What am I to do?

Последние дни Джисона походили на плохо настроенный метроном: всё шло в одном темпе, но каждый удар отдавался неточной, режущей нотой. Утро — звонок в поликлинику. «Свободных мест нет, попробуйте завтра». Джисон кивал в трубку, будто кто‑то мог его видеть, и возвращался к задачам — править презентации, отвечать на письма, перегонять таблицы в графики, глушить мысли механикой повторяющихся действий. Работа становилась спасательным кругом и якорем одновременно: держала на поверхности, но тянула одновременно вниз. День — работа до ряби в глазах. Вечер — наушники в уши, шаги по мокрому асфальту, попытка стереть мысли до пустоты в голове. В очередной раз, набрав знакомый номер, он уже приготовился к «нет». Девушка с привычным голосом взяла трубку, машинально уточнила данные — дату рождения, полис, фамилию — и вдруг запнулась. Пауза растянулась на несколько вдохов. — Подождите, — сказала она осторожно. — Кажется… на завтра утром освободилось одно местечко. 10:15, второй этаж, кабинет 225. Сможете? Он на секунду забыл, как дышать. — Да, — выдохнул слишком быстро. — Смогу. Её голос смягчился: «Записала. Возьмите паспорт и полис. Постарайтесь не опаздывать, врач будет ждать». Связь оборвалась, а в тишине его квартиры упало ещё одно слово — «ждать» — и странно отозвалось эхо внутри. Радость, как тонкая плёнка света, легла на стены. И тут же поверх — тень. Страх вернулся сразу, без оговорок: неуверенность, дрожь в пальцах, ощущение, что пол под ногами чуть пружинит. Он посмотрел на часы — до завтра было бесконечно далеко. Остаток дня тянулся как жевательная резинка: растягивай — не порвётся, не растягивай — к зубам липнет. Письма отвечались сами собой, курсор мигал как метроном, а в левом верхнем углу экрана мелькало время, которое, казалось, давно забыло, как идти вперёд. Сосредоточенно работать не получалось — буквы расплывались, задачи теряли края. В его голове постоянно появлялись мысли о Феликсе, о том, что он поступил неправильно, сорвавшись на него. Он понял, что больше не может бежать и прятаться. Прятаться от практически самого важного человека в его жизни помимо родителей, которые сейчас в Малайзии и которых Джисон старается лишний раз не беспокоить. Феликс заслуживал хотя бы одного вечера без тайн. Пальцы замерли над клавиатурой. Сообщение родилось просто: «Можешь сегодня? Кафе рядом с парком». Палец завис, потом нажал отправку. Положительный ответ пришёл так быстро, будто Феликс так и ждал сообщения от Джисона и заранее уже написал ответ. К вечеру кафе дышало тёплым светом, ароматом корицы, ванили и других каких-то приправ, и паром над чашками. За стеклом проезжали редкие автобусы, которые развозили людей по домам после очередного длинного рабочего дня, их лампы оставляли золотые разрезы на мокром асфальте. Феликс был уже там — не стал тянуться обнимать, только устало улыбнулся и чуть наклонил голову. В этом движении было «рад, что ты здесь» и «ничего не требую». Официант поставил чайник, сахар не рассыпался — и это показалось добрым знаком. Молчание началось без неловкости и продолжалось ровно столько, сколько требовалось, чтобы сердце перестало стучать слишком громко. — Завтра в 10:15, — сказал Джисон, глядя на пар. — 225 кабинет. Феликс кивнул, как человек, который держит верёвку, пока другой спускается. — Я буду рядом. Внизу. Если захочешь — зайду к регистратуре. Если нет — просто подожду. — Просто подожди, — ответил Джисон. — Этого достаточно. Они говорили о том, что легче выдерживает взгляд: о новой кондитерской за углом, где пирожные похожи на маленьких котиков; о ребёнке в автобусе, который смеялся так звонко, что люди переставали смотреть в телефоны; о том, что у города есть свой запах после дождя — не сырость, а будто чистая нота. Иногда смеялись — коротко, как вздох. И каждый раз смех возвращался. Перед уходом Феликс прошептал: — Ночью, если накроет — звони. Или просто напиши чтобы я пришел, я приду молчать рядом. — Хорошо, — кивнул Джисон и улыбнулся улыбкой, в которую вложил всю свою благодарность. Впервые за долгое время слово «хорошо» не звучало как ложь. На улице было прохладно, и ветер в этот раз не казался врагом. Он шёл домой и ловил себя на том, что страх всё ещё находится с ним рядом, но теперь у этого страха есть имя, время и дверь: прием у врача,  10:15, второй этаж, 225 кабинет. Это делало страх менее бесформенным. У подъезда он остановился, поднял к нему голову и вдохнул напоследок холодный, пропитанный дождем воздух, который хорошо справлялся со своей задачей и отрезвлял на какое-то время разум.  Он простоял так несколько минут, которые тянулись как часы, и всё таки решил, что пора уже пойти спать и попробовать уснуть пораньше. Он понимал, что завтра будет один из самых важных и решающих дней. Хотелось бы, чтобы это всё поскорее закончилось, появилась какая-нибудь ясность и можно было бы уже поскорее разобраться с этой «проблемой», свалившейся на его голову…

* * *

Джисон так и не смог нормально уснуть… Хоть он и лёг рано, сон оказался где‑то далеко, за стеклом, к которому не дотянуться. Он закрывал глаза — и сразу видел: тусклый свет бара, отражения в стакане, чужую руку на краю стойки. Открывал — и комната становилась слишком пустой, слишком тихой, словно мир забыл, как дышать. Он ворочался, сбивал подушку, выпрямлял простыню — бесполезно. Тело не слушалось. В груди что‑то сжималось и отпускало, как приливная волна. Сердце билось не ровно, а рваными толчками, будто спотыкалось о собственный ритм. Перед глазами снова и снова возникал он. Тот самый альфа. Высокий, с усталым взглядом и голосом, который звучал глубже, чем любой другой. Джисон так старался забыть — стирал детали, но они возникали снова: изгиб плеча, тепло ладони на его запястье, тихий смех, от которого в животе что‑то переворачивалось. И запах — тот самый, который невозможно описать словами, но который въедается в память на клеточном уровне. Забудь. Просто забудь. Но забыть не получалось. Потому что то, что связывало их, всё ещё было рядом. Внутри. Крошечное, беззащитное, почти невидимое — но живое. Несколько недель, может, чуть больше. Зародыш. Слово звучало чужим, медицинским, холодным. Но когда Джисон прикладывал ладонь к животу — там было тепло. И это тепло было его. Их. Он сел на кровати, обхватил колени руками. В голове крутились две мысли, сменяя друг друга, как маятник: Я готов. Завтра я приду к врачу и всё будет решено. Это единственный выход. И тут же: А если… а если это ошибка? А если я потом не смогу себе простить? Рациональность говорила чётко: ты молод, ты один, у тебя нет ресурсов, нет поддержки, нет уверенности. Аборт — это решение проблемы, возвращение контроля, шанс начать заново. Но где‑то глубже, там, где логика не работает, поднималось что‑то другое. Что-то, что не давало Джисону покоя. Он встал, прошёлся по комнате. Тени от уличных фонарей ложились на стены неровными полосами. Он остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу. Город спал — редкие окна горели, как звёзды, упавшие слишком низко. Я никогда не думал, что это будет так… Он представлял свою первую беременность совсем иначе. Не в самом начале его двадцатилетия, конечно — когда‑нибудь потом, в другой жизни, с другим человеком. С тем, кто будет рядом. С тем, кто скажет «мы справимся» и будет держать за руку. Он представлял радость, волнение, может, страх — но не такой. Не этот липкий, давящий ужас, который душит сильнее любой тошноты. Сейчас всё было не так. Это была беременность в одиночестве, в темноте, с привкусом горечи и стыда. Беременность от человека, чьё имя он даже не помнит. Беременность, которую он не планировал, не хотел, не был готов принять. И всё же… всё же она была. Он вернулся к кровати, лёг на бок, свернулся калачиком. Ладонь сама легла на живот — там, где ничего ещё не видно, но где уже что‑то есть. Что‑то крошечное, с бьющимся сердцем размером с маковое зёрнышко, может меньше, а может и больше….Что‑то, что связывало его с той ночью навсегда. Ты такой маленький, — подумал он. — И я даже не знаю, хочу ли я, чтобы ты был. Слёзы подступили неожиданно — горячие, тяжёлые, как ртуть. Он не сдержал их. Плакал тихо, зажимая рот ладонью, чтобы не услышать собственный голос. Плакал от страха, от бессилия, от того, что не знал ответа. От того, что завтра в 10:15 придётся сделать выбор, к которому он так и не был готов. Он так ждал того момента, когда наконец пойдет в больницу и всё уже закончится. Психовал, что не мог попасть к врачу из-за плотной записи, а сейчас, когда наступит тот самый момент и ему уже через несколько часов нужно будет пойти в больницу, он чувствовал, что не готов… Где‑то между слезами и тишиной наступило утро. Не яркое, а серое, неуверенное, как будто само сомневалось, стоит ли начинаться. Джисон не спал — он просто лежал, глядя в потолок, пока свет не стал достаточно сильным, чтобы встать. Он поднялся медленно, как после долгой болезни. Умылся холодной водой, посмотрел на своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, глаза — красными. Он выглядел так, будто провёл ночь в аду. Возможно, так и было. Одеваться было странно — как будто готовишься к экзамену, от которого зависит вся жизнь, но не знаешь ни одного ответа. Он выбрал простое: джинсы, толстовку, куртку. Положил в карман паспорт и полис. Проверил время: 9:30. Ещё сорок пять минут. Телефон завибрировал. Сообщение от Феликса: «Я уже у входа. Не спеши. Дыши. Я жду». Джисон выдохнул. Этого было достаточно, чтобы сделать первый шаг к двери и пойти навстречу новому дню, которой мог всё изменить.