на грани

Тишина в номере отеля — это ложь. Снаружи — да, тихо. Лишь гул кондиционера и далекий шум города, смываемого ночным дождем. Но внутри моей головы — оглушительный рев. Это шум крови в ушах, смешанный с эхом голосов, щелчков камер и одним-единственным шепотом, который я не могу заглушить. «Этого не было». Я стою под ледяными струями душа, уже минут пятнадцать. Кожа горит, мышцы онемели от холода, но это не помогает. Я пытаюсь вымыть из себя этот день. Вымыть из себя его. Его запах, который, как мне кажется, до сих пор остался на моей одежде. Тепло его тела, когда я прижал его к капоту. И, самое страшное, вкус его отчаяния на моих губах. Я выхожу из душа, грубо растираясь полотенцем. Смотрю на себя в запотевшее зеркало. На губе — крошечная ссадина, которая уже начала затягиваться. Его след. Улика. Я с силой тру ее полотенцем, пока кожа не краснеет, пытаясь стереть, уничтожить доказательство. Но оно не исчезает. Я возвращаюсь в комнату, надеваю чистую футболку и спортивные штаны. На автомате. Тело движется, выполняет привычные действия, но разум застрял. Он снова и снова прокручивает запись пресс-конференции. Мы победили. Мы не просто победили — мы их уничтожили. Мы взяли их скандал и превратили его в наше оружие. И это была его идея. Эта мысль не дает мне покоя. Я, который всегда просчитываю все на три шага вперед, который строит свою гонку на идеальной стратегии, в этот раз просто плыл по течению. По его течению. Я следовал его плану, его сценарию. Когда он усмехался, я отвечал колкостью. Когда он становился серьезным, я поддерживал его тон. Мы двигались как единый механизм, как идеально настроенная машина. И это было… безупречно. Он снова обыграл меня. Не на трассе. В чем-то гораздо более важном. Он доказал, что он не просто быстрый пилот, вечно ноющий о неудаче. Он — стратег. Холодный, расчетливый, способный в состоянии полного хаоса найти единственно верный, самый рискованный и самый эффективный путь. Он увидел то, чего не увидел ни я, ни Кристиан, ни Вассёр. Он понял, что нельзя просто отрицать. Нужно было переписать историю. И он переписал ее, используя меня как главный инструмент. Это должно было взбесить меня. Но вместо ярости я чувствую странное, почти болезненное восхищение. Такое же, как я чувствую на трассе, когда он проезжает поворот по такой траектории, о которой я даже не думал, и отыгрывает у меня десятую секунды. Это бесит. И это завораживает. А потом был поцелуй на парковке. Его поцелуй. Это не было похоже на первый, который был взрывом адреналина и отчаяния. Нет. Это был обдуманный ход. Атака. Он забрал у меня контроль. Он показал мне, что он не жертва в этой истории. Что он может быть таким же безжалостным и непредсказуемым, как и я. Он посмотрел в самую суть моей тактики — агрессия, доминирование — и вернул мне ее в двойном объеме. Я сажусь на край кровати. Голова гудит. Я не понимаю его. Я не понимаю себя. Кто мы друг для друга? Я всегда делил мир на черное и белое. Соперники. Команда. Друзья. Враги. Все было просто. Но он… он не вписывается ни в одну из этих категорий. Он — серая зона. Зона хаоса. Зона, которая одновременно и пугает меня до смерти, и тянет к себе с непреодолимой силой. Телефон, лежащий на тумбочке, вибрирует. Я вздрагиваю. Сердце делает кульбит. Это он? Решил добить меня? Написать что-то еще, чтобы окончательно выбить почву у меня из-под ног? Беру телефон. На экране высвечивается имя, от которого у меня все внутри сжимается в ледяной комок. Па. Отец. Хуже быть не могло. Я смотрю на его имя, и меня накрывает волна воспоминаний. Его крики в паддоке, когда мне было десять и я финишировал вторым. Его ледяное молчание в машине по дороге домой после проигранной гонки. Его тяжелая рука на моем плече и слова: «Ты должен быть лучшим, Макс. Не просто хорошим. Лучшим. Иначе все это зря». Я должен ответить. Если я не отвечу, будет только хуже. Он будет звонить снова и снова, а потом начнет писать сообщения, каждое из которых будет жестче предыдущего. Я провожу пальцем по экрану. — Да, Па. — Ты выиграл. Хорошая гонка. Его голос. Спокойный, ровный. Без эмоций. Как всегда. Победа — это не повод для радости. Это выполнение нормы. — Спасибо. Машина была в порядке. — Я видел, — говорит он. — И я видел ту чушь, которую вы устроили потом. Чушь. Он даже не называет это своими именами. — Мы разобрались с этим, — отвечаю я жестко. — Разобрались? — в его голосе появляется знакомая ледяная нотка. — Ты называешь этот цирк перед прессой «разобрались»? Ты шутил. Ты улыбался. Ты позволил этому… монегаску стоять рядом с тобой и делать вид, что вы — приятели. — Это был приказ команды, — цежу я сквозь зубы. — И это сработало. Все поверили. — Мне плевать, во что поверили эти идиоты-журналисты! — его голос становится громче. — Я говорю о том, что вижу я! Я вижу, как ты теряешь хватку, Макс. Ты позволяешь ему залезть тебе под кожу. Сначала на трассе, теперь за ее пределами. Он играет с тобой. Он делает тебя мягким. — Это бред, — рычу я. — Никто не делает меня мягким. Я уничтожил его на трассе в воскресенье. — А в понедельник позволил ему устроить этот спектакль! Он управлял ситуацией! Это было видно! Ты думаешь, я не знаю, когда ты настоящий, а когда играешь? Ты никогда не был хорошим актером. Он дергал за ниточки, а ты танцевал! Каждое его слово — это удар под дых. Потому что он прав. Потому что он видит меня насквозь. Он видит то, чего не увидел даже Кристиан. — Что ты от меня хочешь? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты такой, — его голос снова становится тихим, почти вкрадчивым, и от этого еще более зловещим. — Ты — Ферстаппен. Мы не улыбаемся врагам. Мы их ломаем. Мы их уничтожаем, пока они не перестанут вставать на нашем пути. А ты… ты позволяешь ему стоять рядом. Позволяешь ему себя касаться. Последняя фраза звучит как приговор. В ней столько завуалированного отвращения, что меня начинает тошнить. — Это была часть плана, — повторяю я, как заведенный. — Не должно быть никаких планов, в которых ты выглядишь слабым! — он почти кричит. — Я не для этого потратил свою жизнь! Не для этого твоя мать… — он обрывает себя. Но этого достаточно. Упоминание матери — это запрещенный прием. Это удар ниже пояса. — Я не для того вложил в тебя все, чтобы ты превратился в одного из этих… улыбчивых мальчиков из паддока. Ты — хищник, Макс. Так веди себя соответственно. В следующей гонке я хочу видеть, чтобы ты не оставил от него и мокрого места. Ни на трассе, ни за ее пределами. Ты меня понял? Я молчу. В горле стоит ком. — Ты меня понял? — повторяет он, и в его голосе — сталь. — Да, — выдавливаю я. — Вот и хорошо. Короткие гудки. Он повесил трубку. Я сижу на кровати и смотрю в одну точку. Комната плывет перед глазами. Разговор с отцом всегда действует на меня одинаково. Он высасывает из меня весь воздух, всю уверенность, оставляя только выжженную землю и глухое, животное желание доказать ему, что он не прав. Что я не слабый. Что я — тот, кем он меня сделал. И в этот момент приходит сообщение от Кристиана. Групповой чат с PR-отделом. «Отличные новости. Zenith в восторге от сегодняшнего выступления. Они хотят организовать совместную рекламную фотосессию „Два соперника. Одно стремление к совершенству“. Съемки в Монако. Готовьтесь, парни, вы теперь не только гонщики, но и фотомодели». Я читаю это сообщение, и меня накрывает волна истерического смеха. Тихого, беззвучного, сотрясающего все тело. Фотосессия. Вместе. В Монако. Это уже не просто театр абсурда. Это личный, персональный ад, устроенный специально для меня. Мой отец приказывает мне уничтожить его. Команда приказывает мне улыбаться с ним в камеру. А он… он молчит. Мир окончательно сошел с ума. И я вместе с ним. Я чувствую, как теряю контроль. Окончательно. Все эти ниточки, за которые дергают мой отец, Кристиан, спонсоры, — они сплетаются в тугой узел на моей шее. И я задыхаюсь. Мне нужно вернуть себе хоть какой-то контроль. Мне нужно сделать хоть один собственный ход в этой проклятой партии. Я открываю телефон. Вижу уведомление о пропущенном звонке от Алекса. Я игнорирую его. Вижу десятки сообщений в групповых чатах. Игнорирую. Мои пальцы сами находят наш с ним диалог. Там пусто. Только история звонков. А потом я вижу это. Сообщение, которое я не заметил с утра. Всё это время оно было здесь. Шарль Леклер: «Нам нужно поговорить». Я смотрю на эти три слова. И вся моя ярость, вся моя боль, весь мой страх фокусируются в одной точке. В нем. Он — источник всего этого хаоса. Он — тот, кто влез мне под кожу. Он — тот, кого мой отец назвал «слабостью». Мой отец сказал ломать врагов. Кристиан сказал сотрудничать. И в этот момент я понимаю, что единственный способ сделать и то, и другое — это встретиться с ним. Взять ситуацию под свой контроль. Понять, что он задумал. Выяснить, насколько он опасен. Я не могу позволить ему оставаться непредсказуемой переменной. Я должен знать его следующий ход. Это будет не разговор. Это будет допрос. Это будет моя попытка вернуть себе власть. Мои пальцы летают над клавиатурой. Никаких приветствий. Никаких вопросов. Только холодная, деловая конкретика. Команда. Приказ. Макс Ферстаппен: «Где и когда?» Я нажимаю «отправить». Сообщение уходит. Я смотрю на две синие галочки. Прочитано. Я откидываюсь на подушки. Сердце все еще колотится, но рев в голове немного стих. Я сделал ход. Свой ход. Теперь мяч на его стороне. И я буду готов к любому его удару. По крайней мере, я так себе говорю.