Фотографии

— Убей меня. Эта фраза, сказанная севшим голосом, сработала каким-то отрезвляющим воздействием на поглотившую разум Со Хэёна ярость. — Что? Может послышалось, и первым словом на самом деле было «люби»? Уж лучше бы Юн Хэвон действительно молил о любви, взяв обратно свои недавние слова о ненависти, адресованные бывшему другу. Это более вероятно, ведь Хэвон стонал и кричал весь сегодняшний вечер. И вчера. И позавчера, вероятно. Особенно если этот ублюдок, Джу Хёну, снова сдавливал ему шею. Ведь это естественно, что Хэён мог просто не расслышать первого слова? Он сам уже очень устал — не малых усилий требовалось, чтобы замахиваться ремнём и следующим хлёстким движением оставлять на спине непослушника продолговатые жгуче-красные следы, через время превращающиеся в гематомы. Тогда что уж говорить об уставшем голосе Хэвона? — Убей меня. Не послышалось. Со Хэён склонился я над чужим телом и перевернулся на бок, укладываясь на кровати так, чтобы взглянуть Хэвону в глаза. — Эй, — парень дождался, пока пустой взгляд сфокусируется на его лице: так было легче понять, воспринимает ли Хэвон информацию или снова бредит, — Знай меру. Тишина. Они смотрели друг на друга достаточно долго, пока Хэён не обратил внимание на движение губ, беззвучно произносящие одно и то же. «убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. люби меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня. убей меня.» — Хэвон, — парень поднёс ладони к щекам прежнего товарища и растянул их в разные стороны, чтобы его страшный искусанный и высохший рот образовал хотя бы что-то на подобии улыбки. Однако смыкание и размыкание губ не прекращалось, и буквы «У.Б.Е.Й.М.Е.Н.Я» всё ещё было возможно разобрать. — Хэвон, это не весело. Рот закрылся, видимо был занят смачиванием самого себя остатками слюны. Пить хотелось до безумия. И спать, хотя сон уже давно не помогал восстанавливаться. Но больше всего хотелось «не жить», стать «нежитью». Стать «убитым». Стать «мёртвым». Умереть. Не быть. — Если, — Хэвону потребовалось время, чтобы сократить мысль до такой длины, которую ему хватило бы сил сказать до конца, — Если ты переживаешь, что тебя посадят, то не волнуйся. Обо мне никто не вспомнит. Никто даже не заметит, что я куда-то пропал. — Что за хуйню ты несёшь? Странно, но гнев не возвращался на своё прежнее место. Было в его словах что-то такое, что заставило Хэёна… испугаться? Нет, скорее насторожиться. Нет, нет. Нет. — Убей меня. Нет. Это определённо был страх. — Ты устал, — Со Хэён медленно прижался к его груди, обвивая его тело своими руками как можно крепче, будто бы Хэвон мог рассыпаться и просочиться между пальцев песком, если тот его отпустит, — Тебе нужно поспать. Я буду рядом. Сквозь тонкую кожу прощупывались кости. Казалось, что кроме скелета, обтянутого оболочкой, внутри него ничего и нет. И когда только Хэвон успел так похудеть? Его спина была влажной от пота, и изредка сочившаяся из ран кровь будто бы замирала в извилистых линиях, огибающих лопатки и позвонки. Синяки отличались на ощупь своей плотностью, они будто набухали, желая скрыть что-то рвущееся изнутри. Какой он мерзкий, отвратительный, бесполезный, слабый, беспомощный, гадкий. Противно. Нужно быть к нему ближе, чтобы он не ушёл. Ещё немного ближе. Ещё чуть-чуть… — Сильнее. — Что? Ответа не последовало. Стало так тихо, будто бы Со Хэён остался совсем один в своей комнате. — Что? Тишина. Тихо. Как же тихо. Невыносимо. Ничто не заглушает беспощадно лезущие в голову мысли. Только слабый пульс чужой груди волнами затекал в ушную раковину. Онемевшие руки будто сковывали осязаемую пустоту. Мысли скрипели и царапали черепную коробку. Звук, похожий на хрип. Хрип. Хэён резко отпрянул от обнажённого тела и поднялся на колени. Вдох. Кашель. — Хэвон! — парень потянул его за руку, чтобы тот смог выпрямиться и откашляться, — Что ты творишь! Обессиленной головой Юн Хэвон упал ему на плечо и долго прерывисто дышал. — В следующий раз сдавливай сильнее, чтобы сломать рёбра, — их взгляды встретились, — И помолись, чтобы один из осколков проткнул мне лёгкие. Со Хэёну хотелось бы вычерпнуть весь сарказм и вызов из радужки его глаз. Не сопротивляйся, не рыпайся, слушайся, исполняй, принадлежи одному единственному «мне». Он даже не заметил, как собственная ладонь звонко отскочила от щеки Хэвона. Однако выражение его лица совершенно не изменилось. Хотя бы испуг, хотя бы удивление. Казалось, что он даже не моргнул, растратив любые признаки рефлексов самозащиты. — Ты сам виноват, — с выученной убеждённостью сказал Хэён, — Ты вынудил меня. — Прости. Ни капли искренности, как же раздражает. — Ты жалок, — парень сбросил его обратно на кровать и расстегнул пуговицу на собственных брюках, — Никакой гордости. Шлюха. Это ты во всём виноват. Только ты. Юн Хэвон машинально раздвинул ноги. Привычка сместила стеснение. Нечего прятать, нечего скрывать. Остатки спермы вперемешку с кровью стекали по ляжкам, а боль внутри не прекращалась уже давно — поэтому тоже приелась. — Я во всём виноват. Со Хэён вошёл как всегда: без нежности, без подготовки, без презерватива. Зато со всей своей ненавистью и пренебрежением — и Хэвон был заполнен этим до конца. — Пиздец, — Хэён держал его ноги у себя на бёдрах, и сжимающие член горячие мышцы с каждым новым толчком расслаблялись и становились мягче, но стоило надавить с ещё большей силой или ударить Хэвона, как они снова сокращались, затягивая глубже, — Так хорошо. Это сводит с ума. Стонать сил не было, поэтому от Юн Хэвона можно было услышать только звук выталкиваемого из его груди воздуха, периодически задевающего голосовые связки. — Ну скажи, что ты сам кайфуешь от этого, — Со Хэён навис над туловищем парня, фиксируя кисти рук над его головой — так он мог проникнуть практически полностью и добиться от партнёра чуть более живой реакции, — Так приятно. Тебе же нравится? Ну скажи, что тебе нравится. — Больно, — слёзы выступили на глазах Хэвона: как же он хотел больше не чувствовать эту мерзкую боль, вызывающую удовольствие и пробуждающую желание, — Мне больно. Тело, выдрессированное получать наслаждение от животного секса, извивалось под когда-то обожаемой фигурой; Сердце, истосковавшееся по любви и нежности, приучилось ускорять темп своей работы, активируя возбуждение каждой клеточки; Разум, плавившийся и поддающийся прикосновениям и эйфории, отвык от стыда и самобичевания; Душа, мучающаяся, разрывающая себя на части, скручивающая и ломающая остатки своих частей, разбивающая и крошащая осколки своих остатков, выдохлась… — это был Юн Хэвон. — Хэвон, — голос, обратившийся к нему, обрёл прилизанную бархатность (значит, что-то было нужно), а таз лицемерного человека начал постепенно ускорять темп, — Признай, что тебе нравится. — Убей меня. — Тебе нравится, когда я трахаю твою дырку, скажи это. — Убей меня. — Тебя вставляет, когда ты даёшь всем направо и налево, говори! — Убей меня. — Ты — течная сука, которая не может жить без секса, говори! — Убей меня! — Скажи, что ты любишь меня! Хэён вплотную прижался своим пахом к Хэвону, и через мгновение сконцентрированное напряжение спало, оставляя в глубине человеческого организма очередную дозу эякуляции. — Скажи, что ты любишь меня, — выдохнул Со Хэён, укладываясь рядом. Хэвон лежал на кровати, оставив свой безразличный взгляд на потолке, и мастурбировал, чтобы довести себя до желанного оргазма, которого он не дождался от действий Хэёна. — Скажи, — пенис Хэвона оказался между чужих пальцев, которые двигались к головке, перекрывая возможность достичь пика. Мурашки холодными волнами носились по коже. Хэвон тяжело дышал и старался ослабить хватку посторонних рук, однако понимал, что в нынешних обстоятельствах он вряд ли добьётся хоть какого-то результата. Мучения были невыносимыми. Во всей своей складывающейся ныне жизни ему хотелось хотя бы стабильной перспективы «кончить». Он хватался за шею, раздирая на ней тонкую кожу. Вслед пошли ключицы и плечи. Тёплая кровь оставалась на пальцах, но Хэён будто бы не замечал этого, либо же намеренно игнорировал, добиваясь ответа. — Убей меня! — взмолил Хэвон, впиваясь ногтями в костяшки возлюбленного. — Ты совсем ебанулся! — голос. Голос. За весь предыдущий вечер Юн Хэвон привык к звучанию двух мелодий: уверенные и властные ноты — Сон Хэёна; скулящие и жалкие — свои. Ко Тхэгём. Одним движением он отбросил тело Хэёна так, что тому пришлось заново взбираться на кровать. И в этот момент Хэвон излился, оставляя в разных частях своего тела и простыни почти прозрачную жидкость. — Хэён, — его мелодия дрожала, пока неуверенные и сомневающиеся движения рук вытирали его ляжки, живот и грудь сухими и неприятными на ощупь салфетками, — Хэён… — Заткнись, — Ко Тхэгём бережно одел парня в рубашку, вытирая его глаза от слёз и виновато прижимая к себе. У всех четверых были ключи от квартир друг друга, поэтому тот факт, что тот или иной мог нарушить чужое личное пространство — давно стало привычкой. — Ты — ублюдок, — Тхэгём продолжал натягивать на друга шорты, будто бы ухаживал за маленьким годовалым ребёнком, и помедлив, вложил в его ладонь обрывок фотографии с изображением самого Юн Хэвона, — Самый настоящий мудак. На нём живого места не осталось… Ты — чудовище. — Ты первый начал, — Со Хэён щелкнулся зажигалкой и поднёс огонь к кончику сигареты, зажатой между губ. — Тхэгём не ответил — проглотил все слова возражения, язвительности и вины. — Поднимайся, — парень потянул Хэвона за запястье той руки, в которой он сжимал фотографию. Она была уже слегка помятая, и её сломы неприятно впивались в кожу. Как только Хэвон почувствовал опору под ногами и смог переместиться в вертикальное положение — сразу же выдернул руку у Тхэгёма и оттолкнул его от себя. Пошатываясь, он прошёл несколько шагов, параллельно разрывая фотографию, на которой не узнавал себя. — Стоять! — Со Хэён оставался сидеть на кровати и спокойно смотрел в сторону Хэвона. Инстинкт, выработанный годами, заставил его остановиться, но колебание было недолгим — он продолжил движение оставляя за собой след из клочков бумаги, своего лица и тела. — Опять? — мгновенно и беззвучно Хэён оказался за его спиной, — Хэвон, ты должен меня слушаться. Удар был такой сильный, что ноги подкосились, в голове загудело, а перед глазами пошла рябь. — Прекрати! — попытка остановить Хэёна потерпела поражение, и Тхэгём, не выдержав, начал кричать так громко, как только мог, — Остановись! Хватит! Ты убьёшь его! «Убей меня» голос Хэвона пронзил память, и Хэён, отпустив испачканную кровью ткань его рубашки, отстранился. Мысли прояснялись, и чувство гнева заменил уже знакомый ему страх. — Не надо, — прошептал Хэвон, сплёвывая кровь, хлещущую из носа. — Не надо? — Хэён нервно рассмеялся, — Если ты не слушаешься меня, как мне прекратить тебя бить? — Не прекращай, — язык не слушался, каждое слово рождалось в сильнейших муках. — Что? — Тхэгём присел к нему ближе, чтобы слышать, что тот говорит, и столкнувшись с пустым взглядом Хэвона, оцепенел. — Убей меня. Услышав «это» снова, Хэён отвернулся и хотел заткнуть себе уши, но руки, ноги и весь корпус будто бы парализовало. Осознание смысла этих слов и своей собственной причастности к тому, что друг теряет рассудок, пронизывало его до кончиков волос. Нет. Он не виноват. Это всё Хэвон. Он всё это заслужил, разве нет? Как он мог предать свои же чувства к нему и переспать с другим? Это он должен был быть на месте Тхэгёма. Ведь именно из-за этого Хэён так…ревновал его. Только поэтому нужно было опустить его на самое дно, чтобы это непринятое чувство больше не отдавалось жаром в груди. Чтобы Хэвон стал для него никем. Чтобы Хэён никогда не смог признаться в том, что Хэвон был ему дорог. Но не такого результата он добивался. — Что ты такое говоришь? — Тхэгём схватил друга за плечи и слегка встряхнул его, — Не смей желать ничего подобного! — Пусть Хэён убьёт меня, — из открытых глаз Хэвона ручьями потекли слёзы, но выражение его лица оставалось неизменным, будто бы он не чувствовал этого, — Убей меня. — Ты… — Тхэгём откинул его в сторону и резко выпрямился, — Хэён! Парень развернул Со Хэёна к себе и замахнулся. — Поднимешь на меня руку? — он было хотел привычно улыбнуться, но кончики губ не поддавались — все его мышцы были скованы страхом. — Да, — то, что раньше бы заставило Тхэгёма поколебаться, сейчас стало точкой невозврата, и первым же ударом он повалил Хэёна на землю, продолжая избивать его, — Ты — сука, самая настоящая тварь! Это переходит все границы! Ты довёл его! Хэён сопротивлялся и даже сумел схватить друга за грудки, чтобы затруднить его телодвижения, но тот не прекращал: — Чудовище! Ты же когда-нибудь реально убьёшь его! Сволочь! Он же любит тебя! Каким же мудаком нужно быть, чтобы так обращаться с человеком! Ты — трус! Ты — мразь! Ты… Хэён прервал поток оскорблений точным ударом в челюсть, и завязалась настоящая драка, не позволяющая никому перевести дыхание. Они рычали друг на друга, как дикие звери, впивались ногтями в кожу друг друга, разрывая её до крови, сдавливали друг другу шею и заламывали конечности. — За что ты обозлился на Хэвона, если это я принудил его? — силы были на исходе, и их руки становились вялыми, — Ты, — Тхэгём сплюнул кровь, попавшую в рот из разбитой губы, — Ты сломал его. — Я не отрицаю этого, — парень отодвинулся сразу, как понял, что Тхэгём не в состоянии продолжать, — Но, я не хотел. Я не понимаю, из-за чего мне было нужно, чтобы он так мучался. Я не знаю, зачем я… Куда он ушёл? Они вскочили на ноги и бросились к входной двери. — Хэвон! — Хэвон! Дверь была открыта, калитка была открыта, но нигде не было даже ощущения присутствия третьего человека. — Он не мог далеко уйти, — Тхэгём вышел на дорогу и огляделся, — Со всеми травмами, которыми ты его наградил, я вообще в шоке, что он может ходить. — Бери машину, — Со Хэён достал ключи из кармана и бросил их в руки Тхэгёма, — Ты можешь его догнать. Я поеду к Хёну, встретимся дома у Хэвона. Он будет там. — Сбавь приказной тон! — поймав ключи, парень двинулся к машине, — Я готов поспорить, что он точно не пойдёт к себе. Он же знает, что ты можешь туда… — Я могу войти в любое место, где бы он не оказался! — из глотки Хэёна вырвался крик, — Я найду его и… — Что? — Ко Тхэгём развернулся, — Убьёшь его?

***

— Убей меня. Юн Хэвон стукнулся лбом о своё отражение в окне автобуса. Кому он только что это прошептал? Всё тело горело от боли, будто бы его продолжали бить и насиловать прямо в эту минуту. Но он один. И даже в этом транспорте сейчас так мало пассажиров, что никто не обращает на него внимания. Ему потребовалось время, чтобы вспомнить, куда он направляется. Все передвижения были настолько механическими, будто бы Хэвон был во сне. Когда он бывал пьян, ноги так же на автомате возвращали его домой. Но сейчас, если бы парень ехал к себе, то цикличность избиений и издевательств повторялась бы вновь и вновь. — Устал. Как же я устал, — Хэвон снова посмотрел в глаза своему отражению, и его начало мутить. Были бы силы — разбил бы окно, чтобы не видеть своего лица. Казалось, что он давно не узнаёт себя, что всё его тело уже не принадлежит ему, а все впадины и выпуклости головы, все черты замерших мимических выражений становились просто серо-бело-телесными жгутами, обвивающими череп, на котором нет глаз, носа, бровей и рта. Но Хэвон помнил свою улыбку, запечатлённую на большинстве фотографий — и это было самым невыносимым. Как давно он не улыбался? И все воспоминания с поднятыми уголками губ казались мерзкими, уродливыми и вместе с этим необыкновенно счастливыми. Такого больше никогда не будет. От этого внутри всё переворачивалось, и будто бы саму душу тошнило кровью. Его больше никогда не будет. Через некоторое время автобус прибыл на нужную остановку, и Хэвон, выйдя на улицу, поплёлся по тёмной дороге. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Домой. Почему тело гниёт изнутри, и все раны сочатся этим вонючим гноем? Его тошнило, и всё безумно болело. Юн Хэвон ускорил шаг, и сам не заметил, как паника, поглотившая его разум заставила его бежать сломя голову, будто бы в следующую секунду любой мог догнать его, повалить на землю и грубо взять, заставляя тело подчиниться удовольствию. Как мерзко. Ещё быстрее. Ему хотелось убежать от самого себя. От своей душной никчёмной жизни. Бежать. Бежать. Бежать. Воздух был тяжёлым и раскалённым железом втекал через носоглотку в лёгкие. В этой же панике он открыл дверь ворот, дальше открыл дверь дома и оказался в комнате. Тут всё началось. Весь его непрекращающийся кошмар. Справа ванная, где его держали днями и ночами; чуть дальше по коридору выход к бассейну, но всё не то. Это не то, что он ищет. Хэвон вбегал в разные комнаты этого загородного коттеджа, но не узнавал ни единого уголка, кроме тех мест, которые были связаны с самыми ужасными воспоминаниями. Нет, всё не то. Сколько он уже здесь? Час? А может всего несколько минут? Но не сбавляя темп он носился по коридорам, будто бы по лабиринту, не зная, где ему найти то, что нужно. Окончательно выбившись из сил он рухнул на пол гостиной, всё ещё оставаясь в сознании. И только тогда, когда его голова стукнулась о кафель, парень увидел выдвижной шкафчик тумбочки, стоящей рядом с диваном. Вот оно. Сознание успокоилось. Первый раз за очень долгое время он ощутил абсолютное спокойствие и ясность ума. Хэвон подполз к ящику и открыл его. Фотографии. Вот, что он искал. Одну за другой он аккуратно их складывал, и по границе ребра бумаги отрывал своё неузнаваемое лицо. И улыбался. Повторял свою мимику, запечатлённую камерой. До самой последней, на которой от улыбки не осталось и следа. Зато сейчас на его лице она отблёскивала каким-то странным спокойствием. Это всё. Эта была последней. Взяв в одну ладонь кусочки себя, Хэвон направился к кухне, разорвал их и смыл в раковину. Дальше он достал нож и порезал себе вены.

***

Кажется приходил Джу Хёну? Он плакал и извинялся. Почему? Сидел на краю кровати и неистово заливался слезами. Ещё одна фигура стояла в дверях — Ко Тхэгём? Не решался войти. Ощущения льющейся по рукам крови и темнота перед глазами не покидала Хэвона даже тогда, когда он находился в больнице. И было совсем не больно. Может, он уже разучился чувствовать боль. Снова открыл глаза. Никого. Хэвон огляделся, подмечая серость ночи за окном, жёсткость кровати и бесконечно пикающий над ухом прибор. Ничего не болело. И даже, не смотря на трубки в ноздрях, дышалось легче. Только всё время клонило в сон, поэтому Хэвон ему поддался. Последнее, что он вспомнил, прежде чем окончательно заснуть — Со Хэёна. — Мы скинулись с парнями, — его мелодия была безразличной и наполненной паузами, — Здесь хватит на то, чтобы ты уехал из города, снял квартиру и оплатил учёбу. На первые месяцы. Пока не оклемаешься и не привыкнешь. Толстый конверт действительно лежал на прикроватной тумбочке, как и некоторые его повседневные вещи. — Больничные расходы я тоже оплатил, — голос Хэёна был холоден и уравновешен, — Больше никто из нас не будет с тобой связываться. И ты. Не смей больше появляться в моей жизни. Юн Хэвон рассмеялся тихими всплесками воздуха. У него не получилось избавиться даже от своей крохотной жизни. Как Хэён может быть уверен, что он вычеркнет другие три одним разом? Они будут разъедать его ещё очень долго. Но может быть это единственный шанс. Шанс наконец выспаться.