Серебряные слёзы дождя

Идиотская у нас вышла история. Я оказалась для него попыткой запоздало взбунтоваться. Развестись — и на следующий же день жениться вновь, уже на мне. — Это Ли́ара, — сказал он, представляя меня родителям. Своим чудовищно богатым родителям, чья доля во владении планетой составляла где-то около пятнадцати процентов. — Моя жена. Я смотрела на них и глупо, будто приклеено, улыбалась. Выглядела дурочкой в дешёвом платье, замахнувшемся на претенциозность, но тянущем лишь на вульгарность. Стоило отдать им должное, они хорошо контролировали выражения своих лиц. За моей спиной шёл дождь — серебристые капли разбивались о покрытие из наноуглеродного волокна, используемого на их участке вместо асфальта, и окрашивали его брызгами таких же серебряных клякс. Подол моего чёрного платья с открытой спиной сверкал тем же металлическим блеском — я не видела смысла трястись в попытках защититься от вездесущего дождя, всё равно бы умудрилась испачкаться. А на качественную водоотталкивающую ткань денег мне никогда не хватало. Да-да, новоиспечённый муж даже не позаботился о том, чтобы представить меня в достойном амплуа в день нашей свадьбы — не поскупился, нет, ему просто не пришло в голову подумать о моём наряде. А я корчила из себя наивную простушку, убеждённую в его любви ко мне. Поговаривали, что на других планетах падающая с неба вода выглядела абсолютно прозрачной даже до того, как её прогоняли сквозь фильтры. Что озёра оттенялись голубизной, а моря — те были синие. Но меня вполне устраивало наше серебро. О том, что мой избранник только что развёлся, я узнала на следующее утро — когда его бывшая прилетела на аэромобиле не иначе как поглумиться. Сверкающая мать, как же мне было жаль женщин, подобных ей! Аргана́кс разросся из небольшой колонии и ныне захватил половину планеты; претендовал и на вторую — вот только океаны так быстро не заселить. Мне чудовищно нравилась его монохромная красота. В лучах Сэ́йрин, здешней звезды, города сияли, переливались белыми искрами. Безоблачное небо тоже — белое; вроде как потому, что мельчайшая взвесь в верхних слоях атмосферы конденсировала капельки воды — там они всё ещё прозрачные. И на самом деле с точки зрения науки наше небо всегда было затянуто тончайшей пеленой тумана, но мы как-то привыкли считать его чистым. Настоящие облака — они другие; металлические сгустки текучего, переливающегося дыма. Традиционные одежды власть имущих — тот же самый спектр от белизны до насыщенно-блестящей тёмной стали. Полное соответствие дневным пейзажам Арганакса. Бывшая жена моего мужа явилась в роскошном белоснежном коктейльном платье, отделанным серебристым люрексом, и с боа на плечах тех же оттенков; её лицо было покрыто блёстками столь тщательно, что почти никто не мог разглядеть на нём крайнюю степень отчаяния, разочарования и такой безнадёги, от которой хоть сразу и вешайся. Она не повесилась — вышла в окно. Месяц спустя. Потому что — и только за это я была готова ненавидеть весь наш мир целиком — не пристало девушке оставаться в одиночестве. Среди простого люда оно просто позорно, вплоть до отчуждения и косых взглядов. Но в высших кругах? Что ж, выходит, смерть порой оказывалась предпочтительней. Знали бы вы, как это трудно — молчать. Давить в себе слова сочувствия и поддержки, которую всё равно не примут. Мы казались себе такими сильными, такими уверенными — мы и были, все женщины поголовно, от стара до млада. Не хуже мужчин. И почему так сложилось? Почему именно у нас? По какой причине мой мир, мой любимый, красивый мир, удушал нас — не однообразием блёклых и блестящих выцветших красок, но совершенно дикими социальными нормами? Так странно. Гендерный признак не должен был играть никакой роли; честно говоря, он почти и не играл — наша планета входила в альянс самых прогрессивных миров, а равенство всегда являлось следствием прогресса. Равные права, равные возможности. Женщины во главе крупнейших компаний и всё такое. Рабочие места получали за мозги, а не гениталии — с этим у нас и впрямь всё было в порядке. Девушек ценили и защищали, создали целую правовую систему, основанную на противодействии домашнему насилию. Старались поддерживать максимально комфортные условия в семье. Мы всё равно не чувствовали себя абсолютно свободными, потому что семья — законный брак между мужчиной и женщиной — в умах закостенелых традиционалистов оставалась железной необходимостью. А они, увы, подавляли своим количеством, своей безальтернативностью. Я и сама слишком долго не понимала, что можно — иначе. Вероятно, подобный порядок вещей сложился ещё при колонистах, в ранний период заселения; мужская часть населения тогда преобладала, но женщин уже давно привыкли считать равными себе и не использовали, но охраняли; охраняли законами, правилами. Их ценили. Нас ценили. Создавали семьи, и дети рождались в любви. Увы, женщин тогда не хватало на всех — видно, потому семья быстро превратилась в культ. Такой, что до сих пор не оттирается с поверхности кожи Арганакса. От незамужних девушек нередко отворачивались близкие, если они долго не могли найти избранника; предрассудки городились, разрастались и — вот — мы оказались здесь. В точке, где гендерное соотношение примерно одинаково, только мужчин вне брака всего лишь жалеют, а женщин, кому не повезло, кому не досталось, кому не удалось, — тех недолюбливают и сторонятся. Дурное, нелогичное общество. Во всяком случае, среди среднего и рабочего класса всё происходит именно так. Что до богачей? Ну, бедная Э́лина, погубившая себя после развода, — наглядный пример. За полгода, прошедшие с момента заключения брака, я виделась с мужем от силы раз пятнадцать. Аэгро́н всё твердил, что вот-вот заключит какие-то контракты, разгребёт документацию, проведёт важную встречу-две-пять, и мы как улетим отдыхать в Синта́рскую систему, и не на месяц, а на два-три-год… А сам звонил всё реже, приезжать вот совсем перестал. Будь мне двадцать, моё сердце, взращенное культом семьи, постепенно бы раскалывалось — по одному кусочку за каждое не-проявленное внимание. Мне исполнился тридцать один. Аэгрон мог сколько угодно думать, что взял меня в брак из жалости. Мнить себя моим спасителем и тешиться этой мыслью, упиваться, гордиться в кругу друзей. Мол, вот, я такой — ходячая благотворительность, чтоб его. Только смерть бывшей жены всё равно легла на его счёт. — Я дома, — крикнула я, шумно закрывая за спиной дверь. Возможно, встреть меня Аэгрон пару лет назад, я ощущала бы себя ровно такой — тоскующей, несчастной, но до безумия благодарной. Он понятия не имел, что и для меня наш брак — для галочки. Она вылетела из-за угла: тревожно-красная, то есть, в ярко-алой длинной майке на голое тело; я терпеть не могла вырвиглазные цвета, диссонирующие с монохромным пейзажем, но души не чаяла в ней. Смирилась с её выбором оттенков. Возможно, в конечном счёте они даже начали мне нравиться, просто я не готова была в этом признаться. Моя О́смин налетела на меня, целуя в щёки, в губы, в веки; размазала по моему лицу серебряные капли дождя, что уже начали впитываться в кожу — стоило быстрее смыть, а не то я рисковала проснуться наутро со следами серебристых разводов, так быстро въедающихся во всё вокруг, начиная с наших тел и оканчивая крышами домов, улицами, транспортными средствами. Капли не были токсичными; какое-то безвредное химическое соединение, названное «арго» под стать названию планеты, которое, вообще-то, этимологией упиралось в «аргентум» — серебро. От настоящего серебра тут, правда, имелся только цвет. Капли не были токсичными, а вот Осмин — была. С первого же дня знакомства. Как ядовитый кислотный сгусток блевотно-зелёного. Совершенно ужасна. Я встретила её, когда гуляла по серому лесу в одиночестве, почти в отчаянии, думая о своём прежнем ухажёре, который крутил со мной несколько лет, надавал обещаний — после чего женился на другой. О, как я переживала! Идиотка. На мужчинах мир не заканчивается, как бы этот самый мир не пытался убедить тебя в обратном. Она мелькнула сквозь серебро листьев — только не спрашивайте у меня, как фотосинтезируют местные деревья, каким-то образом адаптировались, видимо, — и я сперва подумала, что у меня долбанные глюки. Что я совершенно засвистела крышечкой на фоне разрыва. Но, нет, оказалось, это у неё кукушка съехала напрочь — во всяком случае, именно так я тогда решила. Я молча пялилась на неё, когда она приближалась ко мне по тропинке навстречу, с яркой улыбкой на лице, в своём невозможном кислотном сарафане. Улыбка чуть-чуть поугасла, когда она перехватила мой взгляд, но не исчезла совсем; видок у меня, наверное, был тот ещё. Размазанные испачканной в арго рукой слёзы, что никак не останавливались. Офисные серые брюки — тоже изгвазданные серебристыми потёками, и, хоть убейте, не вспомню, как в солнечный день я оказалась наполовину в грязи, которая у нас — не поверите — тоже серебряная. — Тебе идёт арго, — будто издеваясь, сказала она. Только это было искренне, а я взвилась, усмотрев в её комментарии насмешку, и как сорвалась: — А тебе, — фыркнула я, всхлипывая, — идёт этот уродский костюм, потому что ты такая же конченая! Понятия не имею, как я со злости умудрилась проговорить всю эту фразу, почти не сбившись, — и только потом уже завыла навзрыд. В себя пришла у неё на плече — а она всё это время просто молчала и гладила меня по волосам, добавляя ещё больше серебристых прядок в мой блонд. — Мужчины — это рудимент, — сказала Осмин где-то на третью нашу встречу. В этот раз на ней была отвратительно оранжевая футболка и того же мерзкого цвета митенки в клеточку. Семейная пара за соседним столиком посмотрела на нас в ужасе и поспешила пересесть — она всегда была чрезмерно радикальна в высказываниях. И в поведении. И вообще — по жизни. После этих слов я тоже поднялась с места, чтобы поспешить от неё уйти, но задержалась, пока, краснея и потея, искала в сумочке пару купюр — не могла же я оставить оплату своего кофе на неё? А Осмин так мягко прикоснулась к моему запястью, что я почему-то замерла. Села обратно. И осталась. Понятия не имею, отчего осталась — я хотела провалиться под землю, я хотела кричать, что это она — рудимент, что без мужчин не создать семью, да и вообще — о чём она, чёрт возьми, говорит? Спросила я почему-то другое, в своей раздражённой её поведением манере: — А с кем тогда трахаться, по-твоему? Она улыбнулась и так заговорщически на меня глянула, что у меня аж мурашки поползли по коже. Намёка я, правда, в тот момент ещё не поняла. Поняла встрече на десятой — мы гуляли вдоль серебряных вод реки, постепенно темнеющих в исчезающем свете заходящего солнца, — когда она призналась мне в открытую. В тот момент я уже худо-бедно осознавала, какой Осмин придерживается позиции: раз существовало искусственное оплодотворение, а базы с различными наборами ДНК имелись на любой вкус и цвет, то и у ребёнка — в теории — могла бы быть только мать, без отца. Всё в рамках логики. Вдовы ведь воспитывали детей в одиночку. Вдовам одиночество прощалось. Так почему оно не прощалось другим девушкам? Мысль об отсутствии мужа, семьи казалась мне тогда мерзкой и неправильной, но вопросами задаваться с подачи Осмин я начала. Пусть и неохотно, но зёрнышки сомнений постепенно прорастали, опустившись на благодатную почву несправедливости: почему меня, трудолюбивую честную девушку Лиару, так и не выбрали? Почему оставили одну, разбираться с последствиями, с предвзятым отношением ко мне подобным? Осмин вышагивала по парапету, достаточно широкому, чтобы не свалиться в реку, но мне всё равно на её месте было бы боязно. Её платье развевалось на ветру — нежно-розовое, в кои-то веки не слишком яркое. Компенсировала она это, правда, кроссовками цвета синтарской травы и чуть более тёмной зелёной сумкой. В какой-то момент она чуть не оступилась, и, резко взвизгнув, наклонилась в мою сторону, слишком далеко переместив центр тяжести — а я перехватила Осмин в её неловком прыжке и несколько долгих секунд прижимала к себе за талию. — Ты мне нравишься, — вот так просто сказала она. И расхохоталась, когда я стремглав отскочила. Никакого инстинкта самосохранения, одна безбашенность и ветер в голове — это я, в отличие от неё, успела перепугаться дважды. Что она упадёт в реку и что на нас, обнимающихся, обратят внимание. Я не отвечала на её звонки и сообщения целый месяц. Потом не выдержала и перезвонила сама, чувствуя какую-то внутреннюю пустоту от отсутствия её дурацких кислотных нарядов. А теперь с упоением целовала её в нашем коридоре, комкая ярко-алую длинную майку в ладонях, и забывала про необходимость идти в ванную, вымывать из своих волос застрявшие частички арго, потому как зонты мне носить никогда не нравилось — я предпочитала страдать и ворчать на свою недальновидность потом, а Осмин всегда негромко хихикала, сидя на стиральной машинке и наблюдая, как я привожу себя в порядок. На этот раз — решила я — к чёрту стиралку. Мне хотелось Осмин прямо в душе. Если бы могла принести её в ванную комнату на руках — сделала бы это. — Вот бы, — задыхаясь, сбивчиво говорила Осмин, когда я, опьянённая, кусала её шею, прижимая к стенке душевой кабинки, — слетать куда-нибудь. Где будет… ах… целый джакузи прозрачной воды. На Арганаксе вечно приходилось экономить. — Не прикидывайся, — с усмешкой отвечала я, подхватывая её ногу и прижимая к своему бедру. Она тёрлась о моё подставленное колено промежностью и цеплялась за плечи руками — сильно, впиваясь остатками обкусанных ногтей, а я никогда и не бывала против. — Тебе не джакузи хочется, а свалить нахрен. Куда-нибудь на Синтар, обожаемую ею. Синтар, полную красок и свободы. Меня бы, наверное, там стошнило от обилия цветов. Но я тоже хотела дышать, а не притворяться дышащей, хотела в открытую называть Осмин моей девушкой, а не прятать её за пренебрежительным «подружка из провинции», что объясняло аляповатую одежду окружающим, но заставляло меня испытывать к себе лютую ненависть за выдавленную из больного горла острую колючую неправду. — Обожаю, когда ты ругаешься, — шутливо произнесла она. А я — дразнила губами её соски. А я — молчала, почти что ей назло, ведь в такие моменты у меня вместо слов оставалась одна лишь нецензурщина. И похоть, помноженная на нежность. Обожание. В какой момент я столь сильно в неё влюбилась? Когда поняла, что без неё не могу? В тот месяц, под аккомпанемент звонков разрывающегося телефона, с трудом сдерживая безотчётное желание ответить? Или — гораздо раньше? Когда я на самом деле почувствовала, что резкие высказывания Осмин об Арганаксе меня больше не отталкивают, а идеи — влекут, как свет в конце беспроглядного тоннеля, ставшего таким однообразно-привычным, что существование за его пределами мнилось попросту невозможным? Однажды к ней подошли на улице и навешали комплиментов, а она в ответ сообщила что-то вроде «можете не стараться, молодой человек, в моей жизни всё равно никогда не будет мужчин». Так спокойно и уверенно, без лишних эмоций или обид; просто — как факт. Данность. Его широко распахнувшиеся глаза надо было видеть; мои, наверное, выглядели не лучше. Только потом я узнала, как она, приходя домой и забиваясь в угол кровати, подолгу сидит и смотрит в пустую стену, обкусывая ногти и боясь, страшась своего будущего. А некоторое время спустя Осмин призналась, что не сможет вечно бунтовать в одиночку. Сказала, что рано или поздно устанет и выдохнется. Что её слова всё равно ничего не изменят. Она ошиблась — ведь в тот момент я уже ощущала, как сильно изменилась я сама. Кричать на весь мир, вторя её голосу, у меня бы, правда, не вышло, но остаться рядом я могла. И хотела. Сколь много трудностей нам бы ни выпало на этом пути. Наш момент в душе оказался прерван сраным писком предупреждения, не позволившим даже подступиться к оргазму. Лимит потраченной воды подходил к концу, а мне ещё нужно было соскоблить с лица и волос остатки серебра. Осмин, хохоча, перебирала мои прядки, размазывала по ним шампунь, пока я растирала свои щёки и нос; потоки воды становились всё слабее, и в результате мы выбрались наполовину в мыле, наполовину — в обоюдном желании, что ни на каплю не уменьшилось. Я всё-таки не сдержалась, подхватила Осмин на руки и прошла целых пару шагов — она была стройной и на полголовы ниже меня, вот только силачка, пусть я и крупней, из меня никакущая. — Лиа! — возмущённо рассмеялась она. — Побереги поясницу! Скорчив недовольную гримасу — может, стоило забить на принципы и выпросить у Аэгрона деньги на личного тренера? — я поставила её на ноги, а она стремглав убежала вперёд, в спальню, увлекая меня за собой. Казалось, всё шло так прекрасно. Ещё одна ночь, полная наших чувств, переплетённых с прикосновениями и признаниями. Ничто не предвещало беды. А на следующий день, рутинный, обыкновенный, серебристо-пресный, я вернулась с работы не домой, но в личный ад. Она сидела с моим мужем за одним столом — кажется, уже довольно давно, если судить по нескольким использованным пакетикам нашего недорогого чая в подставке. Мне казалось, что мир рушится. — Лиара, — сухо кивнул муж вместо приветствия. Конечно, у него были ключи. Это ведь он настоял на моём переезде из коммунального общежития в сугубо личное пространство — не пристало жене влиятельного человека прозябать в тех условиях. Квартиру я выбирала сама, руководствуясь желанием жить в ней с Осмин — у меня вообще все мысли так или иначе крутились вокруг неё. У него не могло не быть ключей, но я отчего-то позабыла о безопасности, оплошала, сочла, что он всё равно не приедет без предупреждения. — Аэгрон, — выдавила я, в страхе глядя на него. — Чем обязана? Он не успел ответить — Осмин нас перебила. — И тебе привет, солнышко, — без зазрения совести произнесла она мне, хитро улыбаясь. А потом я подумала — какого хрена? Почему, собственно, я боюсь даже слово сказать моей девушке в его присутствии? Даже банальное «привет»? Голос отказывал напрочь. Я зажмурилась, сделала несколько шагов вперёд. Наклонилась и чувственно её поцеловала. Аэгрон подавился чаем и закашлялся. Я приготовилась к огласке, позору и увольнению. И разводу, естественно. Понятия не имела, на самом деле, что именно Осмин ему к этому моменту наплела — она могла равно как спалить наши отношения, так и притвориться, например, младшей родственницей. Или вообще напустить загадочного туману на причины, почему тут оказалась. Просто мне самой надоело притворяться. Осмин ошалело моргала, видно, совершенно не ожидав моего поступка. Так-то, милая: я тоже умею удивлять. Но с таким раскладом брать ситуацию в руки пришлось мне, хотя на деле я бы предпочла забрать в охапку Осмин и выйти в дверь, оставив мужа позади без объяснений. Вот только… не был он плохим человеком. Застрявшим, увязшим в не-идеальном мире аристократии, вынужденным подчиняться строгим правилам. Но не плохим. Смерть бывшей жены, Э́лины, он оплакивал, уткнувшись мне в белоснежную традиционную для похорон рубашку, под стенами храма Сверкающей матери. Взахлёб рыдал, бесполезно пьяный, и говорил — не знал, что так выйдет. Думал — ей станет без него лучше. Видел, как их общий знакомый всё поглядывал на неё, а та отвечала взаимностью. Решил, будто тот сразу же поспешит сделать ей предложение — и они, счастливые, останутся вдвоём. Не сделал. Аэгрон ошибся. И смотреть на меня ему поначалу было почти невыносимо, потому как видел во мне последствия своих дурных решений. Но только плакался он мне, а не его богатеньким знакомым. Доверил он эти слова тоже — мне, попутно пьяно бормоча, что тяжело ему просто находиться со мной в одном пространстве. Дурак. Дурак, не считающийся с моим мнением, не посвятивший меня в историю своей семейки заранее. Но даже так он словно бы не заслуживал моего дерьмового к нему отношения. — Так чего ты хотел? — смиренно выдохнула я, готовая при необходимости пойти и на контакт, и на компромиссы, и даже на извинения. Аэгрон решил иначе. — О, ничего, — гордо и холодно произнёс он, поднимаясь с места. — Я всего-то намеревался сказать, что мы вылетаем к Синтар частным рейсом. Соберёшь вещи к послезавтра. Чёрт, ладно, я определённо не была готова к его несговорчивости и раздаваемым направо и налево приказам. Когда мы только познакомились, он казался другим — мягче, добрее, улыбчивей. Словно бы действительно влюблённым. Ну, это до того, как мы наврали друг другу с три короба. — Хм, — кисло сморщилась я, — я, пожалуй, откажусь. Наверное, мы бы с ним разругались. Очень, очень сильно разругались. Только вот Осмин в этот момент как раз пришла в себя. — Ты что-о-о? — замахала руками она, широко распахнув глаза, будто поверить не могла моей тупости. — Даже не смей! Это же Синтар! Такая возможность… Одного я всё никак в ней понять не могла, даже после двух с чем-то лет знакомства и полутора — отношений: каким образом при всей своей радикальности с прогрессивностью да нежеланием принимать нынешний порядок вещей Осмин так легко допустила мысль о моём браке? А теперь так легко подталкивала меня лететь с ним — с нелюбимым мужчиной — аж в другую звёздную систему? Ответ, скорее всего, прятался где-то в строках того же самого укоренившегося законодательства; в том, как каждую женщину у нас всё ещё стремились защищать, ограждать от насилия. И Осмин справедливо полагала, что моё твёрдое «нет» обязует Аэгрона не прикасаться, если я того не захочу — пусть мы и в браке. Мы ведь, всё-таки, не знали иного мира. Удивительно, как отчаянно я сопротивлялась мысли возлечь с ним снова; мы ведь уже переспали, и не единожды, как раз в тот период, когда Осмин подбила меня на эксперименты — мол, «тебя же привлекают парни, а?» Аэгрон был таким экспериментом с самого начала. Ступенька наших с Осмин отношений, когда я хотела как-то… сравнить, понять, какой секс меня устраивает больше. Он оказался неплох, но даже близко не такой, как с Осмин — не потому, что она знала женское тело, словно своё (ха-ха) собственное. Не потому, что помнила, как мгновенно меня завести. А потому, что это — Осмин. Моя чудесная, любимая Осмин. Смешно, что о принадлежности Аэгрона к одной из семей-акционеров Арганакса я узнала только после свадьбы. Думала — однофамилец. Ну а что? Всё честно получилось: я воспользовалась им, он — мной. Осмин убедила, что она не против ни моих исследований на тему сексуальности, ни моего брака. Хотя… насчёт брака — неловко признаваться, но это во многом потому, что работа у меня всё-таки была не самая плохая. И нам не хотелось её терять из-за отсутствия такой банальной вещи, как штамп в паспорте. Но секса с Аэгроном я больше ни за что не хотела — и опасалась, что в полёте придётся поднимать этот вопрос, придётся изворачиваться и отнекиваться… Вот только это был полёт к мечте моей Осмин — увы, без неё самой, но она не простила бы мне, упусти я такую возможность. Я сжала зубы и резко прошипела сквозь них: — Соберусь. Аэгрон кивнул и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я чувствовала, что ещё немного — и чудовищно расплачусь.

***

Чемодан уже стоял в коридоре, когда ключи Аэгрона повернулись в двери. Я вздрогнула и сжала пальцы вокруг уже третьей чашки кофе. Сочувственный взгляд Осмин остался проигнорированным — не хотелось срываться сейчас. Я даже не знала, сколько по времени займёт поездка, — а мы с Ос уже высказали всё друг другу ночью, на языке нежности и любви, и понимания, и страха, и прощённых обид. Шаги Аэгрона отзывались тяжёлым ритмом в груди — сплошная дробь резких тум-тум-тум, будто шаги приближающегося палача. — Забираю? — спросил он, указывая куда-то на мой чемодан; я даже не сумела поднять взгляд, видела размазанное движение периферийным зрением. Кивнула. Он сделал пару шагов, как-то неловко замялся, потом обернулся и бросил: — А твой где? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, к кому Аэгрон обращается; дошло одновременно со вскриком Осмин, что не могла поверить своему счастью. Всё переспрашивала: — Правда? Правда? И несколько раз порывалась кинуться ему на шею. Наконец всё-таки обняла, а я даже не сумела разглядеть его обалдевшее лицо в деталях: перед глазами почему-то всё расплывалось. Синтар оказалась огромной, яркой, шумной и разноцветной. Когда мы прибыли, Аэгрон разменял наличные (целую сумку наличных), щедро заплатил банкиру, чтобы он забыл о нас всю информацию. Купил целый гардероб новой одежды — и себе, и нам. Сменил документы, дав кому-то взятку, а вместе с ними и рисунки сетчаток наших глаз с отпечатками пальцев. Сказал — задолбался. Мы втроём выкрасили по одной прядке волос серебром в дань уважения оставленному позади Арганаксу. Я ужасно долго привыкала ко всем этим оттенкам Синтар — не монохромным, но отвратительно пёстрым. Зато мы с Осмин совершенно открыто держались за руки и целовались на виду у прохожих, сидя на оранжевом песке под ярким голубым небом возле синего-синего моря, пока позади нас шумел лес вечнозелёных деревьев. Серый купальник на Осмин выглядел непривычно, но та решила, что он теперь её любимый. Аэгрон, мой лучший друг, сидел чуть поодаль и смотрел на меня с лёгкой тоской. В конце концов, странное дело, но ведь он действительно тогда меня полюбил. Не был рядом, но сделал всё, чтобы вырваться и остаться со мной по-настоящему. А я… А у меня в объятиях сидела моя Осмин. И я любила её больше всего на свете.