулась, и момент ушёл. Он сжал губы и уставился на дорогу, а внутри клокотало то, что он никогда не умел выговорить. — Да я те сама хотела сказать про стычку на рынке. Но… — возвращаясь к прежней теме, протянула Гертруда. — Но шо? — перебил он. — Но руки у тя не дошли? Или думала, пронесёт? Она прикусила губу, не находя слов. В тесной кабине стало душно, даже печка будто жарче дуть начала. — Ты понимаешь, — сказал Кеша уже тише, но жёстко, — я ж всё время был далеко. И мне казалося, шо я знаю тя. Всю. А выходит — не всю. Гера отвернулась к окну. На стекле белели разводы инея, за которыми клубился снег. — А откуда бы ты знал? — наконец произнесла она. — Ты тогда… в армии был. Кеша усмехнулся криво, но глаза его потемнели. — В армии… агась. На мгновение он словно хотел сказать что-то ещё, губы дрогнули, но он проглотил слова. Сжал руль. Пару секунд молчал, будто взвешивая слова, потом глубоко втянул воздух. — Знаешь, Гер, у каждого своёйные… дела были. Не всё ж расскажешь. Она повернулась к нему, удивлённо приподняв бровь, но он уже отвернулся, глядя на дорогу. — В общем, неважно, — сказал он и прибавил газу, будто хотел скорее добраться домой. Машина снова тряхнулась на колдобине, и разговор сам собой растворился в шуме печки и треске льда под колёсами. В груди неприятно тянуло — хотелось услышать от него хоть одно слово, а в ответ — только гул двигателя и сопение. Кеша краем глаза бросал на неё взгляды. Видел, как она нахмурилась, как прижала пальцы к виску. Хотелось сказать: «Ты моёйная. Всегда была. Я ради тебя всё…» Но язык не поворачивался. Он только сильнее сжал руль, будто в него можно было вложить все несказанные слова. Наконец он выдохнул: — Геруня… я… хотел те кое-шо рассказать. Давно хотел. Она повернулась к нему, глаза чуть смягчились. — Ну? Кеша сглотнул, пальцы вспотели на руле. Но прежде, чем он собрался с силами, сзади громко загудел сигнал: соседский УАЗик подкатил к их бамперу вплотную. — Да ща, ща! — выкрикнул Кеша в окно и резко свернул на обочину, пропуская машину. Когда дорога снова опустела, момент уже уплыл. Он смял губы в тонкую линию и сказал, не глядя на неё: — Ладно… потом расскажу. Когда из рейса вернуся. — В Краснодар? — уточнила она. — Агась. На две недельки, может, больше. Вот тама… потом… — он замялся, махнул рукой. — Короче, поговорим. Гера долго смотрела на его профиль: упрямый, сосредоточенный, будто вырезанный из дерева. И вдруг стало ясно — он правда никогда не скажет первым. Ни про любовь, ни про то, что у него внутри. Всё будет «потом». Она вздохнула и откинулась на сиденье. — Как знаешь, Кеша. Он хотел дотронуться до её руки, но так и не решился — только переключил передачу и ещё сильнее вдавил педаль газа. Машина заурчала, а между ними снова повисла тишина. Машина подкатила к избе. Фары выхватили из темноты знакомый сугроб у калитки, скособоченную скамейку и кривые следы от Пельменя, что днём шлялся по двору. Кеша заглушил двигатель. Тишина тут же обрушилась — густая, зимняя, только хруст снега под колесами остывал в воздухе. Она опустила глаза, сжала губы и открыла дверь. — Ладно, Кеш. Спокойной ночи. Холодный воздух ворвался в салон. Гера быстро вышла, не оглядываясь. Двор встретил её тишиной и хрустящим под ногами снегом. В доме мигал тусклый свет — бабушка, наверное, не спит, ждёт. Пельмень тенью метнулся к калитке, обнюхал хозяйку и тут же отвернулся, демонстрируя презрение. Гера остановилась на секунду. За спиной Кеша всё ещё сидел в машине, не трогая ключи. Его «Ока» стояла неподвижно, и казалось, внутри тоже всё замерло. Она вздохнула и пошла к дому, кутаясь в шарф. В груди было пусто и тяжело — как от недопитого чая: тепло вроде бы есть, а не греет. И в эту пустоту уже начинало просачиваться что-то другое — воспоминание о том, как Кирилл когда-то смеялся, как поднимал её на руки, как в его глазах всегда был огонь. Опасный, жгучий, но настоящий. «А ведь, может, он и правда изменился…» — промелькнула мысль, от которой стало ещё горше.