Это (не) последний наш закат

      «Всё прошло замечательно.» — именно так говорил сам себе Хэ Сюань, поглядывая на голову Ши Уду, которую в роковой день лично преподнёс к праху своих близких. Именно так он думал, оставив Ши Цинсюаня в живых и отправив его блуждать в смертном мире без былых духовных сил. Даже осадок, остающийся при взгляде в потускневшие, наполненные священным ужасом глаза, не мешал наслаждаться триумфом.       И именно так он считает, пожалуй, и по сей день. По крайней мере изнурённый разум каждый раз яро цепляется за эту мысль, не желая упускать и её.       Хэ Сюань действительно верил, что остался прав и поступил верно. Он вернул баланс на место, хотя сам уже никогда не сможет прожить жизнь заново и получить своё заслуженное вознесение. Но этого было достаточно: знать, что Ши Уду наказан по заслугам, а Ши Цинсюань больше не живёт в неведении, вдоволь наслаждаясь чужой судьбой.       Сладкая месть, которой он горел столько лет, наконец свершилась, так почему он не получает желаемого покоя? Почему не находит себе места, а по языку расплывается горечь?       Неутолимый голод, иссушающий изнутри, оставался всё тем же. Только в этот раз даже пища в горло не лезла. Жажда возмездия оказалась утолена, но эйфория уже через несколько суток сменилась очередным опустошающим, эфемерным чувством, которое до конца так и не поддавалось объяснению. Зато чувство это заметно скребло изнутри; будоражило, раздражающим зудом пробираясь под кожу и желая добраться до не способного биться сердца, от чего чёрные воды уже как несколько месяцев беснуются.       И каждый смертный, что по своей неосторожности оказывался поблизости, подмечал сей факт, в случае выживания распуская всё новые слухи по округе. Но Черноводу сплетни эти были совершенно не интересны даже раньше, а сейчас – и подавно. Не хватало ему ещё в столь неудобный момент засорять голову байками про собственную обитель. Какой от этого вообще толк? Особенно, когда у него имелся более изощрённый способ саморазрушения, если уж на то пошло.       Скрипя зубами, он проворачивал в голове воспоминания о прошлом: о своём прикрытии, о встрече с Собирателем цветов, о Цинсюане. И именно на мыслях о последнем разум, словно в насмешку, заострял своё внимание, услужливо напоминая хозяину, насколько большую роль играл Повелитель Ветра в его жизни и сколько историй включали в себя именно их встречи.       В такие моменты он невольно начинал думать об иных вариациях событий. Задумываться о том, что всё могло быть иначе. Что Цинсюань мог показать себя с иной стороны и его не пришлось бы втягивать в этот план.       Он мог послушаться и остаться во дворце богини Дождя.       Он мог отреагировать иначе, когда узнал, насколько ужасным был поступок Ши Уду.       Он мог сделать лучший выбор.

В конце концов, в тот день он мог назвать его как угодно, но не "Мин-сюном".

      «Всё могло быть иначе» — зацикленная в разуме фраза сменяется, а ледяная ладонь устало проходится по лицу.       Однако с каждым новым днём ему кажется, что упоминание уже бывшего Бога Ветра в его рассуждениях попросту неуместно. Ведь... Почему он решил, что именно Цинсюаню требовалось делать что-то иначе? И почему, в конце концов, даже сейчас этот неугомонный божок не даёт ему покоя!?       Черновод был готов рассмеяться от абсурда всей ситуации, когда поймал себя на мысли, что он всё чаще разговаривает с подводной полутьмой – рассуждает вслух, как же сейчас поживает его старый "товарищ"... хотя, можно ли называть его товарищем даже в прошлом, если история закончилась так?       Но суть была в другом. Неясная тревога упорно не желала покидать Черновода на протяжении, кажется, последней недели. Голову в моменте пронзило осознанием, насколько Ветер сейчас уязвим. Смертный мир, смертное тело...       Правда, с такой же регулярностью он и отмахивался от этих чувств. Они ведь даже друзьями по-настоящему никогда не были, а эти ненужные эмоции только мешались, сбивая с истинных мыслей!       Хватало уже того, что он сам себе напоминал безумца, то и дело неосознанно ворча в пустоту склепа, что Цинсюань, как истинный ветерок, слишком вёрткий и точно не помрёт в первые пару лет, пока перед глазами в это время вставал, словно выжженый на подкорке, образ младшего Ши – тот самый, что врезался в память больше остальных: коленопреклонная поза, сломленный голос и болезненный, потерявший свою искорку взгляд, что мечется между Хэ Сюанем и головой мёртвого братца в его руках, до последнего не веря в происходящее.       Но, вразрез с собственными словами и рассуждениями, в один момент он не выдерживает: ноги сами по себе ведут в уже знакомые ему столичные закоулки...

***

      Интересно, что слухи про чужую судьбу он собирал с завидной охотой, особенно после долгого затишья. Навострив уши, вслушивался в людские сплетни, стоило только заслышать намёк на информацию про Цинсюаня.       Как удалось узнать, "Старина Ветер" был явным любимчиком едва ли не всех местных бродяг и доходяг, оставаясь всё тем же ветреным болтуном, любящим выпить. Демон даже не удивился, когда прознал, как за какую-то помощь — в конкретику он не углублялся, не считая важным тратить время ещё и на это, — Цинсюань попросил в качестве оплаты лишь пару монет и выпивку – даже не своё излюбленное вино, но какая в этом разница?       Этот, казалось бы, когда-то изнеженный простак, как ни в чём не бывало улыбался прохожим, шутил с уличными торговцами и распивал алкоголь с такими же попрошайками, по вечерам увлечённо травя байки. Именно потому выведать нынешнее место обитания младшего Ши было плёвым делом. Эту информацию и искать не нужно было – всё было на ладони.       Но следовало признать – наблюдения оказалось бы недостаточно. Что-то, словно паразитирующий червь, болезненно сворачивалось где-то внутри, оплетая грудь всё тем же склизким чувством тревоги и вынуждая ненасытно желать большего. Жжение в груди и ком в горле были невыносимы; они то и дело вызывали ощущение беспомощности, напоминая о первых днях его бытности демоном.       И хоть Черновод и колебался, когда приближался к месту чужого обитания, намерений своих он менять не собирался. Эта встреча должна была произойти, даже если он её не заслуживал.       Стоило только остановиться на полпути, пытаясь собраться с мыслями и подготовить хоть какие-то слова, хоть какую-то нить для предстоящего диалога, как всё в миг вылетело из головы.       «Поздно.» — тревожно зазвенело на подкорке, словно эхо. Ему кажется, или всё происходило слишком сумбурно..?       Хромой бродяга, уже было готовый выйти из подворотни, так и замер в нескольких метрах от него, во все глаза взирая на демона.       Лицо Цинсюаня, — сравнивая с самой последней их встречей, — казалось спокойным, но заметно исхудало и стало бледнее. Дорогие одежды давно сменились поношенными дешёвыми тряпками, что всё равно смотрелись по-нелепому элегантно на когда-то плечистом и подтянутом юноше, чьи заколотые волосы больше не стекали аккуратными волнами по плечам, а были спутаны и небрежны, моментами умудряясь скрывать за собой чужое лицо, раздражающе перекрывая весь обзор. Но взгляд Черновода задержался не на одеждах или искалеченных конечностях, а на глазах. Вопреки ожиданиям, те были светлыми, совсем не потухшими. Как в давно забытых воспоминаниях, что безустанно преследовали Черновода все эти месяцы. Словно не было ни боли, ни страха, ни предательства.       Хотя взгляд всё-таки казался... иным. Странным. Будто бы ничто уже попросту не имело значения.       — Повелитель Чёрных Вод... — удивительно, но первым решается заговорить именно Ветер, чей голос приобрёл заметные нотки хрипотцы. Тот уже встречал несколько раз Се Ляня, встречал Хуа Чэна, но даже после этого не думал, что когда-нибудь вновь вот так, лицом к лицу, столкнётся с Хэ Сюанем. Только после этого внутри Черновода с новой силой разрастается пожирающая его чернота. До него доходит, что ни в интонации, ни во взгляде он вновь не замечается ожидаемого страха – лишь толику неверия, или, скорее, смятения. Словно Цинсюань не знал, что говорить, и не более того. Без контекста, без прошлого.       Это, чего скрывать, выбивает из колеи: пусть представлять такое болезненно, но он всё же надеялся увидеть совершенно иную картину. Надеялся увидеть больше эмоций, больше экспрессии и страха. Надеялся, что не он один чувствует эту странную тяжесть. Но смертный одним только видом ломал все его представления.       Смиренно ожидая чужих действий и совершенно не желая торопить, Цинсюань был готов к любому повороту событий.       Как бы он не выглядел внешне, в черепной коробке суетливо клубились предположения дальнейшего исхода. Воспоминания, которые он гнал прочь, проскальзывали, как непрошенные гости, отравляя разум. Тело напряглось, хотя тот и так знал, что ему наверняка ничего не грозит... Или так лишь казалось, пока они молча смотрели друг на друга. Глаза в глаза.       Забавно даже: несмотря на свою насыщенную божественную жизнь, он всегда — или то появилось уже после всего..? — боялся глубины. Боялся и, вопреки всему, тянулся к ней, словно само море к берегу во время прилива.       Не важно, будь то глубина чужих мыслей или реальный водоём – внутри опасно перемежались желание и страх. Всё трепетало даже при мысли о том, чтобы в одиночку нырнуть в неизвестность и затеряться в ней, больше никогда не всплывая на поверхность... пусть столь необычное осознание и пришло к нему с опозданием.       Именно такая глубина всегда отражалась в блестящих, совершенно не похожих на водные глубины, глазах Хэ Сюаня, чей истинный облик снился ему холодными ночами, желая то ли помочь всплыть, то ли утопить окончательно.       Но только тот, прямо как и сейчас, лишь молча наблюдал за ним.       Не желал ни помочь, ни навредить.       Был безучастен.       Лишь со временем он попытался бороться. Не с Хэ Сюанем, нет – с ним он даже в самых смелых снах потягаться, вероятно, не смог бы... Да и не захотел. Однако каждый раз, когда он уходил на глубину и безвозвратно тонул в холодной тьме, бывший небожитель постепенно учился мириться с ситуацией и действовать самостоятельно. Не выбираться, а видеть свет там, где становится темно. Он уже не обращал внимание на чужие насмешливые глаза, что огоньками мелькали над водной гладью, будто ложный маяк. Он тщетно боролся с собственными страхами. С невозможной тягой прошлого, — со всеми его ошибками, — и ужасом перед неизведанным настоящим. Пусть до сих пор и было неясно, боролся он, или всё-таки неменуемо утопал в собственной беспомощности.       Именно в тот момент он перестал винить Хэ Сюаня, уже окончательно считая, что всё было заслуженно. Но боль утраты и предательства всё равно не могли исчезнуть по одному лишь желанию, как и пропасть, неминуемо образовавшаяся между ним и Мин И Хэ Сюанем в тот самый день.       — Жив, значит... — со стороны Черновода действительно не было ни намёка на враждебность. Возможно это было самовнушение, но в ровном голосе, который вывел младшего Ши из транса, наоборот, слышалось облегчение. — До сих пор не понимаю, почему ты так и не перебрался отсюда.       Подбирать слова или выдумывать в торопях то ли тему для разговора, то ли целую причину его прибытия было тяжело. Особенно когда причины, как таковой, и вовсе не имелось.       Поэтому, пренебрежительно окидывая взглядом окрестность и некоторых уже заснувших по углам бездомных, он решает заговорить именно об этом.       — Ты выглядишь таким... довольным жизнью здесь, внизу. — чуть запнувшись, медленно дополняет свои слова, пытаясь скрыть раздражение.       Ему всегда казалось, что Ветер любил роскошную, беззаботную жизнь, раз едва ли не каждый прожитый на небесах день тот пользовался всеми доступными ему благами.       И точно также казалось, что он ни за что не упустил бы возможность подняться выше, выбраться из трущоб и зажить новой жизнью. Жизнью, которая смогла бы хотя бы позволить есть то, что он когда-то любил.       Возможности были, он в этом не сомневался.       Однако Цинсюань от чего-то, очевидно, всё не решался на это...       «Неужели дела так плохи?» — Бедствие хмурится, более цепко вглядываясь в хрупкий, но стоический образ перед собой.       — Слышать это... Неожиданно. — медленно произнося это и хлопая глазами, собеседник приобнимает себя здоровой рукой, слегка потирая холодную кожу на одной из до сих пор не заживших конечностей. Хотя в голову давно уже закрадываются мысли, что кости попросту срослись неправильно...       В какой-то степени Черновод мог сказать, что сейчас тот выглядел слишком бесстрашно и спокойно. По-глупому неловко. Словно весь кошмар, переломавший жизнь лишённого сил юноши, был лишь иллюзией, и сейчас именно у демона в жизни что-то шло не так, пока Цинсюань оставался всё тем же. Хотя назвать его "таким же" язык не повернулся бы. Потому что этот Цинсюань разительно отличался.       И данный диссонанс начинал выводил из себя.       — Мне тут нравится. — Такие простые слова, последовавшие после небольшой паузы, кажется, сбивают с толку больше всего.       Что-то внутри Хэ Сюаня в этот момент явственно трещит по швам.       — Что..? — так и вырывается из груди, в которой, если бы он всё ещё был жив, наверняка пропустило бы парочку ударов сердце. Лицо, ранее державшее стоическую маску, всё же пренебрежительно кривится. Ведь... Это уму непостижимо. Разве кому-то могло нравиться вот это всё?       — Мне нравится жить тут. — повторяет свои слова чуть более уверенно, желая убедить в подобном и его, и себя, всё ещё испытывая некую несвойственную неловкость, от которой у собеседника уже начинало сводить зубы.       — Возможно, ты не поймёшь этого... Но теперь для меня всё ощущается совсем иначе. — обе руки с некоторым трудом, но раскидываются в стороны, служа отдалённым, исказившимся напоминанием о прошлом. Сейчас в этом жесте явственно читается непосильная тяжесть.       — Теперь нет тяжёлого бремени на плечах. Нет ответственности, работы или ворчаний от других. Нет роскоши и нужды "держать лицо". — его губы изгибаются в лёгкой улыбке от своих же слов. Повелитель Чёрных Вод ловит взгляд этих глаз, и ему начинает казаться, что собственная рука сжимает ткань чёрного одеяния излишне сильно, до напряжения бледных костяшек пальцев. — Я чувствую себя свободным.       Цинсюань осознавал, что новая жизнь была более сложной и опасной; что она была насквозь пропитана болью и нищетой. Но и в ней можно было найти нечто прекрасное.       Раньше он не замечал этого, погрязнув в апатии и горечи. Даже есть какое-то время не хотел, несмотря на то, что такая возможность появлялась вполне регулярно. Истязал себя же, погрязнув в своей боли.       Но то уже в прошлом.       Да.       В том райском, но болезненном и разрушенном мирке.       Сейчас же всё иначе: он умудрился увлечься медитациями, которые так недолюбливал в своём неугомонном прошлом.       Теперь часто бродил по окрестностям, помогая людям и радуясь любому хорошему слову в свой адрес, принимая это за своеобразное "искупление", хотя внешне больше всех остальных походил на нуждающегося.       Нередко, поднимаясь на холм, мог часами засматриваться на открывающиеся перед ним пейзажи, с блаженством забывая обо всём.       — Хэ Сюань. — чужое полное имя так правильно, но так непривычно наконец-то слетает с обветренных губ. В глазах названного – нечто непонятное... хотя Цинсюаню до этого нет дела. И болезненно сжавшееся в груди сердце также ничего не значит.       — После произошедшего я хочу прожить эту жизнь так, как хочется мне. — раз все дороги назад перечёркнуты, то он только и мог, что идти дальше, надеясь самостоятельно вершить свою судьбу. Не жить чьей-то. Именно эта мысль придала сил, когда стало невыносимо просыпаться в холодном поту от очередных кошмаров и ходить блеклой тенью по столице. — Я не хочу тратить её на бессмысленные погони за богатствами или скорбь по тому, чего уже не вернуть.       Он скорбел по брату, это так.       И он до сих пор скучал по беззаботной рутине, по холодному и одновременно тёплому, как ему когда-то казалось, Мин И... Но это не значило, что он должен был последовать за братом и кануть в небытие.       Вопреки всему, он хотел жить.       Хотел всей своей душой, даже если та оказалась разбита и неаккуратно, неправильно склеена по кусочкам его же руками.       — И я не хочу цепляться за прошлое, Хэ Сюань. — в интонации бродяги звучит стальная уверенность, хотя так и не озвученное «Я устал» висит в воздухе настолько очевидно, что атмосфера заметно тяжелеет, а плечи Непревзойдённого демона вздрагивают.       Только младший Ши этого не видит - отводит взгляд куда-то в сторону.       А Хэ Сюань всё стоит, не шелохнувшись, словно вкопанный. Вопреки всему молчит, не находя подходящих слов. Внутри всё натянуто, словно струна.       Если у него ранее и появились какие-то предположения, то теперь они в очередной раз безжалостно перечёркивались словами Цинсюаня. Ветерок не пал духом, да, однако былой нрав оказался неминуемо сломлен, превратившись в извращенную карикатуру тяги к жизни. Какую бы маску при общении с другими не надевал парень, сейчас подводные камни были видны также ясно, как солнце в столице.       Черноводу казалось, что тот теперь попросту избегает всего, что могло напоминать о прошлом, включая собственные чувства. И от этой догадки в золотом, прожигающем насквозь взгляде мелькает что-то, напоминающее смесь тревоги и гнева.

Потому что тот не должен был вести себя так.

Потому что он, убедившись в его целости, не должен был испытывать жгучее, почти сюрреалистичное чувство вины и беспокойства.

      И пусть яд, до сих пор отравляющий всю его "жизнь", всё также плескался где-то внутри, демон не хотел оставлять всё так, как было.       Да, он решился наведаться сюда, желая неизвестно чего и просто вспоминая былое... но то поведение и настрой, которые он видел перед собой сейчас, было прямой дорогой если не к смерти, то к безумию.       — Твоё право. — спустя минуты молчания в этом едва ли не осязаемом напряжении, кратко и достаточно сухо отзывается Черновод, словно его слова хоть что-то могли значить.       Правда то, что лицо бродяги действительно расслабилось после услышнанного, заставило лишь сильнее помрачнеть.       — Если это всё, что ты хотел... — спустя ещё несколько мгновений тишины продолжает Цинсюань, обходя фигуру старого знакомого и делая шаг вперёд. Он старался держаться уверенно, однако Хэ Сюань отлично читал других, а в особенности хорошо – Повелителя Ветра. Нервные движения, торопливость и прерывистое дыхание доказывали, что тот устал держаться особняком рядом с ним. Сбегает, наверняка даже не признавая этого. — То прощай, Хэ-сюн.       Позволив себе, как он надеялся, в последний раз обратиться мягко и уважительно по отношению к демону, тот желает наконец уйти, не оборачиваясь. Заняться медитаций где-то на ближайшем холме, забывая эту встречу, как очередной кошмар.       Только так поспешно сбежать, — в первую очередь от Черновода, а во-вторую – от себя же, — ему не дают.       Тело Непревзойдённого демона, ранее недвижимо стоящее на месте, в одно мгновение оказывается рядом, а холодная ладонь хватает того за здоровое запястье, ощущая, как конвульсивно бьётся пульс.       В ярких глазах наконец мелькает хоть что-то настоящее.       — Я не прощаюсь. — тон предельно серьёзный.       Нет, он не собирается мучить его своим присутствием ещё дольше. Точно не сегодня.       Но это не значит, что он не придёт ещё раз. И ещё. Вплоть до тех самых пор, пока не будет уверен, что не зря оставил его в живых.       Как бы Цинсюань не желал, но он ни за что не позволит провести под их историей эту долгожданную, но болезненную черту.       Только не сегодня и не так.       — Поэтому, до завтра. — интонация контрастная, чересчур мягкая. Хватка ослабевает, и Старина Ветер излишне стремительно ускользает куда-то вперёд, не оборачиваясь, да прихрамывая.       А Черноводу остаётся лишь провожать его нечитаемым взглядом, наблюдая за лучами заходящего солнца, что яркими бликами играли на чужой спине.