Несколько метров до нашей свободы

«что-то догнивает, а что-то выжжено — зима была тяжела,

а ты все же выжила, хоть не знаешь, зачем жила,

почему-то всех победила и все смогла»

***

Кристина шла по длинному узкому коридору и мечтала, чтобы он никогда не заканчивался. Она шла, нет, даже убегала от шума толпы. Убегать от кого-то для неё было обычным делом, хоть и убегать уже было не от кого. Проходящие мимо люди засматривались в окна, так странно вписывающиеся в стены коридора. В какой-то момент и Кристина остановилась у окна в самом конце коридора и посмотрела наружу. За окном был дождь — слабый, едва заметный для тех, кто был снаружи, но оставляющий свои следы на стекле. Ветки деревьев то слабо пошатывались, то чуть ли не ломались и не падали кому-то на голову. Мимо окна иногда пролетали грязные пакеты, ударясь о стекло. Какая-то женщина вела ребенка за руку и, видимо, отчитывала его за плохо одетый шарф. Девушка нервно вздохнула и, прикрывшись широким рукавом своего свитера, попыталась скрыть свою тревогу. Да, та самая Кристина Соколовская, которую все называли сильной, которую никогда не видели в слезах и для которой никакой тревоги не существовало, откровенно говоря, нервничала. Нервничала, как первоклассница, которой дали прочитать стихотворение на линейке. Как первокурсник перед своей первой сессией. Как влюбленная дурочка, которая увидела объект своей любви поблизости. Сердце Кристины бешено заколотилось, как только она услышала шаги за спиной. Нашли. Смогли найти. Снова. Её ноги набились ватой и не слушались — значит в этот раз она убежать не сможет. Девушка замерла, поняв, что шаги приближаются и, судя по всему, человек направлялся к ней. Это ко… — О, привет, Кристинка! — знакомый голос ворвался в забитую тревожными мыслями голову, — Не ожидала тебя тут увидеть. Особенно, после… Прямая узкая спина в белой футболке с какой-то нелепой надписью. Кардиган, телесно-белый, также нелепо прикрывающий футболку. Узкие джинсы, которые часто носили лет пять назад. Причесанные наспех волосы, едва падающие на плечи.       — И тебе привет, Яна, — закрыв глаза, пробормотала себе под нос Кристина, — Разве ты не читала чьи рисунки будут на этой выставке? «С этой паранойей надо однозначно что-то делать» — Я так, глазами пробежалась, — Яна достала буклет, — И теперь уже увидела, что твои работы тут будут. Это так классно! Честно-честно… Соколовская не особо слушала девушку, закрыв глаза и стараясь отогнать отвратительные, бредовые и тревожные мысли. Она ожидала увидеть кого угодно, но не Семакину. Не эту Семакину она ожидала тут увидеть. Последние пять лет, потраченные на борьбу с собственными мыслями, медленно рассыпались при виде Яны. Эти карие глаза, направленные на неё, напоминали ей про другие глаза. Про серо-голубые глаза. Про те прекрасные глаза похожие на лисьи. Про стеклянные глаза, которые она тогда увидела. Приоткрыв глаза и кивая на каждую фразу Яны, Кристина снова посмотрела в окно. Дождь стал сильнее. От дерева оторвалась ветка и полетела куда-то в сторону. Сознание Соколовской то и дело рисовало женский образ. Образ, который ей был знаком давно, знаком еще со студенческих лет. Образ, который она убила своими руками. Пусть и косвенно. Серо-голубые глаза, похожие на глаза лисы, как будто смотрели на неё через стекло с усмешкой. И с осуждением. Девушка вздохнула уже с какой-то грустью и, открыв глаза полностью, отвернулась от окна. Будь этот образ здесь, рядом, он бы применил абсолютно все свои запасы саркастичных замечаний. Соколовская знала, что после тех пяти лет, Яна её… Мягко говоря, недолюбливает. Недолюбливает не без причины ‐ Кристина сама себя недолюбливает из-за этой причины. Точнее ненавидит себя. Надежда на возвращение былых отношений с Яной испарилась в первый год новой жизни Кристины. А если быть честной — в первый год той пятилетки, которую уже Соколовская успела возненавидеть и забыть. — Машка, кстати, тоже тут! Представляешь, приехала с Валей сюда, хотела тебя увидеть. — И Белова здесь? — прохрипела Кристина, на мгновение даже испугавшись своего голоса, — разве она не решила перестать со мной общаться еще в самом начале того… той ситуации? — Неа, — с какой-то странной радостью сказала Семакина, как будто не заметив хрипоты в голосе Соколовской, — Ну, точнее да, а сейчас вот решила наладить отношения со всеми… Не знаю, в общем. Но ты обязательно с ней поговори… Все же она много для тебя сделала, ну, тогда… — Хорошо, хорошо, найду время и поговорю. Обязательно. — Кристина усмехнулась и отвернулась к окну, — Сейчас мне надо подготовиться и набраться смелости перед своим первым выходом в общество. Потом уже перед встречей с Машей. Не заметив ухода Яны, девушка снова уставилась на дерево и дрожащими руками начала нервно теребить свои волосы. Ветер успел отломать ветки три или четыре и сейчас активно пытался сломать четвертую или пятую. От всей этой картины Кристине захотелось закрыть глаза и больше никогда их не открывать. В голове уже не было никаких мыслей, кроме одной. Желание забыться. Впервые за пять лет. Поймав себя на этой мысли, Соколовская почувствовала, как вспотели её руки, а сердце заколотилось сильнее. Никогда, никогда такой мысли не было, если не считать тех пяти лет, но вот она снова появилась. И была слишком громкой, хоть и девушка старалась её упорно игнорировать. Пустой звук. Ничего. Пять лет борьбы с собой рассыпались окончательно. Дождь стал стучать сильнее, словно пытаясь прорваться в комнату и хоть как-то вырвать девушку из плена мыслей. Из тех мыслей, которые ей сейчас ни к чему. Посмотрев с тоской в окно, Кристина горько усмехнулась, поправила пиджак и направилась в зал, к толпе, которую так хотела избежать. Остановившись возле большой двери, девушка вздохнула, посмотрела в щель и отворила. На удивление, она отворилась без скрипа, и Соколовская смогла пройти незамеченной сразу же. Её взгляд снова упал в сторону окна. В её пустую голову словно вогнали иглу и сердце сжалось. Кристина начинала вспоминать всё то, что с ней произошло до пяти лет борьбы со своими тараканами в голове. Что происходило с ней за другие пять лет, которые она успела забыть. В один из таких дней был такой же сильный дождь. *** Юля проснулась от дикой боли по всему телу. Тело буквально ныло, умоляло о том, чтобы она срочно что-то сделала. Повернувшись на матрасе, в надежде хоть как-то унять свою боль, Семакина увидела худую спину, на которую падали не особо чистые черные волосы. На этой же спине Юля увидела таракана. Возможно и несколько — от боли та толком не могла сфокусироваться на чем-либо. Еле как поднявшись, девушка попыталась найти хоть какую-то одежду. На полу лежали какие-то тряпки, пустые консервы, возле которых бегали то ли тараканы, то ли жуки (Юля не могла даже понять бегали ли они или просто лежали, успев сдохнуть от отвратительного запаха) и пара шприцов с ржавыми иглами, чему девушка очень обрадовалась. Порывшись в тряпках и аккуратно заглянув под матрас, Семакина смогла найти что-то, отдаленно напоминающее кофту и штаны. Про обувь девушка даже не подумала — на счету была каждая минута. Скоро должна была проснуться Кристина, и Юля, как человек, любящий её, должна была смягчить её утреннюю боль. Может, даже убрать, но это если денег хватит. Приподняв половицу, та порадовалась второй раз за утро — денег хватало и на дозу, и на какую-то еду, пусть и самую дешевую. Схватив деньги, Семакина чуть ли не выпрыгнула на лестницу и рванула со всех ног в сторону дворов. Нужно было найти того, кто сейчас ей продаст дозу. Было бы очень хорошо, если бы и денег хватило, и поблизости не было бы никого из ментов. Тогда утро станет трижды радостным. На улице был сильный дождь. Люди шли, дрожа от холода и пытаясь удержать в руках свои зонтики. Сильный ветер шатал деревья и даже ломал ветки, разнося их по всей улице. Юля шла, не обращая внимания ни на взгляды прохожих, выражающие свое отвращение к ней, ни на дождь с ветром, которые даже самых закаленных людей могли отправить болеть. Сжимая в одной руке пару купюр, а другой закрывая лицо от летящих в неё веток, девушка наконец подошла к подъезду. Переложив купюры в карман, Юля принялась набирать случайные номера квартир, все больше и больше раздражаясь, когда домофон орал про ошибку. Окончательно психанув, Семакина дернула дверь и смогла ее открыть, быстро пройдя внутрь, в сторону лестницы. В подъезде было невероятно чисто, даже несмотря на то, какие люди тут жили. Девушка знала, что в одной из квартир первого этажа умер какой-то парень из университета, в котором она училась с Кристиной. Возможно, от передоза. А возможно и суицид. Никто не знает. После этого случая его никто не вспоминал. Еще она слышала, что где-то тут была женщина (или мужчина, Юля слышала разные версии), которая платила дозой за секс с ней. Для чего-то даже запомнила номер её квартиры — 512. Но в глубине души надеялась, что не пригодится. Быстро шагая по лестнице, Семакина то и дело поворачивалась, видя на стенах различные листовки с обещаниями помочь всем зависимым, бездомным, бедным и обездоленным. В свое время, эти листовки заставляли её и Кристину сочувствовать тем, кому они были направлены. Потом они смеялись, глядя на эти, как им казалось, пустые обещания. А потом и перестали обращать внимания на них. Не до этого стало. Добравшись до нужного этажа, Юля почувствовала, как её тело пронзила большая боль. Ой, ой. Кажется, надо было скорее постучать в темно-красную дверь и надеяться, что там кто-то есть. Скривившись от боли, девушка начала стучать изо всех сил. Из-за дрожащих рук получалось так себе, но стуки были слышны. Потом девушка услышала приближающиеся шаги и дверь отворилась. Кудрявые волосы. Высокомерный, презрительный, но и насмешливый взгляд. Черный пиджак и запах дорогого парфюма. Глаза, зеленовато-карие глаза. «Ебанный пудель». — О, ха! — насмешливый пронзительный голос Мартынова вызвал очередную вспышку боли у Юли, — Как же я не ожидал тебя здесь увидеть. А я смотрю ты всё также торчишь и уже даже не скрываешь этого. — Ебанный пудель, — еле как подняв глаза, сипло прошептала Юля. От боли у неё уже подкашивались ноги, и она стояла, уперевшись на одно колено. — Что говоришь? Извини, со дна не слышно. — Дозу дай. И шприцом воспользоваться. Прошу. — А что же с нашей девочкой такое? Неужели до дома не доползет и её настигнет страшный монстр с именем на букву «л»? — Антон усмехался, смотря на корчащуюся от боли Семакину, — Я, конечно, дам шприц, но за дополнительную плату. Все ради тебя. Сунув в руку Мартынова все смятые купюры, Юля мысленно его проклинала. Как тут не проклинать человека, который потоптался по тебе и Кристине? Открытые проклятия в его сторону были бесполезны и, говорят, опасны. Уж точно нельзя проклинать богатенького мальчик, который может совершить один звонок — звонок, подобный смертной казни. И уж точно нельзя что-то пытаться сделать тому, кто тебя обеспечивает дозой. Тому, от кого зависит и твоя жизнь и чужая. Получив в руки шприц и пакетик с порошком, девушка принялась готовить все что нужно, оставив в пакетике немного вещества. Мартынов любезно предоставил не только шприц, но и ложку с лимоном и зажигалкой, не забывая отпускать шутки. Юля их уже не слушала — дрожащими руками она пыталась всадить себе шприц в вену. На руках они были полностью убиты, поэтому девушка воткнула себе иглу куда-то в ногу, с размаху вогнав всю четверть. Боль отступила. Антон вручил Семакиной пару монет в качестве сдачи, забрал у нее свой шприц, ложку и зажигалку и начал рассматривать девушку. Выглядела она так себе — когда-то волнистые пышные волосы превратились в копну грязных. На руках были видны колодцы, где-то были синяки и шрамы. В глазах потух тот былой огонек, который был у нее со дня въезда в блок. — Как там твоя Кристиночка? Не померла еще? — повертев в руках лимон, нагло улыбнулся Мартынов — Тебе какая разница? Живем, пока не жалуемся… — Ты поэтому сейчас на коленях стояла и умоляла меня о дозе? Вот это у торчков интересное представление о «не жалуемся». Лимон пролетел где-то мимо лица Юли и отскочил от зеленой стены подъезда. — Если тебе интересно, то этой сдачи должно хватить на еду вам двоим. Я же не настолько бессердечный, чтоб вас голодными оставить. — буркнул Антон, — А про пуделя ты зря так. У Кристины спроси, что после этой фразы было. Дверь захлопнулась перед носом Семакиной. Спрятав пакетик, девушка побежала по лестнице. Она ненавидела Мартынова всей душой и больше всего ненавидела свою беспомощность перед ним. Даже пуделем не назвать — эго задето, и он пожалуется своему отцу. А, еще и порошок она не получит. Юля бежала назад, в квартиру, где она жила с Кристиной. Мысли о том, что мог сделать Антон за простую фразу «ебанный пудель» крутились у неё в голове. Честно говоря, девушка и не помнила толком, когда за дозой к Мартынову также бегала Соколовская. Семакина постоянно вставала рано (привычка, вбитая её сестрой, никуда не делась) и сразу же видела знакомую ей спину. А потом убегала. За те года, проведенные вместе, девушка уже успела привыкнуть к этой картине. Менялось только место действия — сначала была кровать в блоке, потом скромный диванчик в однушке, а теперь уже матрас, лежащий на полу. Ну, и количество тараканов. В блоке их было пару, и они никогда не лезли на спины другим. Теперь же привычно было видеть трех или четырех ползающих по спине Кристины или по руке Юли. Но даже так девушка восхищалась. Восхищалась её спиной — она видела пару горбинок, видела бесконечное количество родинок и это её приводило в невероятный восторг. Восхищалась её глазами — этими красивыми глазами, которые она сначала приняла за грязно-зеленые. И в которых она успела увидеть и ненависть, и любовь в свою сторону. Восхищалась ею самой. Тем, насколько выше она была. Тем, насколько сильнее она была. Как могла спокойно задушить её. Её жестокостью. Её добротой. В общем говоря, для Юли был и второй наркотик. Второй наркотик, который лежал на грязном матрасе в их квартире. Второй наркотик, который бросить невозможно. Только если Юля умрет где-то в общественном туалете от передоза. И даже тогда, в последний раз, девушка увидит смерть с голубыми глазами.