***
26 января 2026 г., 00:36
***
— Учитель, а вы встречали хули-цзин? — Разумеется, встречал! Среди учеников прокатился взволнованный шепоток. — Вы чего придумали? — нахмурился он, скрестив на груди руки. Этой молодёжи только волю дай — такого насочиняют… — А как вы её побороли, Учитель? — спросил один, что был посмелее, медовым, вежливым голоском. — Как в свитках написано, вам велено было прочитать! — проворчал Лань Цижэнь и принялся спрашивать учеников одного за другим. Конечно, они не читали.***
Однако вопрос этот, заданный с юношеской непосредственностью, непривычно его взволновал. Весь день он провёл, ворча по поводу и без, и все вокруг были виноваты в его дурном настроении. Вечером он уединился в библиотеке под предлогом изучения одного старинного текста, и тут-то его нашёл старший племянник. Подкрался и изрядно напугал. — Дядя, вам нездоровится? — учтиво спросил он после поклона. — Ты когда вернулся? — буркнул Лань Цижэнь, ничьей компании тем вечером не искавший. — На закате… — Хорошо тебя приняли в Пристани Лотосов? — О, прекрасно! Там великолепные виды, а глава Цзян замечательный собеседник, так что мы… Но у Лань Цижэня было слишком уж дурное настроение, а оттого чужие восторги оказались непереносимыми. Он бы и рад был их разделить, но мрачные мысли, одна за другой, проносились в его голове, и он думал, что слишком стар и слишком многое видел, чтоб попросту отогнать их и выслушать старшего из племянников. — Ты с лица эту улыбочку сотри. Я помню, кто раньше у тебя её вызывал. Если только за этой улыбочкой не стоит какая-нибудь девица, которая даст тебе наследника. А ведь и глава Цзян тоже до сих пор не женат, всё перебирает невест… Лань Сичэнь сделал вид, что пропустил мимо ушей жестокий укол про «улыбочку». Его безупречно бледное, словно выточенное из нефрита лицо осталось непроницаемым — непостижимая тайна для любого, кто попытается разгадать его душу. — Ах да, мы с главой ордена Юньмэн Цзян это обсуждали… — сдержанно сообщил он, и глазом не моргнув. — Что вы с ним обсуждали?! — А… что… найти достойную женщину непросто и… — Чтобы найти достойную женщину, нужно смотреть на достойных женщин, а вы оба смотрите не пойми куда! — Дядя, я обязательно займусь этим, когда буду уверен, что дела ордена в порядке. — Что не в порядке с делами ордена?! — рявкнул Лань Цижэнь в надежде, что ребёнок обидится и сбежит к себе в покои вместо того, чтобы ему досаждать. Неужели непонятно, что «дядюшка» сейчас желает побыть в одиночестве? Что же они до сих пор словно пятилетние, взрослые мужчины, столько пережившие… Хоть об их подвигах в народе и ходят легенды, чуть что — дядюшка, дядюшка, только за полу ханьфу не хватаются, как маленькие… Дядюшка тоже человек, между прочим. — Мы должны убедиться в том, что у нас налажены прочные связи с другими орденами, — всё тем же почтительным тоном сообщил глава Лань, опустив очи долу, — а орден Юньмэн Цзян занимает сегодня важное положение, и они главные наши союзники. После кризиса в ордене Ланьлин Цзинь мы вынуждены заново выстраивать мно… — Эти связи ты налаживаешь с молодым главой? — Мы пришли к значительному взаимопониманию по многим вопросам. Дядя, что-то случилось? Сделать вам отвар из… — Не подлизывайся. И не делай такое лицо! Иди. После я поговорю с тобой о твоих делах с главой ордена Юньмэн Цзян.***
— Ну, как там у вас всё идёт, в Юньмэне?.. — Вэй Усянь поймал Лань Сичэня на узкой тропинке в саду; почему этот бездельник болтается после отбоя, словно его не ждёт супруг для… строжайшего выполнения брачных обязательств. — Я не уверен, что нам стоит это обсуждать, господин Вэй. — А всё-таки?.. — Мы сыграли несколько партий в вэйци и… — он приподнял бровь и таинственно замолчал на полуслове. — И??? — чуть не взвыл Вэй Усянь в нетерпении. — Прогуливались. — Тьфу! — Вэй Усянь в сердцах махнул рукой и оставил его в покое. Правда, глава Лань не стал распространяться о том, что они пробовали, чтобы самого себя не тревожить мечтаниями. Цзян Чэн — мужчина стойкий, но нрав у него горячий, это всем известно, так что… Ох, нет, не стоит о таком думать. А вот Лань Цижэнь, сидя в библиотеке, погрузился в воспоминания.***
И вовсе не в такие, как вы могли заподозрить. Пожалуй, воспоминания эти и не стоили того беспокойства, которое порождали у него вот уже много, много лет. Он прожил долгую жизнь, и она была нелёгкой, однако детям, вверенным ему, досталось гораздо больше страданий — и гораздо меньше веселья. Всякий, кто имел достаточно жизненного опыта, чтоб понимать — нет большего ханжи, чем бывший развратник, — задавался вопросом, как проводил молодые годы этот суровый старик, способный из любого раздолбая выковать великого заклинателя (ну, кроме знаменитого Не Хуайсана, который свои таланты выпестовал сам — так ведь Гусу не школа интриг). О приключениях этого учителя можно было написать три-четыре тысячестраничных романа и одну небольшую, но очень интересную книжицу с красочными иллюстрациями, которую ученики с благоговейным трепетом передавали бы друг другу из рук в руки под покровом ночи. О, как румянец стыда заливал бы их гладкие щёки! Впрочем, он тогда и сам бороды не носил. Мог бы он с таким усердием предостерегать юношей от искушений, если б добровольно не поддался всем тем страстям, которые свойственны молодым здоровым мужчинам? Он на себе изведал, что эти влечения плоти и помрачения ума не ведут ни к чему хорошему. И двойное совершенствование с молодыми заклинательницами приносит не больше духовных сил, чем одинокая медитация в тени ветвей. И соблазнительным демоницам всех видов нетрудно противостоять, если дух твой крепок и холоден разум. Но вот хули-цзин… Да, хули-цзин одолеть непросто.***
Наверное, именно случай, будто бы малозначимый в череде прочих встреч и разлук, сделал его тем самым Лань Цижэнем, которого узнал впоследствии заклинательский мир. В тот город он приехал один и с большим удивлением узнал, что Цзян Фэнмянь и компания проводят дни там же. Все они приехали по приглашению школы Иньюан (не ищите её упоминаний в летописях, не расспрашивайте о ней, ведь её мудрецы удалились от мира и, скрываясь в подземельях, следят, не вмешиваясь, за тем, как дарованные ими знания возвышают одних и развращают других), раз в столетие на несколько дней открывающей свои тайны особо отличившимся юношам и девушкам из других орденов. Именно поколению Лань Цижэня была уготована такая честь — оттого-то это поколение и совершило множество великих дел и равное тому количество преступлений. Каждому ученику позволено было вынести из подземелья десять случайных свитков, по истечении срока обучения рассыпавшихся прахом. Лань Цижэнь, конечно, страшно переживал — а вдруг попадётся вместо полезного какой-нибудь рецепт борьбы с обезумевшей паровой булочкой? Тоже какой-никакой, а демон… Непонятно, что за свитки достались Цзян Фэнмяню и его друзьям, которые только и делали, что веселились. Может, тренировались бороться с духом вина? С демонами похмелья? Сам он головы не поднимал, изучая тексты. Да их ещё и копировать нельзя было! Он пытался — иероглифы, выводимые его рукой, складывались в полную бессмыслицу. А время на изучение поджимало. Толку-то от такой учёбы?! Ведь учишься, когда днями, лунами, годами повторяешь пройденное, пока оно не врастет в тебя, пока каждый иероглиф не станет твоей частью, будто вычерчен у тебя на костях… И вот, когда он уже впал в отчаяние, в двери комнатки, которую он занимал в дешёвой гостинице, осторожно постучали. На пороге стоял господин, но спиной к нему — в ожидании, пока дверь отворится, он задумчиво рассматривал рисунок на рисовой бумаге, изображавший белого девятихвостого лиса. У этого господина были длинные седые волосы, так что Лань Цижэнь, увидев его со спины, подивился прямой осанке древнего старца. Впрочем, когда тот обернулся, оказалось, что и не старец он вовсе, и лицо у него молодое, даже юное. Красивое, но странной красотой — не суровой мужской и не нежной девичьей, как подчас бывает у тех юношей, которых называют смазливыми. Нет, лицо это было тонким, острым, очень бледным, а оттого на нём ярко выделялись большие, необычайно светлые глаза. — Простите, простите меня! — начал он с извинений, чем несколько удивил Лань Цижэня, но такая манера свойственна воспитанным господам. — Я нарушил ваше уединение. Но я услышал, здесь поселился молодой заклинатель, покинувший орден ради изучения старинных свитков о защите от демонов, чтобы совершенствоваться в своем деле… — Это я. — Я посвятил себя наукам. Однако в этих краях я никого не знаю, и мне не с кем вести беседы. Я не вхож в подземелья Иньюан, но могу дать вам несколько советов… Вы тоже здесь гость, вам многое в новинку… Посмею я предложить вам дружбу? — Я с радостью её приму, — беспечным тоном сказал Лань Цижэнь. В конце концов, одни другом больше — что в этом плохого? Одет был его гость великолепно. Уж точно не бродяга, не вор. На нём было прекрасное чёрное ханьфу, расшитое серебряными листочками. Скромность — обманчива, ведь плотный шёлк стоит немалых денег. Подвеска на поясе, кольцо на руке — тоже куплены были не у простого лавочника. Среди множества запретов школы Иньюан не было одного — не возбранялось показывать свитки другим. Говорили, никто, кроме особо одарённых юношей и девушек из прославленных орденов, неспособен понять их содержания и не сумеет переписать, а если поймёт — то и дар его мудрости велик. Только вот Лань Цижэнь начинал сомневаться в своей особой одарённости. Что-то он совсем ничего не понимал. В чём, покраснев до корней волос, и признался. Но стоило таинственному гостю взглянуть на один из свитков, и он воскликнул: — О, здесь же всё так просто! Но так изящно! Сейчас я вам всё объясню! Так они и подружились.***
В те годы Лань Цижэнь, вырвавшись из Гусу, не чурался питейных заведений, хотя и знал меру вину. Друзья его меры не знали. — Что за запах от тебя, не пойму… — Цзян Фэнмянь, порядком захмелевший, принюхался. — Откуда на мне взяться какому-то постороннему запаху? — удивился Лань Цижэнь. — А наш святоша, оказывается, не так уж невинен! — пьяно хихикнула заклинательница, увязавшаяся с ними в ту поездку. Лань Цижэнь не мог понять, откуда она взялась, из какой она семьи, из какого ордена и кто отпустил её странствовать в компании нескольких молодых мужчин. К тому же она скорее походила на барышню из весеннего терема, чем на заклинательницу. И это она-то в числе избранных? Девица была неразборчивая и, чтоб далеко не ходить, прибрала к рукам чужого слугу. Так что бедняга Вэй Чанцзэ дни посвящал заботе о господине, который лишь на словах относился к нему как к равному, а ночи… ночами тоже не знал покоя. Видок у него был так себе. А ещё Лань Цижэнь всё никак не мог запомнить, как зовут эту мучительницу чужих слуг. В конце концов, и Вэй Чанцзэ вскоре повстречал женщину, с которой сам забыл все, что помнил ранее, женские имена. Такова судьба всех любителей женского пола — однажды найдётся та самая, с которой пожалеешь, что в прежние годы не жил в монастыре. Или не найдётся… — Да вы чего? — возмутился Лань Цижэнь, когда смешки и насмешки стали совсем уж неприличными. — Это запах хули-цзин, — девушка цокнула языком. — Где ты подцепил лису-оборотня? — Хули-цзин! — Цзян Фэнмянь пришёл в восторг. — Ну-ка, ну-ка, расскажи, как ты с ней развлекался? — Да я учусь с утра до ночи! Какие лисы, какие оборотни! — обиделся Лань Цижэнь. И это была чистая правда! Он никак не мог наговориться со своим новым другом. Удивительное дело, он и сам не знал, что ему известны вещи, которые он произносил! Он вспоминал то, что прочитал давным-давно, а новое запоминал моментально. Он сыпал цитатами мудрецов и поэтов, а собеседник не уступал ему в мастерстве красноречия, и так не могли они расстаться с утра до ночи. Только в темноте Лань Цижэнь вспоминал, что у него во рту и рисинки не было, и ощущал ужасную усталость. Но с утра, если учёный задерживался, он начинал тревожиться — где же его друг? Вот и тогда… Лань Цижэнь всё утро страдал не столько от похмелья, сколько от томительного ожидания. Где же он… Ах, точно! Ведь вчера-то они условились встретиться вечером, а он пил с друзьями до полуночи! Стоило Лань Цижэню испугаться и устыдиться, раздался стук в дверь. Учёный стоял на пороге. Облик у него был бледнее прежнего, словно день разлуки с другом лишил его сил. — Я приходил к вам вчера, — тихо сказал он. — Ой, я совсем забыл о нашей встрече! — воскликнул Лань Цижэнь, умирая от стыда (и похмельной жажды). — Простите меня. — Ничего, — учёный легко коснулся его плеча, но тут же, опустив глаза, отдёрнул руку; плечо под одеждой словно вспыхнуло, и Лань Цижэня это удивило. — Простите… я рад видеть вас. Я знаю, вы человек молодой, вам нужны развлечения… — Я всем развлечениям предпочту разговор с вами! — уверил его Лань Цижэнь, и в этот момент искренне верил в свои слова. Вот что странно. Всякий раз, когда он видел этого учёного — был уверен, что ни на секунду не пожелает с ним расстаться. И даже не знал, чего хочет больше — говорить со своим гостем или смотреть на него. Его изящество, печальный взор, тонкие руки не радовали ни глаз, ни сердце, нет — они наполняли глаза слезами и пронзали сердце болью, словно заточенный меч. Красив рассвет над рекой, красивы белые лотосы на поверхности пруда, красивы золотые осенние листья, высокие сосны в тумане и цветы сливы на снегу — вот так был красив и этот учёный. Подлинная красота не спрашивает, какой мерой измеряют её люди в ту или иную эпоху. Но и манеры, и познания, и рассуждения этого человека очаровали Лань Цижэня. Никогда он не встречал никого умнее. Все его прежние знакомые казались ему теперь дураками, учителя — занудами, брат и вовсе умалишённым. Даже мудрецы древности, даже сам Лань Ань перестали быть для него непререкаемыми авторитетами. И любая трудная строка в свитке превращалась в детскую считалочку, когда он, этот человек, её растолковывал…***
Может быть, всё было иначе. И школа звалась иначе, и была она вовсе не школа, а поварские курсы, и изучали они не способы борьбы с демонами, а секреты квашения капусты. В сущности, это значения не имело. Имели значение лишь проведённые вместе часы. Склонившиеся над свитком молодые мужчины касались друг друга локтями и плечами, то и дело вежливо извиняясь; седые пряди учёного падали на лицо, и он отводил их назад; его ресницы дрожали, чуть приоткрытые губы едва слышно истолковывали значение иероглифов. Этот голос завораживал Лань Цижэня. В какой-то момент учёный протянул руку и осторожно заправил ему за ухо выбившуюся прядь волос. Лань Цижэнь замер, бросил на него настороженный взгляд. Мужчина растерянно улыбнулся. — Я совершил что-то недопустимое? — Я… не знаю. Место прикосновения снова горело огнём. Лань Цижэнь почувствовал, что дышать стало труднее, но скоро они дошли до ужасно сложного рассуждения, касавшегося изгнания духов, и он отвлёкся, осталось лишь странное послевкусие, какая-то тревожная незавершенность — невысказанное чувство, неспетая песня. Когда они закончили в тот день, учёный поднялся, чтобы распрощаться и покинуть его, но потерял равновесие. Лань Цижэнь поймал его за плечи и впервые, хоть они день за днём проводили вместе, оказался невозможно близко к нему, почувствовал сквозь одежду его хрупкое, костлявое тело, и сердце его кольнула жалость. Этот человек из тех, что увлечён лишь духовной пищей. Так ведь нельзя! — Ох, простите! — учёный, впрочем, не оттолкнул его рук и даже не отстранился, пока сам Лань Цижэнь, охваченный необычайным волнением и жаром, не усадил его обратно. — Мы же весь день ничего не ели! Пойдёмте… я угощу вас. — Позвольте, я вас угощу. Я… так счастлив беседовать с вами, что забываю обо всём на свете! Уж такой я — если чем-то увлёкся, то мирское меня не волнует. Однако вы так молоды и полны жизни… Лань Цижэнь никак не мог понять, сколько лет его другу. Тридцать? Триста? Три тысячи? Седина его не старила, наоборот — оттеняла юность лица. У него была тонкая, ровная, очень светлая кожа, и лишь в углах глаз таились морщинки. Лань Цижэнь понимал, что этот человек его старше, но насколько? Заклинатели, конечно, надолго остаются молодыми, вернее сказать — долго не стареют. Время не обманешь. Кожа может быть гладкой и сияющей, словно нефрит, волосы чернее воронова крыла, лёгок шаг, стройна фигура, но взгляд выдаст человека, на своем веку повидавшего немало. И в этих светлых, прозрачных глазах клубился прах времен.***
Хозяин, кланяясь и лебезя, будто перед ним был сам император, отвёл их в комнату для почётных гостей, куда шум с первого этажа почти не доносился. Учёный величественно кивнул ему, опускаясь за низкий стол тёмного дерева, уже накрытый для них — словно приглашён был десяток гостей, а не один юноша-заклинатель, которому полагается быть умеренным в еде. — Я не знал, что вы любите, так что послал слугу заказать всё, чем славится местная кухня. Я слышал, в Гусу не любят острого, поэтому… — Я не откажусь от острого! — Да? В таком случае, я попрошу приготовить ещё пару блюд, которые мне кажутся интересными. Лань Цижэнь попытался сосредоточиться. Чего здесь только не было! Пряная рыба, «львиные головы» с овощами, соусы и закуски, кувшин вина… Пока он выбирал, с чего начать, захлёбываясь слюной, — вдруг заметил, что учёный сидит, сложив руки на коленях, и к палочкам не притрагивается. — А вы есть не собираетесь? Учёный поморщился, будто мысль о еде доставляла ему страдания. — Видите ли, у меня странные вкусы. Я не хотел вас ими смущать, — осторожно сказал он. — Вы ничем меня не смутите! — Что ж… не напугает ли вас тот, кто питается сырой курятиной? — Это… ваш секрет красоты? — А я красив? — он вдруг ухмыльнулся, и Лань Цижэнь, словно впервые, увидел острые белоснежные клыки, выступающие из-под верхней губы. Прежде он не видал у людей таких острых зубов. Но если учёный питается сырым мясом — чему удивляться? — Вы… очень… хороши собой, — Лань Цижэнь не мог этого не признать, хоть и сам не понимал, как осмелился сказать подобное. — Только, кажется, ваша еда не очень питательна. Может, разделите со мной трапезу? — О, нет, с ранних лет я по совету врачей питался лишь сырой курятиной, так что… простите мне мои странности. — Если на кухне найдётся то, что вы привыкли есть, вы станете есть со мной за одним столом? — Вам это не покажется отвратительным? — Я… хочу по-настоящему поесть вместе с вами. В том, как этот изящный учёный вгрызался в мясо, было что-то хищное, звериное, и грубость эта в сравнении с обычной его элегантностью могла напугать и оттолкнуть, но Лань Цижэнь ничего странного не заметил. Потому что, проголодавшись даже не за день, а за последние несколько дней, когда ел наспех и мало, уплетал за обе щёки предложенные яства. Он понял, конечно, что учёный очень богат, и это его смущало, но тело его требовало еды, а еда стояла перед ним, и… Брат, конечно, стукнул бы его по макушке за жадность, но никого из Гусу тут нет. А пельмени есть. И курица, вовсе не сырая, а очень даже тушёная в вине. К тому же принесли и несколько острых блюд, которые пахли просто одуряюще… Выбор был очевиден. Учёный тем временем аккуратно вытер рот и просто сидел, с полуулыбкой наблюдая за этой сценой, так что Лань Цижэню в конце концов стало как-то не по себе. — Я рад, что смог вам угодить, — сказал учёный в ответ на его настороженный взгляд. — Если вы довольны и сыты — для меня это лучше любых угощений. — Как я могу отплатить вам? — Позвольте мне и дальше наслаждаться нашими беседами. Лань Цижэнь с радостью уверил его в том, что их дружба нерушима, но что-то между ними осталось недосказанным. Он никак не мог уснуть в у ночь, и не потому, что переел, а просто тягостно размышлял о том, отчего же сам вдруг растревожился. И может, даже опечалился… Он не мог облечь в слова это странное чувство. Будто бы он тем вечером ждал от учёного иного ответа. Но какого?.. Во сне он видел его белые острые зубы и хитрую, лишь на миг исказившую прекрасное лицо усмешку.***
Мог ли он сказать, что всё рухнуло в один миг, а он остался стоять над обломками, в бессилии заламывая руки? Мог ли он сказать, что в тот день лишился всякого представления о том, каков его жизненный путь, чего он жаждет и кем себя видит? Мог ли он сказать, что целовал эту проклятую заклинательницу не по своей воле, что был одурманен вином, усталостью, тонким ароматом цветов, за которым пряталось что-то густое, дикое, болью, когда её острые ноготки впивались в его кожу сквозь тонкую ткань? Вот они, её колени, вот они, бёдра под задранными полами нижних одежд, вот он, тонкий гибкий стан, и голос её, и издевка в этом голосе: — Чем я пахну? — Яблоневым цветом. — А ты дурачок, — хмыкнула девица. — А хочешь узнать, чем я пахну в других местах? — Что это ты мне предлагаешь? — отчего-то ему захотелось подтверждения, что она не шутит, не играет с ним. И шутила, и играла, а оттого оттолкнула и оправила на себе одежду. — Ничего, — и хитро улыбнулась. — Больно ты мне нужен! У парней из Юньмэна водятся деньги и задора хватает, а у тебя что найдётся, кроме умных слов? Задыхаясь, не в силах успокоить бешено бьющееся сердце, Лань Цижэнь решил похвастать: — Мой орден богат. Парни из Юньмэна только пускают пыль в глаза. — Ах, орден… — она улыбнулась и легко поцеловала его в висок. — Вот с орденом я бы поразвлеклась. А ты и дальше читай изречения зануд, женщины вблизи не видавших! Над головой безмолвно качались бумажные фонарики. Он остался один с кувшином вина, который она поднесла ему совсем недавно, и узким язычком слизнула каплю с его губ, так всё и случилось… Стоило бы вернуться в комнату и склонить голову над свитком, но он осушил кувшин и отправился бродить по окрестностям, а вернулся в гостиницу уже к рассвету, всё ещё пьяный, всё ещё одурманенный, но уже не вином.***
Так и вышло, что Лань Цижэнь этой девицей увлекся до крайности. Теперь на чтении и разговорах он сосредоточиться никак не мог. Стоило ему моргнуть, отвернуться, и он видел перед собой эту вульгарную особу. И ведь даже красавицей он бы её не назвал, и женщины куда достойнее встречались ему на жизненном пути, и кое к кому он даже надеялся посвататься, но… Её тонкие руки, порывистые, суетливые движения, как у животного, острый носик, который хотелось поцеловать, белые клычки, заливистый смех — всё представало перед его внутренним взором с такой достоверностью, что он мог поклясться, что она сидит возле, обхватив руками-веточками колено, и вовсю издевается над ним. В ноздри ему ударял её запах — не яблоневого цвета, а тот, мускусный, животный. Он сбивался, отвлекался, переспрашивал, и учёный лишь вздыхал да посылал ему долгие взгляды — и Лань Цижэню становилось стыдно. Только от образа чужой любовницы ему избавиться не удавалось. Но стоило ему встретиться с друзьями, возле которых она, разумеется, постоянно отиралась, и слова застревали у него в горле. Он вспоминал грустные светлые глаза учёного на бледном, бескровном лице, его удивительно рано поседевшие волосы, нежные, не знавшие физического труда руки… и думал, что этот благовоспитанный человек и не подозревает, какими страстями обуреваем его постоянный собеседник… Так Лань Цижэнь не знал, к какому берегу прибиться. Занятия пользы не приносили, потому что он фантазировал о той девушке всё время, что не видел её, а с девушкой рядом он думал о том, что предаёт своего друга, перед которым старательно изображал любителя книг, а не женских прелестей. Он ужасно запутался. В конце концов, ему приснился совершенно безумный сон, в котором кто-то склонялся над ним, прижимаясь худым, гибким телом, царапал острыми коготками плечи и грудь, впивался в губы жадным ртом, но взгляд, мутный от страсти, видел то светлую радужку глаза, то седую прядь, то белый клычок… Так сплелось в его разуме влечение к девице и восхищение таинственным другом, однако в назначенный час Лань Цижэнь не сразу открыл ему дверь и чувствовал себя словно бы недостойным с ним говорить после таких фантазий. Избавиться от наваждения, как ему казалось, можно лишь одним способом. Поддаться.***
— Не могли бы вы, из уважения к нашей дружбе, занять мне немного денег… на книги? Так, воспользовавшись передышкой, Лань Цижэнь обратился к своему другу. Он сгорал от стыда и отвращения к себе. Мало того, что этот благородный человек кормит его не хуже, быть может, чем на пирах в Ланьлине… Денег у Лань Цижэня и правда сейчас не было, но он, конечно, намеревался всё вернуть — постепенно. Учёный лишь пожал плечами. — А если бы я дал вам их просто так? Ведь вы видите, что я богат. — Это будет неудобно. — Но если бы вас не сдерживала скромность и строгие правила вашего воспитания… вы бы взяли их без возврата? — Конечно, взял бы! — Так берите. И лёгким движением вынул из рукава увесистый мешочек. Вот так просто — целый мешок денег. Лань Цижэня настолько это потрясло, что учёба ему теперь не давалась; учёный, похоже, недовольный его рассеянностью, скоро распрощался и ушёл.***
Не так уж они и опьянели в тот вечер, разве что сам Лань Цижэнь, нахватавшийся для храбрости. И, конечно, очень храбро он принялся задирать девицу-заклинательницу, до того заигрывавшую с Цзян Фэнмянем — прежний её любовник сидел молчалив и бледен, только тихо пил и не поднимал глаз. Зато Лань Цижэнь разошёлся. Пообещал ей и шпильки из серебра, и узорчатые шелка, и гребень… Она лишь хихикала и называла его дураком, и он не выдержал: — А что, если б я осыпал тебя золотом с головы до ног? Пошла бы со мной? И наступила тишина. Странная такая, вязкая, тягучая, как смола. Лань Цижэнь увяз в этой смоле и не мог сделать шаг, не мог пошевелиться, скинуться прочь в ужасе от собственных слов и мерзости, до которой дошёл. И друзья, и девушка смотрели на него удивлённо. И правда — чтоб юноша из Ланей да решил купить чужую подружку? — Откуда у тебя золото? — фыркнула наконец девица. — Орден твой богат, но что из этого — твоё? — У меня есть деньги! — только прозвучало это жалко, униженно, и лицо у Лань Цижэня пылало; он понял уже, что угодил в какую-то ловушку, что всё вышло низко и гадко, и зачем ему эта девица, зачем ему понадобилось так позориться… — Ну-ка, покажи! И Лань Цижэнь, ещё хорохорясь от отчаяния, вытащил из сумки мешок с деньг… с сухими листьями, которые и разлетелись повсюду. Он охнул. Сердце пропустило удар… Его обманули?! — Так тебя провела хули-цзин! — рассмеялся Цзян Фэнмянь. — Это ж лисьи деньги! И тут девица тоже расхохоталась, но злым, нечеловеческим смехом. — Вот говорила я, что дурачок ты, лао Лань! Ты лисью мудрость сменял на сухие листья! И мой брат не умнее тебя, а только кичится, что много прочитал — завёл дружбу с человечишкой! Вот я и проучила его! Будет знать, что нельзя доверять людишкам! — Лови её! — Цзян Фэнмянь первым понял, что за существо проводило рядом с ними дни и ночи. Но что там! Шёлковые одежды скользнули на пол и рассыпались цветочными лепестками, звякнули упавшие шпильки и серёжки. Лисица вывернулась из рук Цзян Фэнмяня, зацепила острыми когтями плечо Лань Цижэня и выскочила в окно. Много дней Лань Цижэнь сидел в одиночестве и ждал своего прежнего гостя, но тот так и не явился. Когда он понял, что дружбе и правда конец, когда осознание это задавило его всей своей тяжестью, — ещё много дней провёл, блуждая по городу и выспрашивая, не видел ли кто господина в богатых одеждах, с белыми волосами и благородными манерами. Но никто не знал этого учёного. Он лишился сна, потому что каждый шорох, каждое дуновение ветерка будило его. Он всё надеялся, что половица скрипнула — оттого, что лёгкая нога учёного лиса ступает по ним. Любой, кто встретил его в те дни — счёл бы тяжело больным, безумным или околдованным. Он видел в толпе знакомый силуэт, гнался за ним, но терял. Он слышал голос, оборачивался на его звук, но не находил источник. Быть может, кто-то бы сказал — да и Лань Цижэнь так решил спустя годы — что он помешался на братце-лисе так же, как Вэй Чанцзэ (и сам он за компанию) на сестрице-лисичке. Это было колдовство, обман, только и всего. Всё это было тонко сотканной иллюзией, лисицы подло использовали наивных мальчишек, чтобы добраться до запретных знаний таинственной школы… Но в то время он чувствовал, что лишился дорогого сердцу друга. Он хотел бы объясниться с лисом — мол, разве вам неизвестны хитрости молодой госпожи? Разве не знаете вы, с какой головокружительной лёгкостью, развлечения ради, она обольщает мужчин? Можете ли вы винить меня за то, что и я поддался лисьим чарам?.. Может, может, может, думал ночами Лань Цижэнь, он может меня винить. Он продал гребень, и амулеты, и кисти для каллиграфии, что привёз из дома, но не затем, чтоб выручить денег на жизнь — он решил вернуть лису-учёному долг, чтоб показать, что раскаялся в своих нечистых помыслах. Слухи о лисицах здесь ходили, и, начав к ним прислушиваться, он выяснил, что частенько видят их на развалинах древнего храма, принадлежавшего давно забытой богине. Туда Лань Цижэнь, ни на что не надеясь, и отнёс вырученные деньги. Он заночевал в тех местах, но ни за ночь, ни поутру ничего не случилось. Тогда, оставив золото то ли лисицам, то ли местным бродягам, он покинул и город, и своих тогдашних товарищей. А когда они с теми товарищами вновь встретились на ночной охоте, человеком он был уже совершенно другим. Он отказался от острой пищи и вина, с особым рвением, жестокостью к себе принялся тренировать тело и дух. Телесные слияния его больше не волновали, ведь он познал слияние душ, пусть и на краткий миг — и тоска его была неутолима. Но и в сердечные привязанности больше не верил, ведь сердце свое он, по доброй воле или под действием чар, оставил там, подарил учёному лису. Но даже самому себе не смел в этом признаться. А потом появились эти дети, и всю способность любить, какая в нём ещё оставалась, всё душевное тепло он отдал им, уже не веря ни секунды, что кто-то осмелится полюбить его самого.***
— Время отхода ко сну существует и для главы, — заметил Лань Цижэнь. Глава ордена стоял, обхватив себя руками, и задумчиво смотрел, как полоса тумана ширится над озером. — И для старейшин, — чуть погодя, напомнил он. — Твоя дружба с Цзян Чэном… радует тебя? — Да, дядя. — Он дерзок, груб, вспыльчив и мстителен. Что ты в нём нашёл? — Он честен. Такой человек не станет плести интриги за спиной. — Такого простака, как ты, и Цзян Чэн обведёт вокруг пальца. Глава Лань, не меняясь в лице, пожал плечами. — Пусть. — Как заявится в Гусу налаживать эти ваши связи — пусть навестит своего старого учителя. Хочу с ним побеседовать. — Если вы подозреваете главу в чём-то недостойном… — тихо начал Лань Сичэнь, но дядя его прервал. — Я что, чаю с прославленным учеником выпить не могу? Учитель — навсегда учитель! Много лет назад не нашлось никого, кто подарил бы утешение ему самому. Нужно убедиться, в конце концов, что один из юньмэнских сумасшедших, вернее, героев, способен утешить этого ребёнка с разбитым сердцем. А то ведь с мальчиками из Юньмэна вечно проблем не оберёшься. Есть тут уже один. …но хотя бы не оборотень-лис.
