Переплетено

      Натаниэль тупо набьёт ебало любому — кому, сука, угодно, — кто посмеет тронуть Жана. Точечка.       Да, Жан — взрослый мальчик. Он может за себя постоять: что силой, что языком.       Но что-то внутри черепушки не даёт Нату мыслить здраво. Что-то в этой самой       поломанной, покорёженной       черепушке щёлкает — каждый блядский раз, — и он скалится, выступает вперёд — бросается, бьёт: той самой силой, тем самым языком.       Не с тем связаться решили.       Не того задеть захотели.       Не трогать — бьётся в голове мысль.       И ей совершенно поебать, что защищать, скорее всего, и вовсе не нужно никого. Что этот кто-то — вполне себе способный малый.       Но Нат срывается.       Натаниэль — бешеная псина, которой отдали приказ. Жестом, почти не шевельнув и пальцем. Полусловом, не озвучив ни слога.       Псина настолько натренированная, что знает, когда ей оскалиться надо.       Нат несётся — смешно; это обычный быстрый рывок — на парня, с губ которого не сходит улыбка. Весёлая-весёлая: ему всё ещё смешно от того, что между высоким Жаном и им самим внезапно появляется «какой-то коротышка», на серьёзных щах начавший втирать что-то про то, что ему лучше извиниться.       Извиняться, конечно, никто не собирается.       Только издевательский смех звучит — от парня-придурка да троих его дружков.       «Каждому из них по одному», — думает Нат, понимая, что драка — нечто неизбежное. Потому и предлагает выйти.       Сожалеет мельком, что они просрали их единственный в этом месяце шанс почувствовать себя обычными подростками. Теми, на кого никто не давит. Теми, кто будто и вовсе не связан ни с чем преступным: алкоголь до двадцати одного — их единственное преступление.       У Ната кожа зудит, когда он идёт следом за пизданутой гогочущей компашкой. Кулаки — скр-р-яб — чешутся, а сердце бьётся часто-часто.       Пред-вку-ша-ающе.       Ну и глупым ему это всё кажется.       А ну как подостынут эти, впереди?       А Нат-то…       — Ну чё ты там, коротыш? — гогот, гогот, который заставляет хихикать. И — не его. Рико тихо хихикает позади, зная, что из четвёрки Воронов именно самые низкие — опаснее некуда.       Натаниэль, может, и не по-умному поступает, но он и так достаточно терпел. Поэтому, как только дверь хлопает, он кидается вперёд — бросается псом, псом диким, даром что Во-о-ро-о-он — и бьёт в наглую морду.       Облизывает губы, чувствуя соприкосновение кулака с плотью. Ну, будущей… В своих способностях Нат не сомневается.       Мельком замечает остальных.       Рико кидает взгляд хмурый — едва-едва укоряющий.       «Опять сорвался, опять полез, куда не надо, опять тебя шить придётся».       «Не придётся, нет-нет! Эти четверо — слабачьё».       Кевин выглядит одновременно подавленным и раздражённым.       «Неужели нельзя без драк? Хоть один блядский вечер? Почему каждый раз — одно и то же дерьмо?!»       «Да не одно, — хочется вставить словечко Нату, — иногда и без этого ж!..»       Жан выглядит сожалеющим.       «Я могу за себя постоять. Я умею. Но ты и шанса не даёшь. Не хочу, чтобы ты считал, что я — слабак и трус».       «Я знаю, mon coeur, знаю! Но и ты в курсе, как у меня в че-ре-пу-шеч-ке щёлк-щёлкает».       Натаниэль не экстрасенс, не читает мысли — но ему кажется, что он может это сделать, видя взгляды своих братьев.       Но бедная, бедная черепушка не виновата, что в неё вбито это чёртово правило — защищать своего.       Смешно.       Будто у остальных как-то сильно иначе.       Поэтому рожа парня, что с наигранным смехом подначивал Жана на стычку, называя его п-словом, превращается в мясо совсем скоро.       Поэтому в драку с остальными дружками мудилы вступают остальные — Рико, Кевин, Жан. Как по щелчку.       Черепушечки Ната? О, кто знает, а?       Зачинщиком — тем, кто раскрыл поганую пасть; тем, кто распустил руки — он занимается сам.       Тормоза давно истёрлись, и ситуация движется к катастрофическому концу.       Натаниэль сквозь красноту ярости перед глазами видит, как Жан уворачивается от чужого кулака — быстро, почти изящно. Кра-си-во. Как он учил. И как Рико — Кевина.       Рико единственный, кто пользуется ножом. Он не любит использовать кулаки. Но его «партнёр по драке» не получает серьёзных травм — только жалящие обидные укусы лезвия и издевательский смех.       Рико же не чокнутый.       Ноги, впрочем, он использовать любит.       Нату даже смотреть не надо: знает, что придурок с Рико не доволен. Бесится? Бе-зус-лов-но. Но ближе сунуться опасается.       У Кевина дела с этим получше: мутузит так, как учили. Не менее красиво, умело. А, ну и лицо защищает. Ну... Все они.       Даже Нат помнит о «товарном виде».       Всё заканчивается — быстро как-то, фу! — когда Натаниэль понимает, что парень под ним почти не сопротивляется.       — Надеюсь, ты понял, — почти выплёвывает Нат тому в лицо, — что лучше, блядь, ни к кому со своими тухлыми провокациями яйца не катать? Иначе могут и отметелить.       — Пс... Псих... конч-ченый!       Мудила, в отличие от Ната, плюётся очень даже буквально: густая кровавая слюна долетает до лица, ощущается тут же на щеке.       Спасибо, что не в рот.       Нат лишь смеётся, наблюдая, как парень стукается башкой об асфальт и дышит сипло.       Смотрит на протянутую руку. Смотрит выше. Кевин криво ухмыляется.       — Чё как, Нат?       Нат ухмыляется — дико, уже не столько пёс, сколько человек.       — Порядок. Ты?       Кеви кивает. Нат доволен.       — Эй, псина бешеная! — раздражённо шипит Рико, вытирая нож о стонущее тело под ногами и пряча его, и брезгливо пинает «своего» мудака.       — Что?       Натаниэлю, конечно, удобно сидится, но всё равно не то.       Другие бы колени оседлать, в другую бы грудь руками упереться, другое бы лицо видеть.       Он принимает всё ещё протянутую руку, встаёт, морщится от боли — досталось и ему тоже. Не так сильно, как от трости Мастера порой, но ощутимо.       Приятненького маловато.       Бегло осматривает братьев. Морщатся едва — как он, — но стоят ровно.       Игре не помешает. Остальное — пыль под ногами.       Может, прав Жан, называя их с Кеви помешанными. Может, и да. Но сам-то — лучше? Едва ли.       Да и Рико — туда же.       У всех в голове экси, всем в голову — в их черепу-у-ушечки — вбито: игра — превыше всего; будь сильнее; считывай противника за секунду.       Быстрее, выше, сильнее!       Нат от этой мысли смеётся — надломленно, побеждённо. Вбила-таки трость своё.       Голову запрокидывает. Нихерашеньки там, сверху, не видать — синее-синее небо. И только-то.       Ебанутое экси! Но — любимое. Как воздух уже нужное.       — Он ещё спрашивает!.. — Рико тоже их осматривает быстро: да, капитан! есть, капитан! в порядке, капитан! — Валим, блядь, пока не вышел кто-нибудь!       — Мы вообще не должны тут находиться.       — Да брось, Жан, — Нат шутливо бьёт его кулаком в плечо. Осторожно. Быть причиной искажения этого бледного ли-чи-ка не хочется: а ну как в намечающийся синяк попадёт?! — повеселились же, не?       — Мастер нас убьёт, — мрачно говорит Кевин и стонет, трёт лицо, кусает губы. Словно не он только что с ухмылкой ему руку протягивал, словно не он с азартом — почти таким же, как с клюшкой в руках да на поле — мутузил парня.       В панике Дэй — размазня.       Хорошо, что подобное случается редко и только рядом с кем-то из них.       Для остальных он — совершенство непоколебимое.       — Если узнает, — резко говорит Рико, и подходит к двери, ведущий в клуб.       — А он?..       — Будто ты ему расскажешь, Моро!       Жан закатывает глаза. Выходит столь же раздражённо, как у Рико. Одно на двоих. Схо-же-е-э-э...       У всех них.       — Ах, как же заводит, когда ты шлёшь своего ебанутого дядюшку нахуй. Пусть и не прямым текстом. — Натаниэль ржёт, трогает губу — вроде цела. — Прям чувствую, как привстаёт.       — Моро, завали его! — тихо рявкает Рико, не удостаивая Ната и взглядом.       Ну и пусть.       А Моро если и завалит, то играясь — тоже вон ухмылку давит.       Наверняка и Кевин туда же. Никто из них этого их Ма-а-астера не любит.       Рико проверяет, что за дверью никого, и даёт отмашку.       Двигайтесь, ребятки, двигайтесь! Движение — это жизнь!       А в их случаях — так и есть.       Кевин оглядывается на них с Жаном, на четырёх парней, которые стонут от боли и пытаются встать. Но — не напасть. Мозги, значит, имеются... Пусть и крохотные. Кеви морщится, дёргает головой — безмолвный знак, чтоб не торчали тут вечность.       Натаниэль рукой машет, мол, сейчас-сейчас.       А сам Жана за руку хватает, к себе тянет. Мельком видит, Кеви качает головой и скрывается за дверью, за Рико идё-от.       А Нат вжимается лицом в грудь Жана, закрывает глаза. Выдыхает длинно.       Чует запах — знакомый-знакомый. Пот, немного крови, лёгкий и прохладный от одеколона.       Жану идёт. Он — снаружи ледышка. А внутри — пожар. Ой-й, во всех смыслах.       Мысль не к месту.       Но Жан же, он и правда внутри — вулканище дремлющий, внутри — буря песчаная-огненная. Ураган — не смерч! — сносящий крышу-крышечку-черепушечку.       Как тут не затянуться в воронку-то?       Виновато — немного — смотрит.       — Не удержался.       Признавать свои ошибки — это типа круто. Ага?       Чувствует его руки поверх плеч. Одна обхватывает затылок, тянет за волосы — заставляет посмотреть ему в глаза.       Серьёзные, серые глаза, в которых нет укора, только принятие.       Натаниэль залипает.       Привык Жан к этому... К тому, что Натаниэль — и впрямь пёс бешеный.       Кон-че-ный.       — Я и сам могу.       — Знаю, — легко отвечает Нат. — Ты не девица в беде, а я на принца не тяну.       Жан качает головой.       — Но у меня крыша реально едет, когда...       Не договаривает.       Морщится, губой дёргает верхней — псина, псина же, шепчет голосок в черепушечке.       Жан его в лоб пальцем указательным тычет. Нат поддаётся, откидывает голову — так можно пялиться и пялиться. Лю-бо-вать-ся.       — Научись контролировать.       Нат охотно соглашается, кивает. Знает, что сейчас он в лучшем состоянии, чем, скажем, год назад.       — Научусь. Уже учусь. Тебе ли не знать?       Жан качает головой. Вздыхает. Знает, конечно.       — И мне пиздец как легче, что ты можешь надрать задницу кому угодно. И, наверно, тебе самому хотелось врезать тому придурку... И ты, конечно, сделал бы это. И сделал круто! Но если я рядом, позволь встать перед тобой. Я обу...       Нат не договаривает, потому что Жан прижимает его к себе на короткое мгновение, тут же отпуская.       Нату застонать хочется: мало, ма-ало очень.       — Пойдём, не-рыцарь. Блядь, лучше бы на твоём лице не было синяков!       — Не будет. — На скептический взгляд Жана Нат ухмыляется: — Зачем ещё нам та тонна косметики под кроватью Кеви, а?       Жан только качает головой снова да выдаёт неожиданное:       — Если бы ты был собакой, Нат, то определённо чихуахуа.       — Мелкий и злобный?       Жан издаёт тихий смешок.       — Ого, ты признаёшь?       Нату не обидно. Он только шутливо толкает его плечом, и они спешат за братьями.       Им и впрямь нужно убираться из клуба поскорее.       Вылезли, называется, развеяться!       Жан, пока они пробираются сквозь толпу клуба, оглядывается, проверяет. Словно Нат смог бы сбежать куда — уж не с их сцепленными руками.       Переплетено — всё. Пальцы, судьбы. Души. Сердца?       Точно — да.       Нат смотрит в спину Жана.       Кто бы что ни говорил… Кто бы что ни думал… Для Ната спина Жана — надёжнее всего.       Может, и хорошо, что Мэри не удалось сбежать с ним. Хорошо, что Натан внял её объяснениям, застукав их в самый последний момент. Не ублюдки же конченые его родители?.. С мафией только роман крутят — тройничок у них забористый, тут не поспоришь. А в остальном — нормальные. Ну, плюс-минус.       Жан в очередной раз оборачивается, сжимает пальцы. Чувствуют они друг друга, и это — правильнее некуда.       Они ловят взгляды. Тянут губы в улыбке-усмешке.       Партнёры навеки?       Партнёры навсегда.