Тёмные недра

Колесо года обернулось уже несчитанное количество раз и снова принесло на Сосновую гору осень. Будто бы мистер Сэндс ждал чего-то другого! Людей всегда держала традиция и ощущение замершего сердца перед грядущим, а он сам же — никогда не знал, когда его позовёт его господин, ещё при жизни разучившись чего-то ждать. За эти пару столетий человечество изобрело трахеостому, и благодаря этому Сангорда наконец-то сумел наиболее точно описать, на что было похоже это невыносимое саднящее душащее чувство, не отпускающее его ни на единое мгновение. Щупальца Гарнока распирали ему горло еще, казалось, до начала времен. Мистер Сэндс нервно поправил запонку и расстегнул ворот рубашки. Обычно это делали не его руки, но сегодня фрау Йонссон заставила своих подопечных с излишним поэтизмом переводить знаменитую Йорвикскую поговорку. «Hösten är en bra tid för Hästen» Отвратительный язык, удивительно сочетающий глупую простоту с отсутствием внятной логики. Сэндс скучал по временам, когда он был просто непонятным фоновым шумом. Все просили у тёмных сил знания, а Сангорда молил только о том, чтобы всё забыть. Тёмные силы последнее столетие были к нему не милостивы. — Герр Сэндс… Их должно было быть четверо наперекор четверым коням Судьбы, но одной не хватало. И дьявол бы с ней, если бы не коварное жестокое чувство, что он снова где-то ошибся. Век за веком, круг за кругом. Новый Всадник всегда приходил осенью, и Сангорда, потратив все скрытые от человеческого понимания шансы отыскать, просто бродил по лесу конными тропами. Надеялся заблудиться, сходил с дороги в самую чащу, подрывался, куда глаза глядят, будто он ещё боялся призраков, но следы копыт неумолимо и издевательски всегда выводили его обратно. Все религии мира твердили, что за светом нужно спуститься в Ад, и тогда, вернувшись из тьмы, обязательно засияло… Какая глупая шутка. Как будто он не пытался. Как будто у него не было своего рукотворного Ада. «Тёмные недра.» И Сэндса не слышал даже Дьявол. А одна самоуверенная дурочка ничем не отличалась от другой, если так посмотреть. Сангорда не упивался властью, не искал нарочно извращенных утех, просто смеялся, почему эти юные леди думают, что именно так обретут его бессмертие. А собственного бессмертия он не стеснялся. О, они не знают, какой ценой оно ему досталось. — Вы печальный сегодня… — она говорила это каждый день с притворно-сочувствующим лицом, пока гладила пергаментную зеленоватую кожу мертвеца, которую сам Сэндс, отчего-то, единственную во всем его существовании, находил по-человечески некрасивой. Или это было всего пару раз, между которыми провал был так глубок, что края его смыкались, как под натяжением протянутой через рану нити? Это, казалось, было каждый день, но на этот раз что-то… Этот запах. Сангорда поморщился, изображая брезгливость, но его сердце потонуло в ужасе. Ужас отразился от давяще высоких стен особняка и ударил его по голове. — Английский, Джессика, — он вздохнул и устало потёр тонкую переносицу, — И я просил тебя переодеваться, — голос Сэндса звучал твёрдо, едва слышно, и не давал эха. Казалось, Джессика была еще жива только благодаря своему глупому и храброму умению стоять на своём. Когда-то давно она решила, что пара соломинок в волосах и след грязи из-под копыт на идеально выглаженной городской одежде скажут больше любого хвастливого щебетания о её трудолюбии в нелёгком деле всадницы тёмных недр, и на все замечания упорно продолжала раздражать Сэндса. А она не могла простить себе то, что значительно отставала от Кати и Сабины: у неё даже не было собственного коня. У неё даже не было собственного коня, и именно поэтому Сэндс подпустил её настолько близко. И пускай все думают, что он, как всякий мрачный отшельник с внушительным состоянием, какими их себе представляли островные деревенщины, гротескно ненавидел детей и животных. Всё же догадавшись не кокетничать, Джессика ушла в дальнюю комнату и вернулась быстрее, чем в голове у Сангорды успели кривыми щупальцами зашевелиться мысли о личном. В этих нелепых кожаных брюках она напоминала пародию на безголовых слуг Дьявола, которых не поразило на месте лишь оттого, что Дьяволу были угодны восторженные смертью слепцы, гонящиеся за собственной упавшей в Ад мыслью. Эти юные мальчишки, которым не было счастья в покое, могли бы и пригодиться, вот только мёрли как мухи. Одним из таких мальчишек по молодости был Герман. Лжец или мудрец? Как минимум, ему стоило бы потрудиться не обсчитаться на десяток с лишним лет, когда всем врал, что вырос в шестидесятые. И его этот «Чёрный свет»… Не лжец и не мудрец — безумец. Безумец, которому далась Звезда. Любая мысль приводила Сэндса к Звезде, любая мысль о Звезде больно колола его гордыню мыслью о том, что лишь он был достоин Звезды. Гордыня Сангорды, как годами вытертая мозоль, росла медленно, но была уже так велика, что впору было сказать, что он уже сам превратился в Дьявола. Стать тем, кому поклонялся тот, кому далась Звезда: греховное желание, до того выверенное назойливыми мыслями, что не созидающее ничего, кроме пустоты. Звезда, Звезда… — Моя тёмная принцесса так старается… — Сэндс еще раз посмотрел на Джессику. Его правда искренне забавило, насколько пусто при всей этой тяге к бессмертию было в головах у всадниц тёмных недр. Они уже забыли, что не были людьми, или о том, что они не люди, тем четырём девчонкам солгали, чтобы тех не терзала жалость? Какая низкая трусость. Не лжец, не мудрец, не безумец — просто трус. Он рассмеялся, почти по-доброму, и тут же сомкнул на её запястье костлявые зелёные пальцы. Сжал — и самому стало больно. — Я скучала по вам… — она похлопала глазками и села ему на колени, позвякивая длинными острыми ногтями по пряжке ремня. Джессике приходилось хорошо стараться. А перед кем выслуживались Всадницы судьбы, откупая свой дар? Как его здесь теперь звали? «Мистер Герман». Наблюдая, Сангорда нашёл у него так много имён, что не оставалось сомнений в его нечеловечности. Тот, кто может позволить себе дать настолько много, что никогда никто не видел, как он берёт взамен. Ехидный старик с не в меру горящими глазами, которого не приняла большая земля. Эти глаза горели светом Звезды, холодные и яростные, и если человеческие зрачки пугали и отвращали Сэндса, то в эти он мог смотреть, пока тот не обратится в древесный мох. А обратится ли? Нет. Навряд ли. Быть может, они оба пришли из одной темноты? Быть может, он всё это время делал вид, что просто его не узнал? Всё же трус, не безумец, а лжец. Тот, кто сделал вид, что поверил в самовлюблённый бред кучки школьниц об их удивительном даре связи со своими конями. А может, никакого дара вовсе и не было? Может, не было никаких коней судьбы, никаких Всадниц, иначе как объяснить… Нет. Агония, агония одних и тех же мыслей, вывороченных и перемолотых веками, до зелени отравивших его разум и тело настолько, что больше всего он боялся, что за ними ничего не было. Что же ты такое? Звезда. Звезда. Сангорда почти ничего не чувствовал. Всё, к чему прикасались его руки и что прикасалось к нему, было настолько далеко и безлико, как не было даже во снах. Вымазанное слюнями притворно-глупое лицо наводило на него такое отвращение, что проще было просто закрыть глаза, отдаваясь очередной безуспешной попытке заново познать человеческое. Человеческое? Сэндс не уверен был, как ведут себя люди решившие ступить за грань жизни, и уже не в его возрасте было продолжать попытки уточнять. Джессика поднялась с колен и, кажется, была чем-то недовольна. — Я не нравлюсь вам? — Нравишься, — безлико бросил мистер Сэндс. Разговор замер. Джессика что-то выискивала в его лице, он сам же — безотрывно смотрел в высокое окно на темноту. В темноте что-то блестело. Звезда, звезда! Любой звезде положено было сиять с небес далёким великолепием, и ничто не могло так свести с ума любое наделённое рассудком создание, как могла Звезда, оказавшаяся на расстоянии протянутой руки. Не его протянутой руки. — Иди домой. — Уже поздно… Вы меня подвезёте? Мне одной так страшно идти… Не глядя на то, как она гнула спину и строила глазки, мистер Сэндс кивнул, встал с кресла и вышел в сад. Лабиринт облысел и покрылся уродливыми ржавыми проплешинами. Осень была некрасивая; всё вокруг будто не с блаженством уходило на покой, отдыхая от удушливого летнего жара, а этим жаром разом подпалённое превращалось в сухой перегной прямо на ветках. Но ведь любая осень, даже самая некрасивая, это хорошее время для лошади? Остановив машину в привычном месте, где они расставались, он прощался с Джессикой. Перед уходом она поцеловала его в щёку и сказала, что хотела бы видеть его улыбку. Мистер Сэндс почти поверил ей и почти оказался в непроглядной печали муки чужой добротой. Нет. Не в этот раз. Не снова. Какая у неё доброта? А единственный, кто не стал бы мучить его теплом и спокойствием… Радоваться только можно было, что было, что мучить. Снова всё по кругу. Звезда, звезда. Лжец, мудрец, безумец. Жизнь, обманувшая Смерть, или Смерть, обманувшая Жизнь? Шуршание шин о крупный песок тоже было где-то далеко, как во сне, не по-настоящему. Он хлопнул дверью. Дул холодный сырой ветер, который так не любили люди, и звёзды будто собирались мелкой испариной в воздухе, напоминая о чём-то настолько знакомым, что никогда ему не принадлежавшим. И в такие мгновения Сангорда выходил к океану, и отдавал себя ледяным волнам, и отчаянно бросался быть задушенным тем, кому принадлежало его бессмертие, позволять наполнять себя своей сущностью и плакать, не плача, зная, что вместо слёз у него всё равно горькая солёная вода. И только тогда мистер Сэндс позволял себе думать, Что Звезда — это чья-то очень Злая Глупая Шутка.