Perseverance

В жизни у Михаила было много неприятных разговоров. Были начальники-самодуры, были дураки-подчинённые. Были те, кто портил жизнь, не будучи связан формальными обязательствами. Но, казалось, впервые он настолько безнадёжно бьётся головой в совершенно глухую стену, и нет никакого шанса из этого плена выбраться. Комендант портового карантина почуял себя не иначе османским султаном. — Я генерал-губернатор Новороссии и наместник Бессарабии граф Воронцов. Завтра у меня назначена аудиенция у Государя. — А мне без разницы, графья вы, не графья. Правила тут для всех едины. Ежели хотите в Петербург — сидите три недели в карантине. — Послушайте, Государь не будет ждать меня три не… — Нет, это Вы послушайте! Сейчас я Вас отпущу, завтра ещё троих, а послезавтра все подохнем от заразы. — Холера ушла из Петербурга! — А вы хотите, чтобы пришла? Лиза успокаивающе взяла мужа за руку. Им ли не знать, что это? Сколько жертв в Новороссии было? А чумной бунт в Севастополе? И то не было такого произвола и сумасшествия. А ситуация и впрямь не располагала. Государь графа Воронцова не любит. Держит на вытянутой руке. Умом не понимает, как он столько лет связан крепчайшей дружбой с его приближённым. И такую задержку — пусть и по самой уважительной причине — простит, но запомнит. Посему Михаил решился на самый отчаянный шаг — истребовал бумагу, написал записку своим привычным кривым почерком и произнёс в приказном тоне как старший по званию: — Это письмо должно быть немедленно доставлено шефу жандармов генералу-адъютанту Бенкендорфу. — Да хоть папе римскому. Комендант не удостоил его и взглядом, продолжая имитировать бурную рабочую деятельность. — Я повторяю свою просьбу, — отчеканил Воронцов. — Вы генералу Бенкендорфу кем приходитесь? Михаил от такого вопроса опешил: что значит «кем»? Его какое дело?.. А когда отошёл от шока, выпалил: — Другом. Сослуживцем. А когда-то и начальством! — Вот у меня в день человек по двадцать таких друзей генерала Бенкендорфа. И знаете, что я вам скажу? Ни один ещё крепость до конца карантина не покидал. Только вперёд ногами. И молитесь, что б не от холеры. Он сгорал не от злости — от стыда. За спиной стоят жена и дети, вынужденные молча терпеть этот позор, а он никак не может пресечь их унижения. Единственная надежда — комендант смилостивится и направит письмо в канцелярию Третьего отделения. Бенкендорф настойчив. Он их вытащит, чего бы это ему ни стоило. Измором крепость возьмёт, но вытащит.

***

Их заперли в скромно обставленной комнатушке, скорее напоминающей казематы Петропавловки, чем английский отель. В первых Михаил не был ни разу, во вторых — регулярно, и сравнение провёл интуитивно, на уровне первичных инстинктов. Они бездумно сидели здесь уже сутки и ждали непонятно чего. Известий о новой эпидемии? Освобождения? С каждым часом надежды на чудо таяли, а тревога мёртвым цветком распускалась в сердце. Лиза не находила себе места и металась из угла в угол, считая секунды: шаг, второй, третий… Раздался стук в дверь. Супруги обречённо переглянулись. Холера так холера… — Открыто, — ровным тоном произнес Михаил, не отводя взгляда от жены. Её глаза в миг стали стеклянными, а губы едва заметно подрагивали. Приготовились услышать худшее. Мгновение, и дверь отворилась: на пороге возник замотанный в тряпки мужчина, размахивающий гербовой бумагой. — Вечно вы в какие-то неприятности попадаете! У Михаила отлегло.

***

Спускаясь по обветшалой лестнице-мечте костоправа, Воронцов уже не проклинал хлипкие деревяшки, норовящие унести их в глубины преисподней, а давил ироничный смешок. Как же admirably будет умереть такой нелепой смертью! А ведь они с Бенкендорфом уже не мальчишки. Чудо, что выжили на Кавказе — так помрут, свалившись с крутой лестницы в холерном карантине. Два полных генерала. Уважаемые люди. — Не знаю как вы, но я собираюсь выбраться отсюда поскорее! — едва разборчиво произнёс Бенкендорф из-под своих тряпок. Он нёс на руках одного Семёна, и от того двигался проворнее — у самого Михаила в одной руке была дочь, другой он придерживал жену. — Нет уж, насиделись. Соня крепко сжимала его за шею и прятала в мундир заспанное лицо. Бежали, бежали на Туманный Альбион от всех бед и болезней, похоронили четверых — нет, настигло в столице. Михаил уже не знал, как молиться: хоть бы и в правду не было заболевших! Ещё одной потери они не вынесут. — У тебя не будет проблем из-за нас? — спросила Лиза, когда карета уже везла их из порта в центр столицы. — Вопрос риторический, ЛизаветКсаверьна. Ты бы хотела остаться с детьми в рассаднике этой дряни? Михаил не сдержал задумчивой улыбки. Сомневался ли он хоть на мгновение, что Бенкендорф оставит их в беде? Может быть. Законы для всех равны. А сомневался ли он хоть на мгновение, что Бенкендорф самолично прилетит вызволять их из заточения? Разумеется, нет. Крепости он брал измором. То есть, настойчивостью.

***

— Вы не волнуйтесь, что у вас дом пустой. Я перед тем, как ехать, к себе послал, так что ЛизаветАндревна как раз распорядится на стол накрыть. — Хочешь, верь — последнее, о чём сейчас думаю, так о еде. — Брось, — махнул рукой Бенкендорф. — Зря что ли мы соседи? Да и малютки ваши устали с дороги. Сколько вы плыли? — Сутки до Гамбурга, потом Травемюнде… — перечисляла Лиза. — Итого неделя. — И ещё день в этом чумном бараке. Осмотрелся — там день за месяц. Чёрт бы побрал этого коменданта! Ну видишь, что перед тобой уважаемые люди — напиши начальству! — Я думал, в Петербурге уже спокойно, — покачал головой Михаил. — Спокойно. Относительно. Это ты Севастополь засадил по домам и запер на ключ — а попробуй засади столицу. Сразу бунт. В лекарей камнями кидали, пока Государь на Сенную не выехал… — Хочешь сказать, и в тебя попало? — Попало, — буркнул Бенкендорф. — Неучи. Думали, поляки их травят. Только когда умер Константин Павлович и Петербург начал тонуть в гробах, поняли, что зараза страшная, и лечиться надо, а не палками врачей бить. Совсем с ума посходили. — Ладно, чёрт с холерой, — перевёл тему Воронцов. — Как дома? — Биби на сносях, Еленка первенца ждут. — Так ты, Шурочка, скоро трижды дед, — улыбнулась Лиза. Бенкендорф вздохнул. У самого не укладывалось: недавно же с Мишелем Гянджу брали… А скоро младших замуж выдавать. — А, главное! Чуть не забыл. Позвольте похвастаться! — Ну? — Я теперь вам ровня! Воронцовы переглянулись. До Михаила дошло не сразу, и он уставился на товарища непонимающим взором. — Государь готовит указ о пожаловании мне графского титула. — Ты всегда был нам ровней, — поправил Михаил. — Но я всё равно тебя поздравляю. — Вот именно на это Государь и рассчитывал, — усмехнулся Бенкендорф. — Твоё тлетворное влияние будет сопровождать моих потомков вечность. Вот у вас девиз на каком языке? На латинском. У других — на немецком, на французском… — Только не говори, что твой будет на английском, — расплылся в ехидной улыбке Воронцов. — Вот и скажу… Не смешно, между прочим! Я по-вашему не умею! Я даже не знаю, как оно переводится! Михаил едва сдерживал смех. Карета летела к Малой Морской, на каждой кочке подпрыгивали сидевшие у него на коленях дети, Лиза пыталась незаметно толкнуть его в бок — а он от души смеялся от комичности ситуации, сложившейся в последние два дня. Начиная от карантина и заканчивая графом Бенкендорфом с английским девизом. Чудны дела твои, Господи! — Так что за девиз? — спросила Лиза. — Миша тебе сейчас переведёт. — Переведу, куда денусь. Бенкендорф кашлянул и вытащил из кармана листок. Видимо, его чудесная память на имена и события, распространявшаяся на всех людей мира за исключением своей фамилии, теперь касалась и собственного титула. — Пер… Перс… Преферанс какой-то. Прочитай лучше ты. Воронцов взял у него из рук бумагу и едва сдержался очередной смешок. Государь, может, и ткнул порфирородным пальцем в небо, да попал куда надо. Зачастую семейные девизы, даруемые свыше, описывали главные из присущих людям качества. Девиз Воронцовых, «Semper Immota Fides» — «Вечно непоколебимая верность» был дан Елизаветой Петровной, и вот уже почти столетие потомки ему неуклонно следовали. Про самого Михаила говорили, что он либерал и не в фаворе у Государя, только ничего священнее служения своему монарху у него в жизни не было. И эту мысль он прививал сыну. Верность Отчизне, Государю, скромность, благородство, честность — вот черты, без которых невозможен русский дворянин. В ситуации же с любимым Бенкендорфом всё было ещё прозаичнее. — Ну что там? — спросил он с живым интересом. — «Perseverance», — улыбнулся Воронцов. — «Настойчивость».