Что-то металлическое под рубашкой

Тайлер не любил осень. Слишком много воспоминаний, запах мокрой листвы раздражал, а в воздухе витал налёт тоски, который цеплялся к коже хуже, чем кофейный осадок в кружке после ночной смены. Он снова работал в кафе. Другом это не назовешь, но жизнь не предложила ничего лучше после того, как его «вылечили». Слово звучало, как насмешка. Когда в дверях снова зазвенел колокольчик, он не сразу поднял взгляд. — Добро пожаловать, — буркнул он на автомате. — Не так сильно по мне скучал, Галпин? Этот голос он узнал бы даже в темноте. Сухой, чуть хриплый, с почти ленивой издевкой — Пагсли Аддамс. — Что ты тут делаешь? — Тайлер оторвался от кофемашины и уставился на него. — Академия закрылась? Или решил прогулять смерть на пару дней? Пагсли усмехнулся, сбросил капюшон. Постригся — коротко. На нём была тёмно-синяя рубашка, расстёгнутая чуть глубже нормы, и чёрные брюки, как будто он только что сошёл с подиума депрессивной коллекции от Prada. Гомесова парода. Но что-то было не так. Тайлер хмурится. Глаза опускаются на его грудь. Под тканью — легкий рельеф… кольца? Что за... — Ты нацепил на себя железо или новое орудие пыток у твоей сестрёнки? — Тайлер щурится. — Это… пирсинг? Пагсли будто ждал этой реакции. Он лениво откидывает рубашку в стороны, не раздеваясь полностью — только чуть-чуть, чтобы Тайлер увидел. Серебро. На сосках. Кошмар вампира, но не для Хайда. Два кольца, аккуратных, холодных, идеальных. Тайлер не сразу отвечает. Он просто… смотрит. Дольше, чем должен. — Скучно стало. Решил проверить, каково это — чувствовать что-то, кроме вечного разочарования, — отвечает Пагсли, пожимая плечами. — И боль помогает. Иногда. Тайлер чувствует, как по позвоночнику проходит неприятный, но возбуждающий холодок. На автомате протирает барную стойку. — И как? — спрашивает он, пытаясь скрыть, что голос стал чуть ниже. — Зависит от того, кто прикасается, — отвечает Пагсли так буднично, что от этого становится ещё хуже. Или лучше. _________________________________________ Они сидят в подсобке. Почему-то. Пагсли сказал, что хочет "уединения от нормальных людей", Тайлер согласился — по привычке. Он подаёт ему кофе, черный как его прогнившая душа с каплей меда, но лучше бы яда думается Галпину. Аддамс пьёт медленно, и взгляд его скользит по губам Тайлера так, будто он пробует что-то более крепкое, чем эспрессо. — И кто был первым, кто увидел твой… апгрейд? — спрашивает Тайлер, прислонившись к стене, стараясь казаться безразличным. — Думаешь, ты? — усмехается Пагсли. — Прости, но моя грудь видела больше врачей, чем любовников. — Это прозвучало одновременно трагично и возбуждающе. Пауза. Галпин вдруг понимает, что его действительно волнует этот пирсинг. Не просто эстетически. Не как «прикол». Это… Он хочет коснуться. Проверить. Убедиться, что младший Аддамс не врёт. Что боль — это то, что возбуждает не только его самого. — Ты всё ещё псих, Галпин и я вижу эту дикость в твоих глазах, — говорит Пагсли вдруг, будто читая мысли. — А ты — маленький мазохист с фетишем на контроль, — парирует Тайлер. — Тебе нравятся такие? И я уже давно не маленький. — Мне нравится, когда кто-то знает, чего хочет. Молчание. Глаза в глаза. Аддамс облизывает губы и растягивает своих пухлые губы в опьяняющей улыбке. — Хочешь потрогать и узнать как искозиться мое подлое лицо? Вопрос в воздухе, как электричество. Тайлер не отвечает. Но и не отводит глаз. Пагсли подходит ближе. Берёт руку Тайлера и, медленно, не отрывая взгляда, подносит её к груди. Он прекрасно знает, что будь сын покойного шерифа против не сносить ему головы. Ткань тонкая, шелковая. Кольцо — холодное. Сосок под ним твёрдый. — Если сделаешь больно, я не обижусь, — шепчет Пагсли. — Только предупреди заранее и не сильно увлекайся. Галпин вжимает пальцы сильнее, почти не дышит. Пагсли выдыхает — коротко, едва слышно. Чёрт. Это было плохой идеей. Потому что теперь он не хочет останавливаться.