Ερώτηση.

      В пустоте собственного разума любой вздох кажется слишком громким. Любая мысль давит туда, чего даже не существует.       Он плывёт в собственном сознании, ударяется о дно и ощущает то, как кости рвут несуществующую кожу, ребра вылезают как нелепые и мерзкие крылья ангела из спины, раскрывая внутренности во всей красе – лёгкие, еле бьющееся сердце, где-то ниже диафрагма… но разве это так уж важно? Ничего не важно, когда дни идут за днями, когда тело продолжает ощущать перемены в разрушенном теле. Кости постоянно куда-то перемещаются, вены душат гортань, и вздохнуть тяжело через разбитый нос.       И ветер царапает чувствительные места, заставляя скорёжится, скукожится и зарычать. Заставляет бить самого себя, чтобы утихомирить боль в другой точке тела. Но тело ли это? Проклятие скорее, которое нужно сокрыть плотными кусками ткани и бинтов, чтобы эти жалкие, мерзкие шрамы не были видны.       Ведь вылитый атлет – высокий, подтянутый, такому телу можно только позавидовать и сопровождать взглядом… а по итогу корёжится в нигде, одной рукой пытается закрыть свою голову и воет. Громко, болезненно, ведь второй руки нет, и фантомное ощущение ее присутствия вызывает ток в голове, от которого вовсе можно откинуться.       Ни одно успокоительное не поможет ему.       Захлебывается в собственной крови и сплевывает её через рот, оставляя на зубах, смещённые от ударов в челюсть, ошметки внутренностей. Всё давно уже было сотню раз перекручено через мясорубку. Пусть даже и не знает, что такое мясорубка, но ощущения отвращения от истребленного тела не самые приятные.       И причин существовать нет, когда столько веков он ощущает только приливы боли и агонии.       Но в один день наступило облегчение. На место вечной боли пришло облегчение, словно бы чужие руки обняли грешное тело. Тогда казалось, что всё встало на свои места, и Рерир поддался этому фантомному ощущению тепла и уюта. Ощущение безопасности, что он не один. Великий грешник, лунный охотник, а в итоге тает от таких сентиментальных ощущениях.       Когда тело обняли, было спокойно. Тогда тело ощущалось правильно, а не разломано и уродливо, с переломанными костями, выгнутыми наружу ужасными отростками, и можно было с облегчением закрыть свои глаза и уснуть. Впервые за пять сотен лет Рери смог позволить себе уснуть в фантомном ощущении любви и заботы. И чувство нежно ласкало спину, перебирало белые волосы и опускало пальцы ниже, на заднюю часть шеи, выбивая из грешника легкую дрожь. Он вытянулся, выгнулся и громко выдохнул что-то мурчащее из своего горла.       И так стало постоянно.       Реально постоянно.       Каждый подобный сильный приступ боли и самоненависти оканчивался тем, что кто-то… что-то его обнимало и по щелчку пальцев успокаивало. Ему это нравилось ощущать, но не нравилось осознавать, что к этому фантомному ощущению он начинает испытывать сентиментальность – собственную влюбленность.       Великий грешник поддается сентиментальным чувствам, что его холодную грудь согревают. Они позволяют отдохнуть и спать спокойно. Он ненавидит, но не сопротивляется.       Дышать стало проще.              — Ты не важно выглядишь, Флинс. — поддает голос товарищ-ратник со спины, а после пихает в бок. Кирилл лишь вздрагивает и опускает взгляд вниз, куда-то в пол.       — В последнее месяцы лампа стала бушевать и требовать к себе внимание в то время, когда я сплю. Не высыпаюсь, вот и всё. Через пару дней я приду в порядок, не беспокойся.       Но Флинс так и не уточнил, что бушует не столько лампа, сколько он сам, когда она резко заливается малиновым светом и начинает пульсировать как живое существо. Он прежде не наблюдал такое, и не может сложить точную цепочку мыслей и предположений по этому поводу. Но… почему-то лампа успокаивается, когда Кирилл прижимает её к своей груди и обнимает. Через пару минут она вновь приобретает синий цвет, согревая своим лёгким теплом.       И Флинс продолжает так сидеть на краю кровати, смотря пустыми глазами на неё.       — Что с тобой не так?              И спустя столько веков стало проще выбираться на поверхность в привычном облике, что хоть как-то напоминало его старое тело. Он начал действовать, собирать осколки своего тела и набираться сил… Но перед ним начал вставать какой-то глупый ратник, к которому душа лежала. Нет, не из-за того, что в фонаре его было сердце Рерира, а потому что…       Было ощущение, что он знает этого альва дольше, чем может представить.       Этот парень – мастер уничтожения Дикой охоты. И наблюдать за ним одно сплошное удовольствие. Ловкое перемещение копья из руки в руку, жестокое использование ослепительного синего света из фонаря для уничтожения тварей охоты… Да, Рери позволил себе признать силу этого смертного, урча где-то за спиной его от удовольствия. И каждый раз ратник нелепо напрягался и выискивал пустыми глазами источник этого шума.       И ратник встал против него в один день, когда грешник явился перед ним, чтобы забрать своё сердце. У него могло бы выйти, если бы не вмешался златовласый путешественник, что отразил каждый выпад Рерира своим мечом. Ох, если бы он мог, то уже разорвал бы на куски этого зазнавшегося ничтожного ублюдка, но всё, что он сейчас мог наблюдать – это уничтожение его собственного сердца, и вопль боли вырвался из глотки, практически оглушая. Летающая фея схватила себя за уши, путешественник съежился и оскалился, лишь один ратник стоял ровно... В его глазах странный шок.       И Рерир вцепился рукой в свою грудь, пошатываясь, а после рассеялся в тумане, оставляя своих противников в непонимании того, что это было. А тело болит, оно жжёт и пробивается холодом ветра Нод Края.       Когда дышать стало проще, Итер потряс фонарь, что обрёл привычный синий цвет.       — Похоже, то, что было в фонаре, как-то связано с ним. — заключил Флинс, отойдя от шока и лёгкой боли в груди, — А также с бездной. Ты, получается, поглотил эту силу?       Итер промолчал, он в тот момент выдохнул, отворачивая голову в сторону того, где был до этого призрак. Они вдвоём еле как расправились с этим существом, а дальше будет хуже. И про это напряжение он поведал Флинсу, который слушал внимательно, но словно не веря...       Но настало затишье, Дикая охота стала вести себя хаотичнее, как было привычно, не так скоординировано. Призрак не появлялся, а лампа… Она так и не пришла в порядок. Просто синий свет, как было до сбора осколков какого-то камня. Не заливается она малиновым светом, когда рядом дикая охота. Это печалило Флинса, но с этим он ничего не смог бы поделать. Становилось ещё печальнее, когда спустя столько дней лампа не «бушевала» как было привычно уже, и Кирилл стал высыпаться и выглядеть более бодро, чем раньше.       Но всё равно это его напрягало.              Когда луч куувяки был не полностью отражён, Флинс с Итером застали «перерождение» страха Тейвата – появление неполноценной формы Рерира. Он выглядел грозно, хотя вскоре встал на одно колено и вцепился ладонью в свою грудь. Дрожь пробивалась горячим потом по всему холодному телу, оставляя после себя прохладу, и холодный ветер Нод Края нервировал лишь больше, заставляя рвано вдохнуть воздух через бинты.       Бесконечная боль разрывала внутренности снова, и он ощутил, как кровь истекала из-под его черных бинтов, капая вкусным малиновым оттенком на землю. Он жмурится, пытаясь собраться, собрать свои мысли в порядок и обрести в разуме четкое ощущение того, что всё так, как надо…       Но эта пустота на месте его сердца.       Это невыносимо.       Невыносимо ощущать своё тело и, невыносимо не ощущать пульс собственного тела. Он стал схожим на труп, коим, похоже, всегда являлся. Его могли бы похоронить, но обрёл "вечный" покой будучи разорванным на множество мелких осколков.       Невыносимо то, как его пошатывающееся тело делает шаги в сторону ратника. Невыносимо видеть то, как он с тяжестью протягивает свои руки с желанием обнять его и ощутить то привычное облегчение. Но вместо теплых объятий он ощущает в груди холодное лезвие копья, и Рери распахивает свои глаза. Нет, это не было больно. Просто холодно. Очень холодно. И он так и застыл, протягивая свои дрожащие руки.       Это ведь этот ратник всегда обнимал его сердце, когда Рерир был в очередном приступе агонии. Разве не он?       Но ратник смотрит с лёгким страхом и холодной уверенностью. Его грудь дышит равномерно, не показывая того, что в душе альва есть нотки сомнения и беспокойства. Беспокойства о столь странном поведении грешника. Его предупреждали об одном...       Почему?       На глазе выступает хрустальная слеза и он медленно опускает руки, пока малиновая кровь вытекает из его груди, вниз по лезвию, по рукояти, нервно трепля собой черные перчатки Флинса. И он смотрит на кровь на своих руках с неким отвращением, а после взглатывает и хмурится, носом утыкаясь в свой воротник. Этот грешник ведёт себя не так, как представлял Кирилл, не так, как Итер рассказывал…       И в голове Рерира появляется осознание ВСЕГО, что произошло.       Он полез обниматься со своим врагом. Он позволил ранить себя. И он почти от этого пустил слезы. И он знает, кто заставил ратника поднять копье против него – этот златовласый путешественник. Брат принцессы… Да похуй ему на то, чей это брат! Рерир бессмысленно нападает на Итера, он наносит ему несколько глубоких ран, выбивая вопль боли вперемешку со слезами. Охотник позволяет себе этим насладиться до тех пор, пока не появляется неизвестная личность… Кукла, с роботом. Робот достаточно силен, только вот не настолько, чтобы Рерир мог бы даже удосужиться запомнить в голове его имя. Техника всегда будет сильнее человека… Но ведь Рерир не человек, он грешник, и пусть у него едва 10% от сил, и пусть у него тело горит от боли и сжирающих чувств.       Но не успевает кукла хоть что-то предпринять, использовать серию атак, хоть как-то ранить «в отместку за Итера», как Рерир исчезает из их поле зрения. В одно мгновение был, а теперь… исчез, оставляя за собой ощущение горького отчаяния с послевкусием боли и слёз.       Флинс подбегает к путешественнику и торопливо проверяет его раны. Жизни они не угрожают, но большую панику навела Паймон, что швырнула в Итера зелья для исцеления. Безусловно, это помогло, но явно оставит у него синяки от стекла. Хотя бы так, чем никак… И настало затишье… не потому, что так хотели они, а потому, что Рерир исчез без следа. И Флинс смотрел в пустоту, где когда-то был он… и совершенно не знал, как ему себя вести и реагировать.       Он видел, как грешник дрожал.       Он видел, что тянул руки.       Он увидел слезы на открытом глазе.       А ещё он видел, что из-под черных бинтов стекает кровь.       Тело не было полноценным, и, вероятно, грешник испытал непостижимую боль при появлении. И ему было жаль.       Флинс видел, что грешник хватался за свою грудь… А ведь в лампе было его сердце. Итер уничтожил тогда сердце грешника, и вопль был от боли.       И Кирилл…       Не спорит, что это было правильным решением. Но странное ощущение в груди от стыда и боли оседают где-то ниже лёгких, вызывая рвоту, и в горле встает ком. И он подносит ко рту тыльную сторону ладони, ведь на внутренней части кровь Рери.              В Нашгороде стало безопасно, светоносцы смогли распределить обязанности и начать оберегать земли от Дикой охоты, что снова стала привычно-хаотично нападать в местах, где куувяки нейтрализовалась. И Кирилл смог позволить себе уйти домой – в старый маяк, на кладбище. Но, когда он приближался к острову, неприятный страх мурашками по спине прошелся, аккуратно царапая, оставляя Флинса в непонимании – что-то тут есть, но столько лет на кладбище не было угрозы. Фатуи не интересуются этим местом, Дикая охота физически более не может здесь появится из-за высокой концентрации куувяки… Так что же может представлять угрозу, пусть и слабую? Бесспорно, он может расправиться с любым врагом.       И взгляд медленно опускается на малиновый след, лежащей на голубой траве и цветах. Кровь, и Кирилл вбирает в лёгкие воздух, осознавая, чей же этот след. Не выдыхает и взглядом прослеживает путь от крови. Он мог развернуться и пойти искать Итера, чтобы вместе они добили раненного зверя…       Но он мягко идёт по следу, что приводит вначале к старому маяку, уходит вниз по лестнице в «дом» Кирилла, а оттуда в комнату. В комнату, где Флинс обычно спал. И на металлическом полу видны более крупные лужи засохшей крови. А ещё на двери, на ручке.       Почему грешник выбрал в качестве убежища… старый маяк? Где живёт Флинс…       Со страхом он открывает дверь и ничего не видит – в темноте не разобрать, потому зажигается фонарь, и синий свет мягко очерчивает углы, излома комнаты. На полу много разводов от крови, в комнате бардак, который устроил своим появлением Рери. Кирилл надеялся, что если войдёт глубже, то не встретит там грешника, что это было место для краткой передышки, но… Дыхание сбилось, как и сердцебиение, когда он заметил на своей кровати сжавшегося комочком грешника. Он обнимал сам себя и тревожно дышал. Постель, однако, чистая. Похоже, Рерир тут не первый день, что сменил постельное бельё… а ещё на его груди видны новые бинты, которые пропитались кровью.       Именно поэтому на полу разводы от крови – Рерир убирался. Точнее пытался. Вероятно, ему не подвластна уборка.       Он начал тревожно спать от прихода Флинса, или сон был до этого ужасным? Ха, наверное, для грешника ужасный сон тот, в котором всё хорошо… От такой шутки он тихо усмехается и подходит ближе. Кирилл медленно положил лампу на стол и навис тенью над Рери.       Он может… может грешнику вонзить в спину копье, нанести новую рану и заставить страдать, но вместо этого мягко ведёт ладонью по спине. Гладит. Аккуратно, пытаясь не разбудить своего гостя.       И всё как раньше: через пару минут таких ласк, Рерир расслабился и стал более умеренно и глубоко дышать.       Тогда Флинс понял одну вещь – он никогда не успокаивал лампу, он успокаивал сердце грешника, которое, по какой-то причине, испытывало боль и тревогу.       Тогда же он перевернул Рерира на другой бок и укрыл одеялом. Совершенно не знает, почему он так ласков – наверное, это эмпатия, которая присуща здравомыслящим существам. Многие люди из-за неё не хотят будить кого-то спокойно спящего, даже если это враг.       Хорошо, с одной проблемой разобрались, Кирилл может сообщить, где находится грешник, но… чувствует сомнения в груди, что ему стоит это делать. Выдыхает и мягко перебирает пальцами белые волосы. До «дня» ещё много времени, потому начинает уборку маяка, а точнее избавляется от крови Рерира от всюду, где только мог, и закончил он только тогда, когда над островом пролетели птицы – Лаума давно начала «уведомлять» так Флинса, что наступило утро. Вытирая руки от кровавой воды, он вернулся в комнату и… не застал Рерира в кровати.       Холод пробежался по спине, когда появилось осознание того, что это ТОЛЬКО Кирилл добрый и приветливый… А сам Рери? Он не знает, добрый ли он, или в его груди одна жестокость и ярость от того, что Флинс его ударил.       Пока в голове пролетало множество мыслей о том, что он очень сильно провинился, силуэт уже нависал со спины тенью. Призвать копье? Атаковать с помощью электро? Но ни один из вариантов не был выбран. Был выбран тот, который, в худшем случае, мгновенно отправил Кирилла на тот свет.       Что, иронично, получилось совершенно наоборот, и когда Флинс обернулся, то взглядом упёрся он в грудь грешника, а после медленно поднялся в верх, к лицу, которое выражало... спокойствие. А так же в его руках была кружка чая, который Флинс себе заваривал каждый одинокий вечер. Он пялился на неё с непониманием до тех пор, пока когтистые ладони Рерира не передали чай, почти втиснули! Послышался томный вздох, и грешник протиснулся между дверным проемом и Кириллом, возвращаясь обратно на кровать. Просто лёг на неё, ведя себя так, словно бы это его дом.       Дикость!       Мог бы воскликнуть Флинс, если бы в итоге не начал совершенно с иного угла. Вражда враждой, но почему-то Рери всем видом показывает, что ему не до всего этого, не до внешнего мира.       — Рерир, я премного благодарен за то, что ты мне заварил чай, но, позволь узнать, почему ты решил быть именно тут? И почему ты не нападаешь на меня? — Кирилл томно выдыхает, смотря на чужую спину. И ожидал ответа он долго, однако это того стоило.       — Это место веет тем уютом, которого я прежде не ощущал. Чувство, что приручен. И я не знаю, что мне с этим делать. Я поглощен своей ненавистью и болью, но тут я могу быть спокоен, не отдаваясь в слепое безумие.       И Флинс облизывает свои губы, раздумывая над ответом. Грешник выглядит обиженно, но при этом… совсем не опасным. И об этом «опасном» существе его предупреждал Итер? Ха.       — Потому что я оказал тебе поддержку, сам того не зная? Когда ты ещё не мог сформировать себе хоть какое-то тело для существования в этом мире, — он медленно поставил кружку на стол, подобрался ближе к Рериру и сел на край кровати, кладя руку ему на плечо.       — Да.       — Тогда… ты не приручен, ты влюблен, — намного тише проговаривает Кирилл, пытаясь заглянуть в лицо грешника.       — Оба чувства одинаково обрекают меня на то, что я хочу быть рядом с тобой.       —… Я попробую изменить твое мнение с «обречён» на «благословлён».