Поводырь

Возможности человеческого едва ли могли быть заключены в рамки стандарты. Колотые, огнестрельные, резаные раны должны подвести нить судьбы к своим ножницам, а ледяные воды Атлантики, в последний раз укутав их темным одеялом, щелкнуть. Границ печали не было, они растворились в гудящих пучинах, гудящих волнами о скалы, швыряя истерзанные, да только еще теплые тела по шероховатости каменных стен, упрятав ныне освободившихся чудищ в своем убежище. Боли не было. Вернее, где-то на задворках сознания она была, была в каждой клеточке тела, поскуливая и завывая о спасении. Адреналин был в разы, в разы сильнее, заглушив биением сердца любой позыв в болезненном вскрике в бездну, слишком глубокую и необъятную, чтобы дать утешение. Оно и не требовалось. Внутри было слишком легко. Слишком свободно. Не пусто, вовсе нет. Одновременно так много всего, и так мало. Он больше никому не должен. Ни остальным, ни себе. Не должен спасать жизни, разлагая собственную психику. Не должен нести груз вины за совершенное. За отнятые и разрушенные жизни. Призраки прошлого утонули вместе с ними, шипели и таяли на глазах, оставив после себя ощущение спавших кандалов. Приятное настолько, что захотелось защелкнуть их обратно. Красота его последнего кадра была неописуема. Голубые глаза поглотили сумрак. Поглотили звериный карий. Тела смешались, почти срослись, плакучими ивами срослись. Никто не отпустил. Не отпустил и при ударе о воду, напоминающей с такой высоты лишь глыбу льда. Слишком на долгий период они отпускали. Он. Он, обреченный на вечное одиночество и непринятие, пристрастился к тому, чтобы его понимали, видели. И столь сильной зависимостью стать мог только такой человек, как Ганнибал, коего разум требовал оттолкнуть от себя, избавить свою жизнь от присутствия в ней el monstro, но осознание, что дальше без него он не сможет, больше не сможет, было худшей частью. По крайней мере, для Уилла, стоящего посередине позолоченной клетки. Сейчас же, впервые за всю свою жизнь, всё ощущалось как надо. Словно каждый его шаг вел сюда. Словно становление цельной личностью было возможно лишь под умелой рукой и любопытным взором. Звон заглушил остаточный рой мыслей, столь сильный, что хотелось прорвать свои барабанные перепонки. Соленый поток смешался с металлическим, наполнил нос, рот, стекая глубже, в самые легкие, судорожно сокращающиеся в отчаянной попытке вытолкнуть лишнюю жидкость, борясь за последний его вдох. — «Знаешь, если всё продолжится в таком темпе, я начну задуматься над тем, чтобы выписать тебе снотворное, Уилл.» — Страницы зашуршали, а затем раздался хлопок, с которым книга была возвращена на тумбу. Голос тихий, с ноткой юмора, словно событие и не коснулось его обладателя Сердце стучало где-то в горле, мужчина приподнялся на локтях, едва успевшим успокоиться взглядом изучая обстановку вокруг него. Холод воды сменился на тепло комнаты. Соль сменилась на древесину, что, конечно, было в разы приятнее. Нащупав свои очки, он наспех надел их, не обратив и капли внимания на то, как они сползли на нос. — «Спасибо, но откажусь, мне уже хватило лекарств.» — Из полумрака раздался смешок, ответом на хриплый и невнятный ответ, но Грэм продолжил. — «О, так ты читал, я не помешал тебе?» — Издевательская нотка скользнула по каждому слову, пока мужчина потягивался, обратив внимание на прикроватную тумбочку и упиваясь выражением лица Ганнибала. Тот, к его чести, не был смущен. Или не казался. Ни сколько. Лишь уголок его иссохших губ дернулся в тени ухмылки. Лицо его было искаженно длинным шрамом, растянувшимся от виска до виска, пожрав под собой эти внимательные, вязкие в своей цепкости глаза, оставив лишь две белые лужи, которые, к великому сожалению Уилла, оказались еще более эффектными, приходилось раз за разом напоминать самому себе, что перед ним теперь слепец. — «Если я потерял зрение, это не значит, что я потерял вкус. Или навык наслаждаться прекрасным. Любой живой организм пытается восполнить потерю, отсюда и улучшение возможности оставшихся чувств. Сенсорная депривация обостряет то, что осталось. К примеру, осязание. Шероховатость бумаги под пальцами по-прежнему доставляет мне удовольствие. А это лишь о тактильном ощущение, запах чернил на пергаменте остается моим фаворитом.» — Некогда гениальный психиатр, доктор Лектер, а сейчас лишь Ганнибал, наклонился ближе к постели, а затем положил голову на собственное плечо, будто любуясь мужчиной. От этого ощущения по спине пробежались мурашки — «А с содержанием Илиады я и без того знаком.» — Грэм вскинул брови, но поднялся, протянув руку и взяв книгу. Гомер. Илиада. Черная матовая обложка с глянцевым золотистым узором. Впрочем, с недавних пор, внешняя значимость ушла на второй план. Вместо книг теперь музыкальные инструменты, вместо готовки – дегустация. Последнее было на добровольно-принудительных основаниях. Пошло чуть меньше полугода с травмы, доктор до сих пор не примирился с новой реальностью. Физически уж точно. Да и в глубине соснового леса на изыски рассчитывать не приходилось. Переворачивая очередную жареную рыбу в тарелке, Ганнибал промурлыкал — «Хочешь окончательно приобщить нас к донному образу жизни?» — Уилл хмыкнул, положив поэму назад, и устроился прямо перед ним, столько близко, чтобы их колени соприкоснулись. Чтобы мужчина точно мог знать, где он находится. Он явно и без того знает, но так было правильнее. Если можно так сказать. Спокойнее. Четче. — «А запах свежей крови входит в топ? Иначе, мне придется спать одним глазом» — Ганнибал расправляет плечи, выпрямляясь, а следом откидываясь на спинку стула — «Не исключаю» — Не скрывая своего удовольствия от этого разговора, тянет он в привычной манере. Так странно. Так непривычно. Прошло столько времени, но ощущение, что теперь их ничего не разделяет, пьянило как в первый. Вновь открестившись от него, Уилл тяжело вздыхает, поднимаясь — «Мне нужно умыться» — Будто это бы что-то меняло. Последнюю неделю напряжение давило изнутри на череп, предчувствие чего-то ужасного. Но, собственно, что ему теперь терять? Он потерял всё, что когда-либо ценил. Потерял ту облицовку, что так долго воял, потерял ту клетку, в которую своими руками заточил тени каждого преступника, протоптавшего тропы в воспаленном разуме. И вернулся из пепла, обращаясь в что-то, что было в разы более совершенным, чем Уилл был готов признать. Обрел то, о чем даже желать не мог. Целостность. Но эйфория спала, оставляя едва ощутимый зуд. Деревяные половицы под ногами жалобно поскрипывали, пока он в каком-то смятение шаркал на улицу. Морозный ветер игриво облизнул обе щеки, залезая под влажную от пота футболку. Дыхание вырывалось облачками пара, пока мужчина с излишней агрессией давил на рычаг старого умывальника. Вода — ледяная, заставила табун мурашек пробежать по позвоночнику, и далеко не только от самого холода. Мозолистые пальцы оттирают корочки сна от век. Тяжелое меховое пальто ложится на сутулые рамена, пряча от неподходящей температуры. Оно слегка съезжает, сползая вниз с одной стороны. Уиллу не нужно оборачиваться и убеждаться, лишь едва слышно цокнуть языком, пародируя недовольство. Накидка остается на своем месте. Тишина искрится между ними. — «У нас не хватит запасов, чтобы вылечить твою пневмонию» — Буднично сообщает Ганнибал. Ганнибал, сумевший окончательно потерять свою душу. Зеркалом души издревле принято считать именно очи, коих теперь не доставало. Они больше не отражали внутренний мир, лишь холодную наружность, будто поглощая всё, до чего могли дотянуться. Психиатр делает шаг ближе, аккуратно обхватывая плечи ладонями и положив подбородок на изгиб его шеи. Молчит, думает. Или просто наслаждается. Возможно, именно это молчаливое послушание являлось стрессогенным фактором для Уилла. Утверждение о том, что у Лектера всегда несколько ходов мыслей, один из которых обязательно содержит развлечение, было аксиомой. И чем дольше тянулось их томная, размеренная жизнь, тем большее ощущение чего-то предстоящего поселялось в сердце. Первые месяцы ушли на заживление ран, чуть меньше времени ушло на то, чтобы приобщиться к новой реальности. А теперь, когда они оба окрепли, никто не мог и предположить, что их ждет дальше. Покой им противопоказан. — «О чем задумался?» — Тянет Ганнибал, вынуждая слегка вздрогнуть мужчину, только-только вернувшегося из раздумий, тянет почти лениво, будто и без того знает ответ. Всегда знает ответ. Холодное дыхание щекочет шею, тревожит отросшие кудри. Уилл наконец поворачивается, встречаясь с ним лицом к лицу — «О том, что ты слишком тих в последнее время, размышляю, что же ты задумал» — Психиатр хмыкает, поворачивая голову в сторону леса — «Я нашел в этом доме душевный покой и гармонию. Спасение от бесконечного голода рядом с тобой» — Он невинно смыкает веки, делая глубокий вдох. Хотелось и рассмеяться, и поверить одновременно. Но вместо этого Грэм делает еще один шаг ближе, наклоняясь к надорванному уху — «Вы лжете, доктор Лектер» — Громкий хлопок двери оповещает об окончании разговора. Ганнибал так и остается стоять боком к дому, играя в любование лесной красотой. Лес действительно был красив, высокие сосны впивались в небо, вынуждая его кровоточить облаками, поддерживая свод и удерживая его от падения, они были одеты в белоснежные наряды, будто облитые облаками, качались и пели скрипом о своем великом подвиге. Ни птиц, ни зверей слышно не было. Они замерли, не смели издать звук, будто стоящий на крыльце своего скромного жилища, истерзал бы каждого, нарушающего симфонию ветра и древесины. Наконец он ожил и последовал за своим спутником в помещение. Домой.