16
19 октября 2025 г., 18:05
Ева
Мне нужен контроль. Мне нужна дистанция. Мне нужно, чтобы Робин перестала смотреть на меня так, будто я только что вырвала свое сердце из груди и подала ей на серебряном блюдце. — «Мы обсудим это в другом месте», — мой голос звучит спокойно и невыразительно. Именно так, как и хочу. Глаза Робин исследуют мое лицо, но я уже вернула свою маску на место. Встаю и жестом приглашаю Робин следовать за мной, и она тут же послушно идет. Да, она наивная крошка. Хотя, как ни странно, ее мягкость мне скорее мила, чем раздражает. В моем мире наивность приводит к смерти. А в случае с Робин — она заставляет меня хотеть уберечь ее от всех ужасных истин. И это опасное мышление. Я знаю себя, и каждый раз, когда навещаю отца, вспоминаю, что иногда плохие вещи просто случаются, и ничего не можешь сделать, чтобы это остановить. Я веду Робин обратно в Большой зал, в то же время оценивая, насколько сильно я уже проболталась. Судя по всему — с лихвой. Миссис Ковач приводит в порядок несколько экспонатов в Большом зале, когда мы приходим, и останавливается, чтобы быстро поклониться головой. — «Чай», — говорю ей, а потом — «и оставьте нас одних». Она исчезает, как призрак, зная, что не стоит задерживаться, когда я говорю таким тоном. Я устраиваюсь в своем любимом кресле, том же, в котором сидела всего несколько ночей назад, здесь, с Робин. Отсюда мне открывается лучший обзор комнаты, всех выходов, каждого угла. Робин неуверенно стоит на том же ковре, где она разделась по моей команде. Замечаю, как она напрягается. Как задерживает дыхание. Воспоминания о нашем времяпровождении переполняют ее, и что-то в моей груди реагирует без разрешения. Взрыв желания, не имеющий ничего общего с самоконтролем. Опасно, напоминаю себе еще раз. И все же, так соблазнительно. Она помнит каждую деталь. Как я заставила ее трогать себя, а сама смотрела. Как она «разошлась» под моим взглядом. Но также и то, как она смотрела на меня после… Миссис Ковач возвращается с чаем на серебряном подносе, и я аккуратно наливаю его, пока она удаляется из комнаты и закрывает огромные двери, давая понять, что никто не может войти. Робин, наконец, садится и берет чашку дрожащими пальцами. Я отмечаю легкую дрожь, то, как беспокойно она переминается с ноги на ногу. Она снова возбуждена, просто от одной мысли об этом. Прекрасно. Именно то отвлечение, которое мне нужно после тяжелых эмоций утра. Робин нервно теребит чашку, а затем тихо спрашивает: — «Те девушки из деревни… что с ними случилось?» Я приподнимаю бровь и усмехаюсь. — «Ты очень любопытна насчет этих бедняжек». — «Почему ‘бедняжек’?» — упрямо спрашивает она. — «Они были лесбиянками, скрывающими свою ориентацию в деревне, где даже небольшая непохожесть на других считается пороком». — Отпиваю чай, внимательно 'сканируя' ее лицо. — «Я предложила им выход. Немного компании, большую осторожность и достаточно денег, чтобы потом исчезнуть». Робин хмурится. — «Исчезнуть?» — «Новую личность. Новую жизнь в городах, где они могли бы быть самими собой. Они не хотели возвращаться к работе по взвешиванию рыбы и упаковке ее в контейнеры со льдом или ранним подъемам, чтобы печь хлеб каждое утро — и уж точно не к притворству в любви к мужчинам до конца своих дней». — Ставлю чашку и внимательно смотрю на Робин. — «Я предложила им то же, что и тебе, пташка. Достаточно денег, чтобы устроить лучшую жизнь». Я вижу это — проблеск ревности в этих голубых глазах, однако там есть и любопытство. И неохотное понимание. — «Ты…» — Робин колеблется, затем продолжает. — «Ты часто платишь за женскую компанию?» Прямой вопрос. Мне это нравится. — «Да». — Я не смягчаю ответ. — «Это единственный безопасный способ». Ее лицо почти незаметно напрягается. — «Я не притворяюсь, что это романтика, Робин. Я не даю обещаний, которые не могу сдержать. Я плачу. Я наслаждаюсь. Я освобождаю их». — Откидываюсь на спинку кресла, изучая ее реакцию. — «Влюбиться в кого-то — в кого угодно — только подвергнет их опасности. Сохранять отношения на уровне сделки гораздо безопаснее». — Медленно, намеренно блуждаю взглядом по ее телу. — «Так же, как верну тебя в безопасное гнездышко, когда мы закончим». Тем не менее, даже произнося эти слова, я не уверена, что больше в них верю. Робин проникла под мою кожу так, как я не понимаю, не люблю и, кажется, не могу остановить. Мне нужно перевернуть эту «игру». Вернуть контроль. — «А что насчет тебя?» — спрашиваю, ставя чашку с чаем. — «Почему именно ты продала себя на том аукционе?» Робин замирает. На мгновение я думаю, что она не ответит. Затем медленно, тихо, она начинает говорить. О том, как смерть матери означала, что она стала единственной опекуншей своих братьев и сестер. О непосильных долгах. О медицинских счетах сестры и потере медицинской страховки, когда она потеряла одну из своих работ. О том, как с каждым месяцем все больше опаздывала с оплатой аренды. О том, как наблюдала, как ее младшей сестре становится все хуже, а она бессильна ей помочь. О жертвах. Настоящих жертвах. О той любви, которая проникает в самую душу и заставляет выставить себя на аукцион, чтобы незнакомцы могли торговаться за тебя. Она сделала это из любви. Не из-за эго, не из-за жажды власти, даже не из-за выживания. На самом деле нет. Она сделала это из любви. Такая жертва редкость в моем мире. Она чиста. Не запятнана корыстью или амбициями. — «Робин». — Мой голос прозвучал мягче, чем я хотела. Она подняла глаза, синие омуты были темны от воспоминаний о ее бедах. — «Я думаю, это достойно восхищения. То, что ты сделала». Она покраснела. — «Не знаю. Я солгала своей семье — ты же слышала, как я разговаривала с братом в машине сразу после аукциона. Я сказала ему все, что он хотел услышать, чтобы он согласился». — «Ты солгала, потому что любишь их. В этом нет ничего постыдного». — Она пожала плечами и отвела взгляд. — «Ты, наверное, очень по ним скучаешь». Я особо не задумывалась о ее жизни до встречи со мной. Она просто кивнула. — «Ты уверена, что он никогда не проснется?» — спросила она через мгновение. — «Твой отец?» Мне пришлось выдержать паузу, прежде чем ответить. Я не привыкла так открыто говорить о нем. О моем отце. Золтане Новаке, «Звере из Блэклейк», как его прозвали. Так неестественно видеть его лежащим там, неподвижным. — «Врачи говорят, что нет», — наконец ответила я ей. — «Но я изучала все передовые методы лечения. Инвестировала в биотехнологические стартапы. Консультировалась со специалистами в Швейцарии, Японии, Америке. Программы настолько секретные, что официально они вовсе не существуют. Но если он не проснется, то все, что у меня останется, — это месть тому, кто сделал с ним это». Сострадательное выражение лица Робин почти невыносимо, и я сжимаю руки в кулаки на коленях, сдерживая желание сказать что-то, о чем потом пожалею. — «Я возвращаюсь, — осторожно продолжила я, — каждый год. Прослеживаю его путь. В каждый город, где он заключал сделки. Ищу зацепки. Переворачиваю камни. Однажды кто-нибудь заговорит. Кто-нибудь оступится». — «И что потом?» — «Я заставлю их пожалеть о том, что они родились на свет». — Что-то темное и сломленное просочилось в мой голос, когда я услышала, как признаюсь: «Впрочем, даже когда я найду их, даже когда заставлю их кричать и молить о смерти… Он все равно будет для меня потерян. Мой отец ушел навсегда. Я больше никогда не увижу его улыбки. Вот чего мне не хватает больше всего. Его улыбка — она делала все лучше…» Некоторые вещи нельзя исправить, даже с помощью всего моего влияния и денег. Робин протягивает руку, как будто хочет коснуться меня, но потом передумывает. — «Он снова улыбнется тебе», — говорит она с безмолвной убежденностью. — «Я знаю, что улыбнется». Эти слова чуть не сломили меня. Я прикрываю трещину в своей броне насмешкой. — «Пустые надежды ничем не помогут, пташка». — Хотя внутри что-то успокаивается в груди. Я так привыкла к этой боли, что замечаю ее только тогда, когда она утихает. — «Я могу чем-то помочь?» — спрашивает Робин. — «Поддержать тебя, пока я здесь?» Это искренний вопрос. Без условий и ожидания награды. Когда в последний раз кто-то хотел помочь мне, не ожидая ничего взамен? Моя слабость вновь превращается во что-то острое. Что-то знакомое. Безопасное. — «Да», — понижаю голос до того властного тона, от которого у нее перехватывает дыхание. — «Ты можешь сделать то, за что я тебе плачу». Смотрю, как ее лицо сначала бледнеет, а потом краснеет. — «Робин. Раздевайся». Она колеблется — всего мгновение, хотя этого достаточно. Я улавливаю момент, когда она вспоминает, где мы находимся. Что это такое. Что принадлежит мне. Затем она подчиняется. Ставит чашку с чаем и встает, чтобы раздеться дрожащими пальцами. Я с жадностью наблюдаю за каждым ее движением, пытаясь вновь почувствовать себя сильной. Пытаясь подавить интимность, которая не уходит. Правду, которая не уходит. Но что-то не так. Мой обычный холодный контроль кажется недостижимым. Вид кроткого повиновения Робин не заставляет меня чувствовать себя доминирующей — он только заставляет меня чувствовать себя еще более встревоженной. Как будто это я обнажена. Она стоит перед тускло горящим камином, одетая только в кожу и тени, ожидая моего следующего приказа. Красивая. Уязвимая. Моя. И кто же на самом деле владеет кем? — «Хорошая девочка», — бормочу я, но слова звучат грубее, чем я хотела. Жаднее. Более надрывно, чем повелительно. Медленно встаю с кресла, каждое движение направлено на то, чтобы продемонстрировать силу. Тем не менее, внутри я разваливаюсь на части. Кружу вокруг нее, как вокруг добычи, хотя в действительности это я чувствую себя загнанной в ловушку. Кончики моих пальцев едва касаются ее плеча, когда я двигаюсь за ее спиной, и чувствую, как она вздрагивает. Эта реакция пронзает меня насквозь — не мое эго, а что-то более глубокое. Что-то, что жаждет ее покорности не потому, что это делает меня сильной, а потому, что это заставляет меня чувствовать себя… Живой. — «Наклонись над спинкой дивана». — Мой голос едва слышен, но в этом приказе есть что-то отчаянное. Хочу забыть все, кроме звука, который она издает, когда я прикасаюсь к ней. И когда она подчиняется, я с ужасающей ясностью осознаю, что больше не я здесь главная. Робин сделала со мной то, чего не удавалось ни одному из моих врагов. Она заставила меня захотеть бросить оружие и сдаться.
