Лицом к лицу

Странное дело, но после того, как Соуп застукал Гоуста в душе за самым стандартным для одинокого мужчины занятием, в их взаимоотношениях как-будто наметился переход на следующий уровень. Скорее всего он существовал лишь в воображении МакТавиша, а Гоусту было как всегда похуй, но все же. Лейтенант словно поведал ему некую тайну, отчего Соуп теперь чувствовал себя рядом с ним ещё более спокойно и уверенно, чем прежде. Наверное, это ощущение, совершенно новое в его душе, было навеяно осознанием, что Гоуст — все-таки не робот, а человек. С такими же потребностями, как и у всех. «Интересно, а кончает он тоже с таким же безучастным лицом, с которым ходит?» — зачем-то подумалось Соупу, когда они все вместе трусили марш бросок в полной боевой выкладке. За спиной было под тридцать кило, нагревшийся шлем на голове грозил превратить мозг в поджарившуюся яичницу, а автомат при каждом движении больно тыкался в грудь. Это была тренировка на выносливость, но по сути — ебаная пытка. Оттого и мысли в голову лезли самые дебильные. Например, о том, что у Гоуста, без каких-либо усилий выбившегося вперед, была крепкая, аппетитная задница. Роуч вот, бежавший с ним плечом к плечу, таким похвастаться не мог, хотя все они были хорошо сложены и львиную долю свободного времени проводили заботясь о том, чтобы так оно было всегда. Но фигура Гоуста почему-то всегда выделялась среди остальных. Да и сам он выделялся. Даже сейчас, когда Соуп готов был выблевать легкие от нехватки кислорода, этот придурок был в своей неизменной маске. Соуп давно забросил гиблое дело с ним соревноваться, предпочитая упражняться в остроумии (ну хоть в чем-то Гоуст ему уступал), но сегодня ему вдруг захотелось поддать скорости и нагнать этого вылитого из металла сукина сына, который бежал расслабленно, чуть ли не в развалочку. И Соуп был бы не Соуп, если бы сделал это молча. — Шевелитесь, дамы, — звучно выкрикнул он, поравнявшись с Гоустом и с разгона шлепнув его по заднице. — Вы же не на пробежке по магазинам. Приз был вручен ему незамедлительно — Гоуст одарил его взглядом, который мог бы и Сахару остудить, а Соуп, помахав ему рукой, устремился вперед. Стоит ли говорить, каких усилий ему стоило сохранить лицо и бежать весь остаток пути, не сбавляя скорости. Дебил — он и в Мексике дебил. Зато на финише он заслужил короткое «так держать, Соуп» от Прайса, а немногим позже — уважительное «ну ты и псих, парень» от Роуча. Их результаты удовлетворили капитана более чем полностью, и они получили отмашку отдыхать после ужина. Прайс пока ничего не комментировал, но все знали, что скоро их пошлют на новое задание. Пребывать в комфорте полностью обустроенной базы им оставалось недолго, так что они решили использовать все доступные блага цивилизации. Кто-то принес пиво и чипсы, кто-то бренчал на гитаре, а Ройс и Соуп рубились в Mortal Kombat на приставке. Игрулька, старая, как мир, возвращала их в далекие времена, когда они были еще мальчишками, заставляя их, взрослых мужиков, подпрыгивать на диване и орать друг на друга, судорожно долбя пальцами по джойстику. В очередной раз втащив Ройсу и смакуя свою победу, Соуп случайно — совершенно случайно — глянул на сидящего в сторонке лейтенанта Райли и поймал его осуждающий взгляд. Наверняка ему, Гоусту, с высоты его охуенно большого эго, они виделись сейчас полными идиотами. — Эй, Гоуст, — позвал его Соуп, которому вдруг стало досадно за товарища, пропускавшего все веселье. — Присоединяйся. И он призывно помахал джойстиком. — Мне и в жизни боев хватает, — коротко ответил Гоуст, что, видимо, означало «нет». Но если Соупу что-то взбрело в голову, отделаться от него было непросто. — Ну сжалься, Гоуст, — он картинно поднял руки с все еще зажатым в них джойстиком, всем своим видом выражая мольбу. — Дай мне хоть где-то надрать тебе задницу. Гоуст смотрел на него — как и в большинстве случаев Соуп видел лишь его глаза в прорезях маски и кожу вокруг них, зачерненную углем. Глаза ничего не выражали, но уже спустя секунду Гоуст хмыкнул и поднялся со своего стула. — И почему мне так сложно тебе отказывать? — спросил он в никуда, падая на диван рядом с Соупом, который почему-то обрадовался, что тот не пристроился возле Ройса — тогда бы их разделял целый Ройс. Не то чтобы ему было так важно сидеть вплотную, но это было необходимо для получения полноценного удовольствия от игрового процесса. Только для этого. Гоуст лениво клацал джойстиком, выбирая персонажа. Соуп даже не удивился, когда рамка, попрыгав между самыми распространенными вариантами, остановилась на Нубе Сайботе. Ну конечно же уебок с маской на лице хотел играть за уебка с маской на лице. Что странного-то? — Любишь черное и обтягивающее? — соорудил новый подкол Соуп. — Как насчет БДСМа? И тут же заткнулся, потому что его Лю Кэнг непромедлительно отхватил по щам и спустя несколько жалких попыток дать сдачи отъехал в нокаут. Когда начался второй раунд, Соупу уже было не до шуточек — он мог лишь сосредоточенно пыхтеть и пытаться выбить пальцами комбинации для хитроумных ударов. По канону их предстояло угадывать прямо в процессе боя, потому что ни один нормальный человек не знал их наизусть. Но Гоуст отыгрывал их так ловко, будто собственноручно прописывал и комбинации, и даже сраного ниндзя-призрака, которым играл. Ну и нормальным человеком он как бы тоже не был. — Блядь, как серпом по яйцам, — скривился Соуп, жмякая рукой свои причандалы, когда Нуб Сайбот разделал Лю Кэнга своим оружием, действительно напоминающим серп. Гоуст вздрючил его еще два раза, после чего положил джойстик на стол. Не бросил, а именно положил — спокойно и четко, как оружие. Соуп же не был так сдержан. — Блядство, элти, — он хотел швырнуть джойстик, но вовремя вспомнил, что ломать чужие вещи — плохой тон. — Не мог поддаться хоть раз, ну что ты за друг-то? Фраза прозвучала бы убедительнее, не окажись его взгляд в этот момент ровно на уровне ширинки Гоуста, потому что тот встал, нависая всем своим ростом. МакТавиш не поленился закинуть голову, чтобы говорить с лицом, а не с членом. — Я в это дерьмо задрачивал еще в пиздючестве, — пояснил Гоуст, будто оправдываясь за свой невесть откуда взявшийся скилл. — Ты был ребенком? — Соуп присвистнул и, дождавшись хмурого взгляда, докончил маневр. — Я думал ты из мамки выпрыгнул сразу в балаклаве, с полным обвесом и уровнем злобы на все девяносто процентов. Гоуст вздохнул, капитулируя перед бессмысленным диалогом, а Соуп насмешливо выпятил губы, делая вид, что посылает ему воздушный поцелуй. Роуч сбоку от него в свою очередь сделал вид, что его стошнило. Гоуст закатил глаза и окончательно ретировался, ставя точку во вполне себе удавшемся вечере. Во всяком случае удачном по версии Соупа. Что думал сам лейтенант Райли осталось, конечно же, загадкой.

*       *      *

Соупу снилось что-то приятное. Что-то яркое, будто сотканное из солнечного света. Чье-то лицо, дрожащие ресницы, настолько светлые, что казались прозрачными. Ерш жестких светлых волос, по которым он проводил рукой. Это нечто, явно пришедшее из его фантазий, не хотелось отпускать… Но сон неуловимо ускользал, уходя вслед за ночью, становился блеклым. Исчезал. Соуп сомкнул руки, все еще чувствуя под ними податливую мягкость чужого тела. И, окончательно проснувшись, понял, что сжимает в жарких объятиях подушку. Второе, что он понял — так это то, что Гоуст, сраный жаворонок-переросток, сидел на своей койке и пялился на него. — Еще немного — и ты бы ее продырявил, — сообщил лейтенант, которого увиденное явно повеселило. — Я тебя продырявлю, если не съебешься, — зло буркнул Соуп, подскакивая на кровати и окончательно разлепляя глаза. Но дальше этого резкого движения не пошло, ведь его требование было безосновательным — Гоуст имел такое же право находиться на своей постели, как и он — на своей. И даже мог на него пялиться сколько влезет. Его маска была почему-то приподнята, обнажая губы, а в руках его был карандаш, который лейтенант покусывал, будто в задумчивости. И зачем ему нахрен карандаш? Ответ обнаружился чуть ниже, на коленях Гоуста, где покоилась, прижатая его мощной лапищей, небольшая черная тетрадь. Гоуст что… вел дневник? Соуп снова перевел взгляд на его лицо, на бледный подбородок и губы, обхватившие кончик карандаша. Лейтенант Райли тут же убрал его, без суеты, положил вместе с тетрадью в локер. Смущенным он не выглядел. — Ты решил на этот раз сразить меня собственным оружием? — спросил он голосом, который обычно шел в сочетании с изогнутой бровью — но та была скрыта маской. — Это ты о чем? — не понял Соуп. — Двусмысленными взглядами и молчанием. Соуп блеснул в его сторону глазами, но не нашел, что ответить. Гоуст был в хорошем расположении духа — а это уже две несовместимые вещи, для которых планеты должны были выстроится в ряд. МакТавиш почесал голову и отчаянно зевнул, искренне не понимая, что в сраной вселенной могло бы стать спонсором такого прекрасного настроения в шесть утра. — Вставай, спящая красавица, — выдал Гоуст свое последнее юморное, успешно подражая его манере речи. — Брифинг сам себя не проведет. Несколькими ловкими движениями заправив постель, Гоуст сгреб в охапку свои мыльно-рыльные принадлежности и ушел, а Соуп еще какое-то время сидел, глядя на его локер. Он абсолютно точно знал, что прежде не видел у Гоуста этой тетради. Может, он просто так хорошо ее скрывал, а, может, завел только сейчас. Значит, у него были мысли. Те самые, которые он почти никогда не озвучивал. И он их записывал. Ну и что? Соуп и сам вел дневник, делая в нем короткие записи и зарисовки, посвященные самым разным ситуациям. И Гоусту там посвящалось немало строк, которые хранили правдами и неправдами выведанные о нем сведения. Так, будто Соуп, собиравший их по крупицам, в самом деле мог хоть что-то из этого позабыть. МакТавиш потянулся к локеру и достал упомянутую тетрадь. Полистал, без труда отыскав разворот, посвященный Гоусту. Давненько он сюда не заглядывал. Лейтенант Райли был не из тех, кто балует фактами из своей жизни. Половину из них приходилось додумывать, чтобы затем крутить их в голове и прикола ради гадать, что из этого могло бы быть правдой. Соуп взял ручку и дописал «ведет дневник?». Заметил, что практически все его пометки относительно лейтенанта оканчиваются знаком вопроса. «Носит маску?» «Любит убивать?» «Откуда шрам на губе?» Ответы пока не обнаружились, но Соуп упорно копал. Даже сам не зная зачем. Однако чем дальше, тем записи становились все интереснее. «Огромный ублюдок» «Пугающий сукин сын с ооооочень аппетитной задницей» «̶Ч̶е̶р̶т̶о̶в̶с̶к̶и̶ ̶г̶о̶р̶я̶ч̶и̶й̶» Соуп фыркнул. Впору было пошутить про самого себя, что он выдумал это под мухой или под дулом пистолета. Но смешно почему-то не было. Ему вдруг стало неловко за самого себя — а подобная фигня с ним случалась примерно никогда. Он даже не помнил, что сподвигло его такое написать. Тогда эти факты ничего для него не значили и были упомянуты больше для стеба. Но теперь они вдруг обрели какой-то скрытый смысл. Новое значение, еще не разгаданное Соупом, но уже оставляющее в душе неприятный осадочек. Из памяти почему-то выплыла недавняя сцена в душе, которая произвела на его бедный, совсем измочаленный работой мозг похожий эффект. Помахала ручкой и снова уплыла в глубину подсознания, оставив за собой шлейф какого-то пиздеца. Еще не случившегося, но уже назревающего. — Боже, что за хрень с оттенком голубизны? — раздался сбоку голос Роуча, который стоял с покрывалом в руках и смотрел на его записи. — Здесь только сердечек не хватает. — У меня каждому члену команды посвещен разворот, — сладко проворковал Соуп, выразительно проговаривая каждую букву в слове «член». — Тебе тоже. Хочешь, покажу? — он сделал вид, что пытается перелистнуть страницу. — Ой, погоди, что-то странички слиплись. Роуч заржал и махнул рукой, будто он был мухой, от которой можно так легко избавиться. Но Соуп смотрел не на него, а на еще одну фразу, написанную в самом низу и даже дополненную рисунком. «Светлые ресницы?» — и приписка тут же, которую черный графит уж никак не мог изобразить, но очень живо нарисовало воображение — «Почти белые». А ведь Гоуст — блондин, хотя об этом так легко забыть, потому что его голова постоянно под балаклавой. От этой мысли Соупа пробила неприятная дрожь. Он вспомнил свой сон, громко застонал и откинул голову, как будто этим можно было стряхнуть с себя весь этот бред. — Да ты, блядь, издеваешься, — прошипел он, глядя на собственные зарисовки. Фраза была адресована то ли Гоусту, который, если по чесноку, действительно казался ему сэкси (Соуп поражался, откуда в его системе оценивания мужской внешности взялось это слово), то ли ему самому, писавшему черт знает что о своем боевом товарище. И впрямь — дневник влюбленной восьмиклассницы. Ему надо было в увал. Срочно. А то скоро он будет Гоуста не только обнимать в эротических снах, но и… еще что похуже.

*       *      *

Теперь Соуп невольно начал посматривать на Гоуста чаще. Наверное, в этом присутствовал какой-то элемент мазохизма, потому что МакТавиш сам себе пытался доказать, что другой мужик для него (пусть даже и с такой задницей) — это просто набор бицепсов, трицепсов… ну и еще каких-то там мышц. Посмотреть было на что, но зачем? Все они одинаковые, вылепленные по единому образу и подобию. Так Соуп себя убеждал, пыхтя под штангой. Но в паузах между подходами его взгляд безошибочно отыскивал Гоуста и лип к его спине не хуже гоустовской влажной борцовки, в которой он неизменно занимался. Все одинаковые, да? Соуп упал на пол, с удовольствием вперив в него невидящий взгляд, и начал отжиматься. Цифры, отбивающие ритм у него в мозгу, выгнали посторонние мысли, и шиза начала потихоньку отпускать. И может он бы даже позабыл о Гоусте и всем, что с ним связано, если бы его не прервали самым грубым образом. На его лицо упала тень, но разглядеть того, кто присел рядом с ним, Соуп не успел, потому что чужое и весьма тяжелое колено уперлось ему в спину, заставив лечь мордой в пол. Соуп дернулся, но тут же замер, услышав холодное и серьезное, сказанное настолько тихо, что услышать мог только он: — Перестань на меня смотреть. Он хотел было возмутиться, но это не потребовалось — Гоуст уже убрал колено и теперь протягивал руку, чтобы помочь ему встать. Соуп схватился за нее практически без колебаний. Хватка была железной, а ладонь — мозолистой. Он вообще не мог припомнить, чтобы хоть когда-то касался ее прежде. Именно кожи, а не перчатки. Непонятной природы мысль заставила Соупа одернуть руку. С Гоустом редко что бывало впервые — настолько мало информации о себе он выдавал. Не потому ли мозг МакТавиша фиксировал в памяти такие вот несущественные мелочи? То, что Гоуст был повернутым ублюдком, сделало Соупа тоже повернутым… на нем. Роуч часто говорил, что они — два сапога пара, и слово «пара» в этом высказывании Соупу совсем не нравилось. — Да ты себя в зеркало-то видел? — хохотнул он, чтобы скрыть непонятно откуда взявшееся смущение. — По тебе обложки журналов плачут. И множество девчонок на гражданке. — Очень сомневаюсь, — глухо отозвался Гоуст. — Ну а если серьезно? — не унимался Соуп, догоняя его на выходе из зала. Он не планировал заканчивать тренировку так быстро, но тема, в которую неожиданно зашел их разговор, подцепила его, как крючок, не давая спрыгнуть. Они никогда не говорили о подобных вещах. Может, это его, Соупа, шанс выведать что-то новое? — Если серьезно — отъебись, — безапелляционно отрезал Гоуст, и это была жирная точка в неслучившемся разговоре о личном. Соуп не стал за ним идти. Он был не тупой и знал, когда Гоуста можно бесить, а когда лучше оставить в покое. Так что куда бы там лейтенант не направлялся, Соуп отстал от него в коридоре. Попытка наладить контакт не удалась, но это был не первый и уж точно не последний раз. Когда-то МакТавиш по пьяни прилюдно поклялся, что не остановится, пока не разговорит молчаливого лейтенанта, и с тех пор постоянно бросался на Гоуста, как на амбразуру, выдерживая законное сопротивление и покорно принимая все предназначенные ему ответные выстрелы-взгляды. В этом и крылась соль их взаимоотношений. Этим они и были прекрасны. До того самого дня, пока Соуп не начал о нем думать. Не то чтобы думать было чем-то плохим. В их профессии это было, скажем так, едва ли не основным навыком выживания. Но Гоуста в мыслях было слишком много. Аномально много. А это уже явно выходило за рамки их так называемой дружбы, превращая ее из зоны комфорта в нечто, неприятно напоминающее другую зону. Где было еще слово «френд» и не было никакого, блядь, смысла.