Возьми меня, цензор

Летящей походкой Елизавета Андреевна шла по коридорам Третьего отделения, вдоволь наслаждаясь и посылаемыми ей взглядами, и покорной вежливостью, с которой заблаговременно открывались все двери и сыпались нижайшие поклоны. В том ли причина, что она жена начальника, или что даже в зрелые годы сохранила былую стать и красоту? В рабочем кабинете супруга графиня Бенкендорф бывала редко. Единственное исключение — если по фамильной рассеянности Александр Христофорович забыл дома настолько важные и секретные бумаги, что слугу посылать если не рискованно, то хотя бы стыдно, и генеральша вынуждена ехать сама, лично. Но сегодня её привели в канцелярию не бумаги. — Елизавета Андреевна, — почтительно поклонился мужнин адъютант, щупленький мальчик, сменивший ударившегося в музыку Львова. Ах, и щупленькие они пошли — адъютанты… — Его Сиятельство уехали в Зимний. А то она не знает. — Подожду в кабинете, — бросила Елизавета Андреевна с тенью надменности, чтобы отвадить у мальчишки всякое желание заглядывать или даже стучаться в кабинет высокого начальства. — Я бы мог… Она удивлённо вскинула брови. Адъютант неприкрыто косился на общегенеральский мундир супруга в её руках — вещицу, надеваемую в те редкие минуты, когда в голубом жандармском не хотелось смущать неуравновешенную публику — и имел виды передать графу лично в руки. — Сама передам, — процедила Елизавета Андреевна и захлопнула двери кабинета. Всё в рамках приличий. Он — неверный муж, но она — верная жена. В порочных связях не замечена, интриги не плетёт, большую часть великосветских дам на дух не переносит. Когда надо — служит Александру глазами и ушами. Но, благо, её он редко донимает особыми поручениями. За отчима в основном Эли отдувается. Оценив рабочую обстановку, Елизавета Андреевна горестно вздохнула. М-да… По столу разбросаны бумаги, перья, на книгах пыль — как только допустили? И что, что засиделся над макулатурой, чуть не забыл об аудиенции у Императора и собирался впопыхах — это кабинет начальника Третьего отделения эс-е-и-вэ-ка и шефа отдельного корпуса жандармов! Такой чередой они тут все задохнутся. Что поделать, слугами она займётся позже. Сегодня особая задача. Аккуратно расставив перья по местам и сложив книги в один угол, Елизавета Андреевна освободила большую часть рабочего пространства и легла. Рост у неё был гренадерский — супруг при знакомстве оценил — поэтому пришлось чуть сложиться, поджать коленочки. Странная поза. В одежде так не лежат. Холодно, конечно. Хотя… Не без труда в одиночку одолев шнуровку корсета, она стянула платье и осталась в одних чулках. Грудь прикрыл мужнин мундир с красовавшимся «Владимиром» за Голландию. Когда-то благоверный возмущался, что за сей подвиг начальство его не поблагодарило как следует, а напихало по самые уши за самовольство, да и орден спустило только через год — сейчас думаешь, было ведь время… В коридоре послышались заветные шаги. Заняв неудобную, но самую выгодную позицию, Елизавета Андреевна набрала воздуха в грудь, чтобы по команде распустить белокурые локоны и с придыханием выдохнуть: — Возьми меня, цензор… Но прежде, чем она окинула страстным взором вошедшего, послышался звук падающего тела. Почти как в первую встречу. *** Из Зимнего он возвращался мрачнее тучи. Конечно, лучше вся тяжесть императорского гнева падёт на него, чем на особу неподготовленную и мало провинившуюся. Он — стоик, за других — не ручался. Слишком велик риск не рассчитать последствия. Но иногда чаша Бенкендорфова терпения полнела до той степени, что он и сам готов был лить остатки на собственных подчинённых, те — на своих, и далее, далее, далее… Пока всю Россию не поставят на уши. Никс вновь изволил гневаться на чиновничество. Казалось, давно привык: сословие гадкое, мелочное, их как военных к стенке не приставишь и к чести не взовёшь. Бди да бди, что б не воровали. Ан нет. Стабильно раз в месяц Его Императорское выходило из себя и обрушивало всю полноту венценосной ярости на того, кто о злодеяниях с той же стабильностью Ему и докладывал. Таков путь Бенкендорфа — подставлять щёки, пока окончательно не отобьют морду. В связи со всем вышеуказанным малочисленному составу Третьего отделения на глаза начальства не советовалось показываться хотя бы конца рабочего дня. Наученные горьким опытом, молодые офицеры и цензоры прятались по кабинетам, с театральным запалом создавая имитацию бурной деятельности. Но сегодня что-то было не так: непонятная возня, странные переглядывания. Совсем охамели… Беспринципной походкой Бенкендорф шёл прямо к своему кабинету, намереваясь от души хлопнуть дверью и побросать на пол пару ненужных бумаг. Уже в конце коридора его догнал голос мальчишки-адъютанта: — Александр Христофрович, там к Вам… Поздно. Рывком распахнув дверь, он уставился на невиданную доселе картину. — Возьми меня, цензор, — елейно пропела та, чей лик из года в год продолжал являться во снах. Нет, женщины всегда раздвигали перед ним ноги. И даже на его столе. Но Елизавета Андреевна… Достойнейшая из женщин… В общегенеральском мундире! Из уст вылетело сдавленное кряхтение, мигом переросшее в истерический смех. Но не успел Бенкендорф заржать, как припадочный, в голос, в ушах зазвенело, а по голове словно заехали чугунным котелком. И наступила кромешная тьма. *** — Ирод!!! Я подумала, тебя удар шарахнул!!! — Ч-чуть не шарахнул, — пробормотал, заикаясь, Бенкендорф. Кажется, сейчас он пребывал в горизонтальном положении на собственном диване, склонив голову на колени благоверной супруги. Как она его только подняла? И с каких пор он вообще заикается?! — Горе ты моё… — Мгм. Оказия. Кто ж знал, что до ручки его доведут не Никс, капризы дочерей и внучек, проблемы Воронцова, интриги Карлика Носа, самодурство Чернышёва и даже не назойливые литераторы, а достойнейшая и целомудренная из женщин. — Как ты, легче? — заботливо спросила жена, целуя в лоб. — Легче… Ты только объясни, что это было? Молчание. — Лизавета Андреевна, ты ведь мать! Бабушка! — И ты хорош, дедушка! Думаешь, я не знаю про твоих актрис? Пыталась спасти таинство нашего брака… — Падением нравов? Какая горькая ирония. Он хранит покой и порядок великой Империи, а в собственной личной жизни царит какой-то вечный хаос и раздрай. Сам виноват, извёл жену ревностью — едет среди бела дня на службу, да ещё и в мундире… А если б не он зашёл? А она тут в чём мать родила? — Что ж нам с тобой делать… — Приказывай. Бенкендорф обречённо вздохнул. Закон и порядок должны быть превыше всего. И если они с Государем обрамили чугуном каждый аспект будней и праздников Всероссийской Империи — бывать такому и в собственном браке. До востребования. — Раз уж я цензор… — Так. — Ввожу цензуру на… вот на это. Только консервативные и богоугодные плотские утехи в специально установленные законом часы. — Это какие? — ехидно улыбнулась Елизавета Андреевна. — От заката и до рассвета включительно. И только в установленном месте и в установленных позах. — Но на мне будет мундир. — Schrecklich! Das hätte ich von Ihnen nicht erwartet… Договорились. Он ведь знал, на что шёл, когда женился на казачке. С ней спорить бесполезно. Её с детства приучили терпеть, чтобы стать генеральшей. Стала. Пятеро детей, двое племянников, восемь внуков. И плотский фетишизм на старости лет. — А ежели мы представим, что сейчас находимся не в Петербурге, а где-нибудь в далёкой Сибири, где темнеет рано… — Лиза! Кандалов нам только не хватало! Она засмеялась в голос. Обхватила его лицо ладонями. И прошептала вкрадчиво, выделяя каждое слово: — Возьми меня, следователь…