i'm not going anywhere

             Прошла неделя.       Неделя с тех пор, как они думали, что победили Векну. Неделя с тех пор, как весь чёртов город разделился на четыре части — власти назвали это «землетрясением», но Лукас знает правду. Неделя с тех пор, как Хоукинс потерял по меньшей мере двадцать трёх своих жителей. Неделя с тех пор, как он видел, как тело Джейсона разделилось пополам. Неделя с тех пор, как он пообещал Макс, что они пойдут вместе в кино.              Прошла неделя с тех пор, как он видел, как ломались кости Макс, когда она висела в воздухе совершенно беззащитная.       Прошла неделя с тех пор, как она умерла в его объятиях.              Прошла неделя с тех пор, как её вернули ему, только чтобы снова забрать.       Прошла целая неделя с тех пор, как она впала в кому. С тех пор, как она подавала какие-либо признаки жизни.              С тех пор Лукас спит не больше часа. Он проводит каждое свободное мгновение у её постели, читая ей и включая её любимую музыку. Он даже попросил Эрику сбегать и купить ей новый плеер, чтобы она могла слушать Кейт Буш, когда проснётся.              Она должна проснуться. Лукас не может принять реальность, в которой Макс не просыпается. А Лукас принимает многое — монстров, девушку с суперспособностями и бритой головой и даже тот факт, что его город захвачен альтернативным измерением, — но это его предел.       Он не может представить себе жизнь, достойную того, чтобы жить её без Макс.       Весенние каникулы официально закончились, но Лукас ещё не вернулся в школу. Его родители пытаются проявить понимание — Эрика тоже — но он знает, что им пора заставить его заняться чем-то другим, кроме как гнить у постели Макс; он принимает душ в два раза реже, чем раньше, пропускает приёмы пищи, пока одна из медсестёр не сжаливается над ним и не приносит ему что-нибудь поесть, часами сидит в тишине и смотрит на пальцы Макс, обманывая свой разум, чтобы увидеть, как они дёргаются.              Конечно, он не единственный посетитель Макс.       Её мать старается приходить так часто, как может, между сменами и с запахом алкоголя изо рта. Лукас старается не осуждать её, но это трудно. Он знает, что ей было нелегко потерять дом и, возможно, дочь одним махом, но он хочет, чтобы первое, что Макс почувствовала бы, проснувшись, было не резким запахом алкоголя из рта матери.              Стив и Робин приходят со стопкой потрёпанных романов Стивена Кинга, принадлежащих Робин, поскольку помнят, что они стали любимыми книгами Макс после того, как они сблизились благодаря им прошлым летом. Лукас читает ей их так часто, как может, и уже прочитал значительную часть «Талисмана». К чести Стива, тот приходит довольно регулярно, превратившись из обычной няньки в своего рода старшего брата для Макс. Бог знает, Билли не поступил бы так же.              Эл, которая технически должна прятаться, приходила дважды: один раз с Майком, Уиллом, Джонатаном и Нэнси, а другой раз с Хоппером. Лукас видел, как она использовала свои силы оба раза, но она ничего не сказала об этом после, поэтому и он промолчал. Это было бесполезно в любом случае.       Эрика тоже, кажется, не отходит от него, уходя домой только тогда, когда Лукас умоляет её об этом, чтобы его родители не устроили истерику из-за того, что их одиннадцатилетний ребёнок не появлялся дома целыми днями и ночами. Бог знает, что он и сам уже перегибает палку с количеством времени вне дома.       А его партия — три его лучших друга — заглядывает к нему каждый день. В других обстоятельствах было бы приятно снова собраться всем вместе — в конце концов, Уилл был в отъезде весь год, а Лукас был слишком поглощен школьными глупостями, чтобы уделять должное внимание Дастину или Майку, — но теперь он не может избавиться от ощущения, что в настоящее время их сближает только кома Макс.              Ну и надвигающайся конец света, вызванный проникновением атмосферы Изнанки в их мир. Но, честно говоря, это последнее, о чём Лукас беспокоится в данный момент. Он бы позволил всему городу сгореть, если бы это означало, что Макс будет в порядке. И, может, это эгоистично с его стороны, но он честно не в силах заставить себя думать иначе.              Уже около полудня, когда Лукас слышит щелчок открывающейся двери палаты, сигнализирующий ему, что пришёл кто-то из многочисленных посетителей Макс. Он предполагает, что это Стив, вышедший на обеденный перерыв, или мать Макс решила забежать между сменами, но удивлён, когда видит стоящего в одиночестве Уилла в дверном проеме.       Нет ничего странного, что Уилл здесь, странным является лишь то, что он здесь один. Лукас напоминает себе, что сегодня возобновились занятия в школе, а Байерсы всё ещё находятся в подвешенном состоянии — все их вещи остались в Калифорнии, а сердца и мысли в Хоукинсе.       Лукас впервые за несколько часов встаёт со стула, чувствуя, как затекли ноги, и обнимает своего лучшего друга, позволяя Уиллу обнять его в ответ. Уилл всегда обнимает крепче, чем Майк или Дастин; его объятия ощущаются более искренними и утешительными. Лукас почти успел забыть об этой его черте.       — Спасибо, что пришёл к нам, — говорит Лукас, улыбаясь так широко, как только может.              Он говорит это, не задумываясь, его мозг переходит в режим автопилота, когда кто-то приходит. Говорить от имени Макс странно, но кто-то должен это сделать. Если это должен быть Лукас, то так тому и быть.              — Без проблем, — отвечает Уилл, отстраняясь, но оставляя руку на плече Лукаса. — Я подумал, что тебе не помешает компания, знаешь, теперь, когда Майк и Дастин вернулись в школу. Есть какие-нибудь новости?              Лукас качает головой, не говоря ни слова. На самом деле, сказать нечего вот уже несколько дней.              — Она справится, — успокаивает его Уилл, глядя ему в глаза своими милыми ореховыми глазами. — Поверь мне, Лукас. Если кто-то из нас и может справиться с чем-то подобным, то это Макс.       Лукас хочет ему поверить. Он действительно хочет.              Боже, Макс чертовски сильная, но это не то, с чем она может справиться под «Running Up That Hill». Поверьте ему, он пробовал это уже столько раз, что начал ненавидеть эту песню. Песня, которая раньше казалась «карточкой освобождения Макс из тюрьмы», теперь только подчёркивает, как мало Лукас может повлиять на то, будет ли Макс жить или умрёт.              Это несправедливо. Макс не заслуживает такого заточения в неопределённости.       Лукас возвращается к своему сидению в первую же секунду, как только может — это уже сила привычки, которую он выработал за последнюю неделю. Ему нужно быть рядом с Макс как можно чаще, на случай, если она проснётся. Он хочет быть первым, кого она увидит, когда это произойдёт. Если, конечно, она сможет видеть. Если же нет, он просто крепко сожмёт её руку, чтобы она знала, что он рядом.       Уилл садится рядом с ним, сохраняя комфортное расстояние, чтобы не давить на него. Уилл всегда обладал своего рода шестым чувством в таких вещах. Если бы у Лукаса была такая же способность, возможно, он смог бы проводить больше часа вдали от Макс.              В этот момент Лукас осознаёт, что он и Уилл не разговаривали наедине уже довольно долгое время, даже до его переезда в Калифорнию. Конечно, вначале они обменялись несколькими письмами, но на этом всё. И это действительно удручает. В конце концов, он знает Уилла почти всю свою жизнь.              Как Лукасу всегда удаётся упускать из рук людей, которых он любит?       Некоторое время он внимательно разглядывает Уилла. Тот всё ещё выглядит как Уилл, которого он всегда знал — та же причёска, та же любовь к клетчатой одежде и тот же (только слегка тревожный) задумчивый взгляд на лице — но Уилл, несомненно, вырос, его плечи стали шире, а лицо — более зрелым. Он был в отъезде всего восемь месяцев, но кажется, что прошло гораздо больше времени.       Было безумием думать, что в его жизни был момент, когда Лукас думал, что Уилл навсегда останется двенадцатилетним. Но вот ему уже пятнадцать. И он всё ещё здесь.              Уилл, который то и дело бросает взгляды на Макс на больничной койке, и при этом теребит пуговицы на рубашке (его нервная привычка, к которой Лукас уже привык).       — Странно видеть её такой, да? — спрашивает Лукас, заполняя густую тишину в комнате. Обычно это делает Макс. — Не думаю, что я когда-либо видел, чтобы она сидела на месте дольше нескольких минут. Она всегда была такой энергичной.              О, так и есть. По крайней мере, до смерти Билли, но Уилл не был рядом, чтобы увидеть последствия этого. Он предпочитал не вспоминать о тех временах.       — Не зря мы зовём её Зумером, — замечает Уилл с лёгкой улыбкой.              Лукас давно не слышал этого прозвища.              — Точно, Зумер.       Между ними снова воцаряется тишина, и Лукас слышит, как Уилл затаивает дыхание. Затем он медленно выдыхает, прежде чем снова заговорить:       — Мне почти кажется... что я не должен здесь быть, понимаешь? — Голос Уилла звучит неловко и почти нерешительно. — Раньше мы с Макс были друзьями, верно? Но когда она переехала сюда, я был так поглощен своими проблемами, что мне кажется, я не успел её хорошо узнать.       Только Уилл Байерс может чувствовать вину за то, что был одержим межпространственным чудовищем.       Хотя Лукас не знает, как работает разум Макс — или работает ли он сейчас вообще, — он уверен, что она не будет злиться на Уилла за это. На самом деле, он знает, что тогда Макс просто хотела для Уилла лучшего, несмотря на то, что знала его не так хорошо, как остальных.              — Нет, я думаю, она хотела бы, чтобы ты был здесь, — успокаивает его Лукас, зная её достаточно хорошо, чтобы сделать такое предположение. — Возможно, она не очень хорошо это показывает, но Макс очень дорожит тобой, Уилл. Поверь мне.              В этот момент в голове Лукаса как будто загорается метафорическая лампочка, и он встаёт со стула и направляется к тумбочке Макс.       Среди груды потрёпанных книг Стивена Кинга лежат письма, которые Лукас оставил в кармане куртки в тот день, когда Векна впервые попытался убить Макс. Одно для него самого. Одно для Майка. И одно для Уилла.       Он вытаскивает письмо с именем Уилла, нацарапанным на конверте, и тянет его ему, вытянув руку. Уилл смотрит на письмо, а затем на Лукаса, нахмурив брови.              — Она написала это для тебя. До всего кошмара с Векной она написала по одному для всех нас, — объясняет он, и воспоминание ощущается настолько болезненным, что он слегка морщится. — Она попросила меня хранить их в сохранности, чтобы я мог отдать их вам, если... если произойдёт худшее.       Уилл кивает, и его глаза наполняются слезами, когда он берёт письмо из рук Лукаса.              — О... О, ладно. Спасибо. Это... это было очень мило с её стороны.       Лукас понимает, что Уилл не знает, что сказать. Он просто рассматривает конверт, проводя пальцами по месту, где Макс написала его имя.              — Могу я... — Уилл замолкает, не решаясь продолжить. Он смотрит на Лукаса тёплым взглядом. — Могу я открыть его?              И вот тут Лукас оказывается на перепутье. Он больше всего на свете хочет прочитать её письмо, но не может. Не тогда, когда ещё остаётся возможность — пусть и минимальная — что Макс проснётся и скажет ему всё, что хотела сказать, лично. Открыть письмо кажется ему нечестным, как будто он тайком открывает подарок перед Рождеством, зная, что, возможно, ему стоит подождать ещё немного.       Поэтому он медленно качает головой.              — Пока не случится худшее.       — Если случится худшее, — поправляет Уилл.       — Да. Если.       Стараясь не сильно мять конверт, Уилл складывает его пополам и суёт в задний карман. Так, вероятно, возникает меньше соблазна.              Лукас затаивает дыхание и оглядывается на Макс, уставившись на её грудь в надежде, что она всё ещё поднимается и опускается. Он так привык обращать внимание на мелкие детали в связи с её неподвижностью сейчас: миллион оттенков рыжего в её волосах и то, как они сияют в лучах полуденного солнца, едва заметные веснушки на носу, которые можно увидеть, только присмотревшись к ней, и мягкие складки на суставах пальцев.       Он не уверен, как долго его взгляд был прикован к ней, но предполагает, что не отрывал бы его ещё несколько часов, если бы его не прервал знакомый тревожный голос Уилла.       — Лукас?       Лукас замирает, услышав своё имя.              — Да?       — Это, наверное, самый глупый и очевидный вопрос в мире, но ты в порядке? Я имею в виду, конечно, ты не в порядке, но я просто... Мне не нравится мысль о том, что ты весь день здесь один, — в голосе Уилла слышится тревога. И на то есть веская причина, Лукас знает это. — И я просто хочу, чтобы ты знал, что если тебе сейчас нужен кто-то, я здесь. Или если тебе нужен выходной, чтобы проветрить голову или что-то типа того, я могу остаться здесь с Макс.              Хотя Лукас ценит это, действительно ценит, он явно не тот, о ком Уилл должен беспокоиться в данный момент. Не тогда, когда Макс...       — Уилл, речь сейчас не обо мне, — отвечает он немного слишком резко, как ему самому кажется. — Мы не знаем, проснётся ли Макс. Давай сосредоточимся на этом.              — Лукас, она бы не хотела, чтобы ты... — начинает Уилл, но его быстро прерывают, не позволяя закончить.              — Не говори за неё так, как будто она уже мертва! — возмущённо произносит Лукас, повышая голос. Его нервы полностью истощены недосыпанием, что значительно ухудшило его характер. — Потому что она не мертва. Она не мертва. Она всё ещё там, я знаю это.              Уилл выглядит так, будто его только что ударили по лицу, ошеломлённый внезапным взрывом Лукаса. Он сразу же переходит в режим защиты.              — Ты прав, она жива. Я просто думаю, что она была бы признательна, если бы ты заботился о себе хотя бы наполовину так, как заботишься о ней сейчас.       Лукас не может с этим поспорить. Он действительно не заботится о себе, и знает, что Макс сама убьёт его, если он загнётся из-за неё. Тем не менее, легче сказать, чем сделать, особенно сейчас, когда он так низко себя ценит.       — Прости, что накричал на тебя, — говорит Лукас тихим, извиняющимся голосом. Он не должен был так на него набрасываться, и он пожалел об этом в ту же секунду, как только слова сорвались с его губ. — Я просто измотан, Уилл. Я просто... Я весь день здесь — читаю ей, умоляю её вернуться к нам — и ничего не меняется. И я просто хочу, чтобы я мог что-то сделать, чтобы ей помочь. Но ничего не помогает, Уилл. Ничего.              Не успевает Лукас опомниться, как горячие солёные слёзы текут по его лицу, и из груди вырывается сдавленное рыдание. Грудь болит, как будто она вот-вот разорвётся от нехватки воздуха. Уилл притягивает его к себе для ещё одного искреннего объятия, позволяя Лукасу намочить свою рубашку слезами.              — Всё в порядке, — произносит Уилл как всегда успокаивающим голосом. — Это не твоя вина.       — Но это моя вина, — бормочет он, уткнувшись лицом в грудь Уилла. — Я должен был помочь ей, включить её музыку. Я должен был избавиться от Джейсона, как только появилась возможность. Чёрт, я вообще не должен был связываться с этими парнями! Я не должен был отталкивать Макс ради них.              — Лукас. — Уилл отодвигается настолько, чтобы посмотреть Лукасу прямо в глаза, но по-прежнему крепко держит его за плечи. Его глаза тоже влажные, но тем не менее полные искренности. — Это не твоя вина. Дастин рассказал мне всё, и я уверяю тебя, что ты не мог поступить иначе — абсолютно не мог. Макс и так страдала, а Векна этим воспользовался. Ты сделал всё, что мог.              Лукас не имеет другого выбора, кроме как поверить ему на слово, хотя в глубине души у него остаётся смутное, неумолимое чувство, убеждающее его в обратном. Уилл знает, о чём говорит. В конце концов, он знает, как думает Векна. Как он охотится на тех, кого считает слабыми... даже на самого Уилла.              Но Уилл удивил его, и, возможно, Макс тоже удивит. Должна удивить.              — Я очень рад, что ты здесь, — говорит Лукас Уиллу, имея в виду как Хоукинс, так и саму больничную палату. — И я уверен, что Макс сказала бы тебе то же самое, если бы могла. Партия без тебя — не партия. Мы, может, и не твои крутые новые калифорнийские друзья, но я надеюсь, что ты всё равно скучал по нам.       Лукас наблюдает, как на лице Уилла расцветает улыбка, а по его щекам скатываются слёзы.              — В Калифорнии было хорошо, но там не хватало одной важной вещи.              — Межпространственных монстров?       Уилл смеётся.              — Вас, ребята!       — Почти угадал.       Лукас вытирает щёки и отодвигается от своего лучшего друга. Хотя он разговаривал с Уиллом несколько раз за последнюю неделю, это было не то же самое, что разговор наедине. Сейчас их не перебивал Дастин, не встревал со своими придирками Майк, а Стив не отпускал снисходительные комментарии. Сейчас здесь только он и Уилл.       Лукас понимает, что Уилл, с тех пор как вернулся из Калифорнии, изменился. Он стал более сдержанным, замкнутым, что напоминало Лукасу о том, как он молчал о своих приступах, вызванных Истязателем разума.              Почему-то Лукас догадывается, что на этот раз это не связано с Изнанкой — это что-то более личное — и он замечает это чаще, когда рядом находятся Дастин и Майк.              Дело точно не в Дастине, потому что они с Уиллом давно не виделись, да и Дастин из тех, кто никогда не ложится спать в ссоре. Он никогда бы не испортил отношения с одним из своих лучших друзей, не попытавшись разобраться в ситуации. Особенно в течение целых восьми месяцев.              Так что остаётся только Майк, что логично, поскольку они только что вместе путешествовали по стране. По дороге, должно быть, произошло несколько ссор, что не то чтобы неудивительно, когда дело доходит до Майка Уилера.              Но что бы это ни было, оно, похоже, тяготит Уилла, даже несмотря на всё остальное. И Лукас был бы довольно плохим другом, если бы не попытался хотя бы поговорить с Уиллом о его проблемах после того, как несколько минут назад рыдал у него на плече из-за своих.       — Я хотел спросить тебя, — начинает Лукас, не совсем понимая, к чему он ведёт, — что происходит между тобой и Майком? Вы, ребята, поссорились в Калифорнии?              Уилл втягивает воздух сквозь зубы, с каждой секундой напрягаясь всё сильнее.              — Ну да, мы поссорились. Но мы всё прояснили.              Звучит не слишком убедительно. Лукас знает Уилла достаточно хорошо, чтобы понять, когда тот лжёт, и почти уверен, что и в этот раз не ошибся.              — Ты уверен? Потому что мне всё ещё кажется, что отношения между вами довольно напряжённые.       Уилл медленно выдыхает, как будто специально пытается регулировать свое дыхание, и опускает взгляд на свои кроссовки, словно не может больше смотреть Лукасу в глаза. О, значит, проблема действительно имеется. Чёрт!       — Да, это моя вина, — его голос возвращается, но становится тише, чем раньше. — Я всё испортил.       Лукас не может не заметить иронию ситуации: Уилл только что убеждал Лукаса, что кома Макс не его вина, а теперь винит себя за то, что происходит с Майком. Он не может в это поверить. Как бы Лукас ни любил Майка, обычно именно он является источником проблем, когда дело касается подобных вещей.       — Уилл, что ты...              Уилл не даёт ему закончить, выпалив:              — Забудь.              Может быть, раньше у него и не возникало никаких подозрений, но сейчас он уверен, что дело плохо. Он знает Уилла достаточно хорошо, чтобы понимать, что его первая реакция, когда что-то его беспокоит, — замкнуться в себе. Он снова и снова отрицает очевидное, хотя все вокруг видят, что он лжёт.              И с Макс в течение последних нескольких месяцев творилось тоже самое. И хотя он не смог удержать Макс от падения в пропасть (из-за этого урода Векны), он ещё может сделать это для Уилла. Он должен.       — Ты можешь поговорить со мной, ты же знаешь? — произносит Лукас, чувствуя, что говорит очевидное. Но Уилл должен это услышать, даже если это всего лишь мягкое напоминание. — Я знаю, что мы давно не общались по-нормальному, но ты по-прежнему мой лучший друг. Ничего не изменилось, Уилл.       Уилл вновь медленно качает головой, как будто пытается прояснить свои мысли. На секунду Лукасу кажется, что тот отрицает, что они по-прежнему лучшие друзья.              — Всё изменилось, — отвечает он ровным тоном. — По крайней мере, для меня. И всё уже не будет так, как раньше. Никогда...              Лукас ждёт несколько секунд, пока Уилл закончит фразу, но этого не происходит. Его губы остаются приоткрытыми, отказываясь двигаться.       — Уилл? — настаивает он.              — Ты когда-нибудь чувствовал, что в тебе есть какой-то дефект? Как в одной из тех игрушек с веревочкой, которая не тянется назад, или в Атари с контроллёром, который не подключен как следует. Нажимаешь влево, а он едет вправо.              Лукас чувствует, как на его лбу образуются морщины, когда он пытается понять смысл этих слов. Забавно, что он точно понимает, о чём говорит Уилл; его больше смущает, что, оказывается, Лукас не единственный, кто так себя чувствует.       Уилл тоже так себя чувствует? Как это возможно?              — Уилл, посмотри на меня. Я чувствую себя так почти каждый день своей жизни. — Ему не нужно, чтобы Уилл обратил внимание на какую-то одну черту лица — кривой зуб, злополучный прыщик или даже небольшую асимметрию лица, — а скорее посмотрел на него в целом. На его кожу. На то, что отличает его от большинства жителей города и доставляло ему столько страданий в юности, когда расисты вроде Троя и Джеймса указывали на эти отличия. Лукас никогда раньше не признавался в этом, по крайней мере, никому из своих друзей. Своих белых друзей. — Так что, Уилл, я, может, и не понимаю, каково тебе, но я понимаю, каково это — быть другим на фундаментальном уровне.       Уилл наконец смотрит на Лукаса, бросая ему сочувственный взгляд. Как сказал Лукас, он действительно не способен полностью понять Уилла, но, по-видимому, может понять принцип на каком-то абстрактном уровне. Последнее заявление Лукаса действительно относится к ним обоим. Уилл не знает, каково это — быть таким, как Лукас, а Лукас начинает думать, что он тоже всё меньше и меньше понимает Уилла.       Уилл делает ещё один медленный, дрожащий вдох.              — Ты помнишь, что они говорили обо мне? Трой и остальные? Как они меня называли?              Уилл слышал в своей жизни столько прозвищ, что Лукас едва может вспомнить половину из них. Но Уилл, наверное, помнит все. Вероятно, они никогда не выходили из его головы.       — Что-то типа Зомби-боя?              — Нет, до этого. Что я... — Уилл замолкает, как будто не может это произнести. Он делает ещё один вдох и пробует снова. — Что мне нравятся...              Он снова замолкает, запыхавшись. Что бы он ни имел в виду, это явно является для него болезненной темой.       И тогда Лукас понимает, что Уилл пытается сказать. Эти прозвища.              — Что тебе нравятся парни? — спрашивает Лукас, заканчивая за него.              — Да.       Возникает ещё одна пауза.       — Почему ты вспомнил именно об этих прозвищах?              Лукас наблюдает, как виноватость овладевает выражением лица Уилла, как его губы сжимаются в тонкую линию, будто он хочет держать их закрытыми навсегда.       — Они не были... беспочвенными.              Ох.              Честно говоря, Лукас не знает, как на это реагировать. На то, что Уиллу нравятся парни. На то, что он…гей ?       Уилл — гей.              В глубине души Лукас всегда подозревал об этом, но никогда не думал, что получит этому подтверждение. В конце концов, иногда он не мог не задаваться вопросом, есть ли какая-то доля правды в утверждениях хулиганов. Это всегда заставляло его чувствовать себя виноватым, как будто он был таким же плохим, как и те, кто это говорил. Поэтому в отношении Уилла у него всегда действовала презумпция невиновности, когда тот слишком защищался, что у него одного не было девушки.       Но если это правда...              Это не должно иметь значения, Лукас это знает. В общем и целом, кому какое дело, что Уиллу не нравятся девушки? Даже если бы и нравились, это не помогло бы восстановить город, не избавило бы всех от этого урода Векны и уж точно не вернуло бы Макс.       Так почему это должно иметь значение? Ну и что, если Уиллу Байерсу нравятся парни? Насколько Лукас может судить, мир всё равно продолжает вращаться.              — О. Понятно, — наконец произносит Лукас, подталкиваемый почти испуганным взглядом, который бросает на него Уилл. Лукас не хочет, чтобы тот так себя чувствовал, даже если его мозг работает в два раза быстрее обычного, пытаясь обработать то, что ему только что сказали. — А Майк, когда ты ему признался, он, что, плохо это воспринял?              Лукас знает, что такая вероятность существовала всегда. Нынешние времена нельзя назвать самыми благоприятными для таких людей, как Уилл. Он видит, как его собственные родители закатывают глаза и цокают, когда в новостях показывают репортажи о продолжающемся кризисе. Как невысказанная (а иногда и очень откровенная) ненависть угрожает поразить и его.       А Лукас, на секундочку, абсолютно уверен в своей любви к Макс. Поэтому он даже представить не может, каково это для Уилла, обнаружить то, что все вокруг так ненавидят, глубоко внутри себя. Может быть, это заставляет его ненавидеть и себя самого.       — Видишь ли, дело в том, что я ему не сказал. По крайней мере, не прямо. — Лукас хмурится, не совсем понимая, что Уилл пытается сказать. — Я имею в виду, Джонатан сразу всё понял. А Майк — не совсем.       Лукасу кажется, что он упускает из виду одну очень важную деталь. Как Майк может быть огорошен тем, что Уилл гей, если тот даже не говорил ему об этом?              — Я не понимаю, — признаётся Лукас, почти чувствуя себя виноватым. — Как между вами могут быть странные отношения, если он ничего не знает?       Уилл жмурится, и на его лице появляется напряжённое выражение. Его бледные щеки краснеют, как будто он невероятно смущен.              — Я же тебе говорил, это я делаю всё неловким, — пытается объяснить Уилл, но снова чего-то недоговаривает. Лукас остаётся терпеливым, понимая, что для Уилла делиться таким, должно быть, тяжело. — Майк, он не мог бы быть более несмышлённым, даже если бы очень старался. Он не понимает, почему я не могу... вести себя с ним нормально сейчас. Потому что каждый раз, когда он мил со мной или смотрит на меня определённым образом, это просто вселяет в меня надежду, а я не могу с этим справиться. Не тогда, когда всё остальное летит в тартарары.       Вселяет в него надежду? Как странно звучит. Вселяет надежду во что?       Лукасу почти кажется, что Уилл говорит на совершенно другом языке, но, естественно, ничего такого он не произносит. В конце концов, Уилл доверился ему. Он принял риск, что Лукас окажется поверхностным идиотом, ради небольшой вероятности, что тот всё ещё захочет остаться его другом после того, как Уилл посвятил его в свой секрет. И, конечно же, Лукас хочет.              Тем не менее, Лукас не до конца понимает, в чём там дело с Майком.              Почему Уилл так сильно заботится о том, что Майк думает о нём? Настолько, что его присутствие рядом с ним вызывает неловкость? Настолько, что его поведение, по словам Уилла, не может быть нормальным, когда Майк рядом? Настолько, что в его груди расцветает надежда, когда тот проявляет к нему малейшее внимание?              Это напоминает ему о том, как в тринадцать лет, будучи безмерно влюблённым в Макс, он воспринимал каждое её слово как проявление любви (даже когда она явно подшучивала над ним). Трепетание в животе, когда она с ним разговаривала, и бессонные ночи, которые он проводил, думая о ней, как безнадёжный, влюблённый щенок. Даже когда Билли дышал ему в спину, он мог думать только о Макс. Это было одновременно мучительно и блаженно, и он знает, что прошёл бы через это снова, если бы представилась возможность.       Это имеет в виду Уилл? Неловкость возникла из-за влюблённости... в Майка?       Не будь идиотом, Лукас. То, что Уилл гей, не значит, что он влюбляется в каждого парня, который когда-либо жил на земле. Это не значит, что он любит тебя или Дастина, или Стива, или Майка, если на то пошло.              Но это было бы очень — очень — логично. Не только из-за событий прошлой недели, но и из-за многих прошлых поступков Уилла. Например, всего прошлого лета — когда Майк и Лукас были слишком увлечены своими девушками, а Уилл принял это близко к сердцу.       (Лукас всё ещё чувствует невероятную вину за то, что в тот день подшучивал над Уиллом, и ему хочется думать, что Майк тоже).       — Может, я всё не так понял, — начинает Лукас, заранее извиняясь, если он ошибается, — но ты хочешь сказать, что ведёшь себя странно с Майком, потому что... влюблён в него? Вот в чём дело?              Уилл прячет лицо в ладонях, предоставляя Лукасу ответ.              — М-м-м, — мычит Уилл, его голос приглушён ладонями, прижатыми ко рту. — Прости, если тебя это смущает.              Лукас, честно говоря, не уверен, смущает ли его это или нет. Он никогда не хотел, чтобы динамика отношений в партии изменилась, но с годами это неизбежно произошло. Чёрт, он сам ответственен за некоторые из этих изменений. Поэтому, конечно, было бы лицемерием с его стороны винить Уилла в том, что тот не мог контролировать.       Более всего его интересует, как долго он не подозревал о чувствах Уилла к Майку. Если они оставались незамеченными так долго, то на самом деле сейчас ничего особо и не изменилось, верно? По крайней мере, пока Майк не начал делать ситуацию странной.       Так что нет, это не смущает его. Честно говоря, это просто... забавно?       Не успевает Лукас опомниться, как его охватывает приступ смеха. Он не уверен, происходит ли это из-за недосыпания или просто из-за абсурдности момента, но он не может себя остановить. Конечно же, он делает это не злонамеренно, он определенно смеётся сейчас не над Уиллом.       Уилл, кажется, понимает это, наконец выйдя из кокона, который он создал своими руками, и бросает на Лукаса удивлённый, почти озадаченный взгляд. Но потом на его лице появляется улыбка. Любая напряженность между ними исчезает, в воздухе витает ностальгия по более простым временам. Временам, когда смех вместе был обычным явлением.              В этот момент Лукас понимает, что это первый раз, когда он смеётся с тех пор, как Макс впала в кому. Он даже не уверен, что за это время хоть раз искренне улыбался.       — Почему ты смеёшься? — спрашивает Уилл, его голос звучит расслабленно, а глаза широко раскрыты. — Я действительно так жалок?              — Чувак, ты можешь подыскать себе кого-то намного лучше Майка! — восклицает Лукас, пытаясь взять себя в руки, но всё ещё смеясь. — Намного лучше.              — Кого, например? Девушку? — спрашивает Уилл, сохраняя шутливый тон.       — Нет, любого другого парня на планете!              Уилл прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку, которая появляется на его губах.              — Он не такой уж и плохой. Боже, Лукас, он наш лучший друг!              — Именно поэтому я и могу говорить о нём такое дерьмо, — усмехается Лукас, зная, что говорит всё это из любви. Майк иногда бывает придурком, но он их придурок. Лукас сказал бы ему это в лицо, не задумываясь. — Серьёзно, Уилл, что ты в нём нашел?       Покусывая потрескавшуюся нижнюю губу, Уилл переводит взгляд на стену, как будто не может сказать то, что хочет, глядя Лукасу в глаза.              — Он просто... — начинает Уилл, пытаясь скомпоновать свои мысли в нечто связное. — Он Майк, понимаешь? В каждый важный момент моей жизни, на каждом этапе, он был со мной. Даже в плохие моменты. Он меня понимает. Может, не во всём, но в большинстве вещей. И я знаю, что он может быть немного... непростым иногда, но он также может быть милым, когда захочет, и верным, и чутким.              Лукас растягивает губы в сдержанной улыбке, многозначительно приподнимая бровь.              — Милым, говоришь?              — Иди ты! — восклицает Уилл, шутливо толкая Лукаса. — Ты никогда не дашь мне этого забыть, да?       — Разумеется! — отвечает он ровным тоном. — И тебе лучше надеяться, что люди в коме ничего не слышат, потому что иначе Макс тоже тебе это припомнит. Удивлён, что она ещё не проснулась, чтобы вбить тебе в голову немного здравого смысла.       И вот так мрачное настроение снова возвращается к ним. Любое веселье теряет свою силу, когда Макс нет рядом, чтобы разделить его с ними, особенно когда дело доходит до подшучиваний над Майком.              — Уверен, мы сможем рассказать ей всё, когда она проснется.              Когда.       Боже, Лукас хотел бы быть таким же оптимистичным.       Он не знает, как Уиллу это удаётся. После того, как мир столько раз сбивал его с ног — больше раз, чем Лукас поначалу думал, как он теперь понимает — тот факт, что он всё ещё сохраняет ребяческий оптимизм, как минимум, впечатляющий.       Уилл Байерс точно не заслужил того, что ему выпало в жизни. Лукас хорошо это понимает.       — Шутки в сторону, я действительно рад, что ты решил довериться мне, — Лукас искренне улыбается и похлопывает Уилла по плечу. Тот смотрит на него глазами, полными слёз, но Лукас чувствует, что это слёзы радости. — Твоё признание ничего не меняет, понял? Ты по-прежнему мой лучший друг, так что не думай, что сможешь так легко избавиться от меня. Я всегда буду рядом.       Он бросает взгляд на Макс, которая по-прежнему лежит на больничной койке.              Слышишь? Я всегда буду рядом.