"просто друзья" не трахаются тут и там

      Антон точно не может сказать, когда всё это началось.       Вот уже почти год Арсений упорно настаивает на том, что они просто друзья. Антон же с этим категорически не согласен — ведь "просто друзья", по его скромному мнению, не трахаются тут и там. Арсений это заявление кроет козырной (в его понимании) фразой, что дружбу сексом не испортишь, как невозможно испортить мороженое, полив его сверху шоколадом или ягодным сиропом. Антон же в ответ на это лишь цокает, отмахивается и, сдавшись почти без боя, называет его "невозможным", потому что, во-первых — это объективно так, а во-вторых — спорить с Арсом занятие априори пустое и неблагодарное. И Антону в сложившейся ситуации остаётся лишь одно — тихонько надеяться, что этот строптивый гусь когда-нибудь созреет до того, чтобы наконец-то признать простую очевидную истину — всё, что между ними происходит, называется одним страшным взрослым словом — отношения.       Хотелось бы, конечно, чтобы до Арсения это дошло как можно быстрее. Хотелось бы... но пока нет такой возможности.       Но Антон готов ждать.       Он любит. Да, вот так просто и прозаично, безоговорочно и основательно любит этого непозволительного человека. И в чувстве этом сидит давно и по самые уши. И было же уже миллиард возможностей признаться, но Антон словно нарочно тянет резину. Точнее, не так. Антон прекрасно понимает, что если раскроет свои карты, то весь тот образ, над которым так трясётся и которым так дорожит Арс — свободного, сильного, дерзкого, сучливого мужчины – может просто рассыпаться в прах. Такая откровенность способна спугнуть его или, не дай бог, полностью сломать их и без того странное хрупкое взаимодействие. Антон ни в коем случае не может этого допустить. Потому он не давит, не говорит о своей любви напрямую, а старается подвести к этому плавно и совершенно ненавязчиво. Арсений же тот ещё господин положения — вечно всё держит под контролем и на коротком поводке, в том числе чужие — что уж говорить про свои — чувства и эмоции.       Но только не сейчас. Сейчас от показушно-гордого Арса не осталось и следа. Сейчас он, полностью обнажённый, сидит на Антоне, грациозно пружиня вверх-вниз и сжимая бёдрами его ноги. Такой до умопомрачения податливый и горячий, словно разогретый в ладошках пластилин. Такой нежный и открытый, что голову кружит от бьющих по рецепторам контрастов, как от бутылки виски на голодный желудок. Он выгибается так, будто в его теле вообще не осталось костей, дышит часто и жарко, голову назад запрокидывает сильно, сглатывает судорожно, дёргая в такт острым кадыком, и стонет, стонет, стонет, самозабвенно закатывая глаза.       Мокрая челка прилипла к его лбу. Антон аккуратно убирает её двумя пальцами, откидывая назад, дует прохладой на влажную кожу, ловит в ответ на это дрожащую улыбку и продолжает жадно фиксировать каждый вздох из распахнутых алых губ — искусанных и припухших от частых поцелуев.       Антон с ума сходит от этой картинки. Он запоминает происходящее отдельными кадрами, чтобы потом пересматривать их, словно фотоальбом. Это ему на будущее, на ближайшие недели, когда Арсений упорно будет делать вид, что ничего между ними не было, и избегать даже малейшего упоминания о случившемся. А эти моменты, что так предусмотрительно и бережно сохранил в памяти Антон, будут напоминать ему о том, что это вовсе не игра его больного влюбленного воображения, что это не сны при температуре тридцать девять, что всё это было с ними взаправду — горячо, восхитительно, страстно.       Это всё было. И ещё повторится не раз.       Арсений же потом сам придёт обратно, как это и происходит обычно. Когда осознает, что угрозы нет и никто не собирается уличать его в развратности, доступности или излишней откровенности. Он первым вопьётся губами в чужие губы, яро набросившись сверху, словно оголодавший дикий зверь. А на довольную ухмылку Антона и его "я тоже скучал, Арс" бросит привычно-короткое и уже неотъемлемо-родное — "ой, заткнись, Шаст".       И Антон за столько месяцев уже даже привык к характеру этому невыносимому, к побегам этим странным, к манерам нахально-сучьим. А вот к тому, что происходит сейчас — не привыкнет, похоже, никогда.       Антон гладит ладонью взмокшую гибкую поясницу, мягко помогая держать темп и равновесие, когда Арса на очередной фрикции ведёт в сторону — то ли от количества выпитого вина, то ли от головокружительности момента. Он чувствует своими ногами, как дрожат его бёдра, видит, как тот снова и снова облизывает пересохшие губы, как жмурится и вскидывает вверх тонкие брови, словно о чем-то размышляя, словно решая в голове сложную арифметическую задачку, которая никак ему не даётся.       Сам Антон вообще ни о чем и ни о ком не может думать, кроме как о человеке напротив. Его натурально ведёт от такого Арсения — мягкого, чувственного, открытого и, что не мало важно, беспрекословно доверяющего ему, Антону. Редко когда тому удаётся отпустить контроль, снять с себя ответственность, расслабиться и отдаться в руки другому человеку. Точнее сказать, такого вообще никогда не происходит. Кроме тех случаев, когда Антон до мышиного писка втрахивает его в матрас. Или неистово вылизывает его в коленно-локтевой. Или как сейчас — ловит губами судорожные вдохи и выдохи, помогая Арсению довести себя до полуобморочного состояния.       Получается, такое всё-таки происходит. И даже несмотря на то, что Арсений никогда не говорит о своих чувствах, то непоколебимое доверие, с которым он из раза в раз открывается в сексе, значит для Антона гораздо больше любых громких признаний.       Гораздо. Больше. Факт.       Антон обожает Арса каждой клеточкой своего тела. Он бы вечность смотрел на перемотке, как тот краснеет в процессе щеками — не то от смущения, не то от возбуждения, не то от всего этого сразу — Антону так красиво , что словами не передать. Ему до щемящего трепета в груди нравится, как дрожат арсовы ресницы, когда член или пальцы так точно попадают по набухшему комочку нервов, пуская волны наслаждения по телу; как он сладко стонет, выдыхая наружу удовольствие — сначала тихонько, на полутонах, заглушая рот подушкой или ладонью, потом — по нарастающей, громко, несдержанно, всё чаще срываясь на рваные пошлые всхлипы; как в процессе ласкает пальцами свои соски и прикусывает губы в экстазе; как берет в рот по самые яйца и смотрит при этом в глаза, щекоча этим своим взглядом блядским душу и выворачивая нутро наизнанку...       Всё это слишком интимно, трепетно, сладко. Антон пожирает пружинящее тело глазами, а в груди то самое невысказанное признание неистово рвётся наружу, подкатывая к горлу горящим огненным шаром.       Арсений в реальность возвращает резко — пальцами одной руки впивается Антону в бедро, а пальцами другой — царапает левую лопатку, будто выскребая на ней SOS азбукой Морзе. Антон считывает сигнал моментально — Арсений явно выдохся, постепенно обмякая в его руках — и тут же по-рыцарски принимает инициативу на себя: мажет языком по бесконечной солёной шее, шепчет на ушко что-то про красоту и ахуенность,  притягивает к себе вплотную разгоряченное тело, позволяя тому расслабиться и уткнуться лбом в подставленное плечо.       Арсений дрожит, цепляясь обессиленными руками за Антона, просит резче, просит не останавливаться, лепечет губами непослушными, что уже, вот-вот, сейчас, чуть-чуть. И это звучит так умоляюще-жарко, почти надрывно, что хочется бросить всё, о чем он просит, к его ногам, позволив Арсу наконец-то кончить, и следом излиться в него самому. До последней капли.       Но Антон медлит.       Он знает, что, как только они восстановят дыхание после оргазма, этот жулик вновь спрячется от него за невидимыми воротами. Отведёт глаза, убежит в душ, а оттуда — прыгнет сразу в такси, бросив на прощание что-нибудь банальное, типа "ну, увидимся, Шаст".       Антон так не хочет.       Антону такое уже поперёк горла.       Он сейчас стопорит Арсения изо всех сил — не даёт разогнаться, хоть и понимает, что сам уже на грани. Продолжает дразнить — наверное, больше себя, — входит медленно, с чувством, с толком, подолгу задерживаясь внутри — там так потрясающе туго и жарко, что хочется волчонком выть на луну.       Антон не готов отпустить, не готов расстаться. Он объятия эти терять не хочет. И запах арсовой кожи на себе — тоже.       Дерзкий план моментально вспыхивает в затуманенном мозгу. Антон знает, что так делать нельзя, но Арсений со своим характером лисьим не оставляет ему выбора, кроме как прибегнуть к позорной низкой манипуляции — и вот уже его изначальная установка "быть ненавязчивым в отношениях с Арсом" катится колбаской в далёкие-далёкие ебеня.       И на очередное пылкое "возьми меня, прошу, глубже, ещё" Антон жарко шепчет в ответ, особо ни на что не надеясь:       — Я возьму тебя настолько глубоко, насколько ты этого хочешь, но только пообещай мне, что сегодня ты останешься у меня, — и тут же входит до упора, фиксируя ладонью суетливую поясницу. Арсений громко охает и больно прикусывает его плечо, сотрясаясь мелкой дрожью всем телом.       — Шаааст, прошу-у-у... — умоляюще тянет он, пытаясь продолжить двигаться, но сильная рука удерживает его в одном положении, блокируя любые попытки сдвинуться хотя бы на миллиметр.       — Просто ответь — да или нет, Арс.       Арсений хнычет, продолжая зубами теребить кожу.       — Пож-жалуйста... — жалобно просит он.       — Да или нет? — настаивает Антон, не обращая внимания на боль. И, по-прежнему крепко прижимая к себе Арсения, слегка дёргает бёдрами вверх, на что тот звонко всхлипывает, сильнее впиваясь клыками в саднящее плечо.       Прозвучавшее хриплое и сдавленное, словно далёкое эхо, "да" кажется Антону чем-то нереальным, на грани с галлюцинацией, и он тут же поспешно переспрашивает, совершенно не веря своим ушам:       — Да? Ты сказал да?       — Да, да, да, Шаст... — сипит обессленный Арс, — а теперь, будь добр, выеби меня, как и обещал, иначе, богом клянусь, я втащу тебе так, что мало не покажется...       Голову обносит, дыхание замирает, Антон не верит своим ушам — кажется, он умер и попал в рай. Но ему хватает буквально пары секунд и недовольного "эй!", чтобы снова прийти в себя и спуститься с небес на землю.       Он перехватывает Арсения двумя руками за талию, держит как никогда  крепко, впивается пальцами в горячую кожу и начинает ритмично насаживать его сверху — быстро, резко, глубоко, как тот просил.       Слегка переживая —не борщит ли с жёсткостью, не делает ли больно, — Антон внимательно вглядывается в лицо Арсения, пытаясь считать его эмоции. А тот лишь хмурится и хрипит, будто заевшая пластинка, "да, да, да", бессовестно наполняя комнату пошлыми хлюпающими звуками — никакой боли и дискомфорта, лишь исступлённо желание и жажда удовольствия.       Когда длинные тонкие пальцы тянутся к изнывающему подёргивающемуся члену, Антон перехватывает их навесу, заводит руку за спину и прерывисто шепчет на ухо:       — Не-а. Сегодня кончаешь сам.       Арсений на такое заявление раздражённо пыхтит, пытаясь вырваться. И даже как будто бы начинает возмущаться, но на очередном сильном толчке лишь тоненько скулит и тут же сдаётся, повинуясь крепким рукам и твёрдому члену, так потрясающе правильно распирающему его изнутри.       Он настежь и дотла.       Беспорядочно дрыгаясь на Антоне, будто загнанный зверь, Арсений издает лишь нечленораздельные хриплые звуки, и заполошно дышит, стискивая бёдра и сотрясаясь в предоргазменных пронзительных конвульсиях. После нескольких особенно глубоких фрикций он напрягается всем телом, словно натянутая струна, жмурит глаза свои мощно, на члене сжимается из последних сил и громко кончает в унисон с Антоном, толчками изливаясь на чужой живот. Совершенно обессиленный и опустошенный, он падает ничком на вздымающуюся широкую грудь, растягивая свои тонкие губы в слабой дрожащей улыбке.       Антон подхватывает обмякшее тело, обвивает его руками, сильнее прижимая к себе — будто опасаясь, что Арсений может в любой момент рвануть и слинять куда глаза глядят, — и валится вместе с ним спиной на кровать.       — Арс, ты как? В порядке? — спрашивает он, пытаясь отдышаться, и запускает пальцы в спутанные черные волосы, ласково поглаживая и чуть оттягивая их.       — Какой же ты хитрожопый, Шаст, — еле слышно хрипит разомлевший Арсений, пытаясь поднять голову, но сил не осталось даже на это простое действо, — сегодня ты низко пал в моих глазах. Ниже плинтуса, Ша-аст.       — Как-нибудь переживу, — отзывается Антон, подтягиваясь и чмокая Арса в мокрый висок, — ты правда останешься?       — Я же пообещал.       — Ты делаешь это только из-за обещания?       — Не задавай вопросы, на которые не хочешь знать ответы.       — А если я хочу знать ответы?       Арсений тяжело вздыхает. И Антон уверен — нет, он точно знает, — что тот сейчас борется с непреодолимым желанием ответить ему что-то гаденькое и едкое — что-то саркастически-колкое, что-то в его стиле.       Но, помолчав с минуту, Арсений лишь удобнее устраивается сверху, неуверенно переплетает их пальцы и, не поднимая головы, тихонько бурчит себе под нос, будто надеясь, что Антон не обратит внимание на сказанное:       — Нет, Шаст, не только поэтому...       А Антона словно ток прошибает насквозь — вопреки чужому ожиданию он всё прекрасно слышит и, кажется, начинает что-то понимать про себя, когда сухую ладошку обжигает столь желанное, нужное и — о, боже! — как будто бы робкое прикосновение.       Он открывает рот, чтобы задать ещё парочку уточняющих вопросов на счёт происходящего между ними, но тут же поспешно закрывает его, решив, что на сегодня с Арса достаточно. Тот и так в одном предложении вывалил ему свою годовую норму откровений — не стоит продолжать давить, ни к чему хорошему это не приведёт. А Арсений, видимо, посчитав по повисшему молчанию, что неприятный допрос на сегодня окончен, облегчённо выдохнул и расслабил плечи, позволив себе окончательно растечься довольной лужицей.       И Антон выдыхает следом— главное же, что Арсений не вскакивает после секса, будто ужаленный в попу, и не сбегает от него, сверкая пятками и забыв надеть трусы — а это уже всем прогрессам прогресс. Это уже ого-го.       Разглядывая лежащего на нём — в кои-то веки спокойного и умиротворённого — Арса, Антон думает, что, похоже, пора начинать писать мемуары под названием "Как приручить дракона" — к своему, кажется, он всё таки нашёл подход спустя почти год этой их странной "просто дружбы".        И с широкой улыбкой на губах он нежно баюкает этот заветный момент в своём сердце, не желая ни при каких условиях ослаблять объятия.       А ещё мысленно молится всем богам, какие только приходят на ум, беспалевно скрещивая за арсовой спиной пальцы свободной руки, и жмурит изо всех сил глаза, будто загадывая самое заветное желание под бой курантов — пожалуйста, пусть всё получится, пожалуйста, пусть всё получится, пожалуйста, пусть всё получится.       Пусть всё получится 🤞🏻 конец.