Июль.

— — Саша-а, — ласковый, певучий голос послышался из щели открывающиеся двери. Сразу показалась кудрявая голова и ехидная улыбка. Медленно и бесшумно он пробрался в кабинет, подходя ближе к столу. Бенкендорф устал, правда устал, но всё же рад видеть свою любовь перед собой, но время доходит до двенадцати ночи. Чего в такое позднее время не спит? — Что случилось? — мужчина поднял тяжёлую голову, заполненную формальными предложениями и тягостными словами, без которых нельзя сдать свой рапорт об выполненной работе. Глаза слипаются, а очки только давят на и так больные виски. Парень завёл руки за спину, слегка наклоняя голову в бок и закусывая губу. Видно, что-то хочет, но стесняется или, может, боится. Хотя по хитрым глазам так и не скажешь. В них отражаются огоньки свечей, изредка пропадая, пока зрачки повернуты в сторону от смущения. — Сашь? — Александр любит произносить имя любимого в мягкой форме, словно ласкает последнее буквы. Это раньше бесило его, но со временем стало приятно слушать. Взамен, обычно, Пушкин зовёт его грозным голосом, словно гром с небес, а после ведёт обычный диалог. Иногда это пугает, в особенности если тот приходит в ненужный момент... Литератор молча, держа свои глаза то на нём, то на полу, обошёл массивный стол посреди стеллажей книг и зашёл за кресло. Бенкендорф напрягся, ощущая странный мандраж по всему телу. Он привык к необычности парня, но это что-то новое. — Тише, просто... Безмолвно пойдешь со мной. Только я тебе очи закрою, а то нельзя такое вида́ть, — шепчет парень рядом с ухом, и перед глазами появилась шелковая повязка, она медленно приближается к лицу и плотно прилегает, — Не туго? — Нет, — скорее смиренно вдохнул мужчина, не пытаясь сопротивляться любовнику, а то потом несдобровать всему поместью. Стало темно, теперь двигаться надо только на ощущениях и за руку поэта, которая дрожит, и это сильно ощущается в ладони. К тому же они прохладные, словно сейчас зима и и перед ним ледяной снеговик. Вот выйдя из кабинета, парень ощутимо засомневался, было слышно его учащенное дыхание и даже нервный шаг по твердому ковру. Сам он в теплых носках, набитые мехом, а что выше... Жандарм не разглядел, но видно, что ноги голые. Пальцы сильно сжимают мозолистую ладонь, будто боится чего-то, держит рядом, не на секунду не отпускает, а напротив, тянет ближе, чтоб почти впритык шёл. В голове буря, ничего не понятно, и, похоже, объяснений не будет. Да и спрашивать не стоит. Александр ему доверяет, даже слишком. Спустя буквально пару минут он остановился, даже не предупредил, чем получил лёгкий толчок в спину. Саша посмеялся и сделал ещё пару шагов вперёд, уже держа его двумя руками и остановился. Под туфлями поменялась поверхность: ковёр заменился другим, более мягким. — Я смолвлю, когда стоит снимать повязку, — руки отпустили и теперь на них неприятная прохлада пустоты. Перед ним, что-то зашуршало, раздался громкий стук металла, руки дёрнулись на звук, но сразу же легли обратно, произошло машинально. — Ты меня пугаешь, — наконец признался мужчина, и его губы в смятении сжались, а сердце забилось чаще, ощущая что-то неладное. Мысль, тревожная и пугающая, уже крутилась в голове, но тут же ушла в сторону, как только послышался мягкий голос любовника. — Открывай, — в голосе слышалась нервность, но Саша изо всех сил старается держаться ровно, не подавая виду, как изнутри его распирает предвкушение и страх одновременно. Бенкендорф потянулся, чтобы развязать узелок на поспешно завязанной ленте, и гладкий, тонкий платок, словно живой, выскользнул из его пальцев, упав на пол. Яркий свет от свечи, стоявшей посреди чего-то, что Саша держит в руках, тут же ослепило на мгновение. Но, поморгав пару раз, мужчина увидел перед собой Пушкина. А в руках у него тарелка с небольшим, искусно приготовленным десертом, куда воткнута та самая свеча. Бенкендорф замер, в его глазах читалось полное непонимание: к чему это всё и зачем? — С днём рождения, — прозвучало трепетно, немного торопливо, словно Саша боялся, что упустит момент. Но глаза, наполненные такой нежной, всепоглощающей любовью, смотрят прямо в душу, ласкают и утешают, разгоняя все сомнения. Сердце стало стучать уже не от страха, а от неожиданной, захватывающей радости, смешанной с легким шоком. Брови Бенкендорфа приподнялись, губы шевельнулись, пытаясь произнести хоть слово, но горло вдруг пережало тугой, невидимой верёвкой, словно в детском страхе перед неизвестностью. Литератор, заметив замешательство любимого, засмеялся – немного неловко, но искренне. Руки его всё ещё мелко трясутся, и он боится, очень боится, что тот не примет подарок, не примет его робкую попытку выразить свои чувства. За эти три года, что они вместе, Саша впервые решился сотворить такой маленький, но такой значимый для него праздник. Просто раньше он не знал точную дату – шеф, с присущей ему скрытностью, не хотел её выдавать, считая это чем-то неважным. Но Саша, помня о каждом взгляде, каждом прикосновении, как поздравлял его с искренней любовью, дарил всё, что тот желал, а иногда и то, чего не желал, но что, как казалось жандарму могло бы его порадовать. И всё это – с чувством любви. — Загадывай шустрее, а то свеча скоро растает, — парень не понимает реакцию мужчины, то ли радостный, то ли сейчас закричит из-за этой глупости. Он только смиренно держит поднос и безмолвно переглядывается с Александром, читая в глазах непонимание, а на губах страх. И Александр загадал. Конечно не верит он в эту странную традицию, ибо полагаться всегда на исполнение желаний всевышнему - чуждо. Но всё же, видя искорку надежды и ласки в глаз напротив, загадал, чтоб этот человек, кому принадлежат глаза, всегда был рядом... Мужчина подул и тонкая свеча потухла мгновенно, не растаяв и на половину. Саша облегчённо выдохнул и увидел яркую улыбку на лице любовника, он потянулся обнять, но от него быстро отступили из-за торта в руках и отошли к столику. — Разве у меня сегодня день рождения? — Александр встал вплотную к парню, что пошёл ставить десерт на столик. Руки сразу же легли на талию, прижимая к себе. Голова легла на плечо, проводя носом по шее, впитывая в себя лёгкий аромат сигар и чего-то сладкого.  Бенкендорф правда позабыл о своём дне рождения, которые все нормальные празднуют в кругу семьи или с друзьями. Он всегда пропускает этот день из-за долга службы или просто нет сил как-либо устраивать праздник. Он получает письма сестёр и брата с поздравлениями - они всегда греют душу, но сразу же забываются в рабочем темпе. А тут так неожиданно, парень, чьё имя и фамилия запали в душу и сердце на всю жизнь, и теперь без него не проходится ни один день, устраивает такое... Он не знает, как выразить своё восхищение, свою любовь и радость. Все чувства смешались и держатся внутри, поэтому через касания и ласку он пытается показать, что до безумства счастлив. Глаза нежно смотрят на кудри, на горбик носа, чуть пухлые губы, которые расплываются в улыбке от одного касания руки. — Глупый совсем? Сегодня четвертое июля, — Саша поднял голову на часы: с отметки "ноль ноль", прошло девять минут. Жандарм повторил за ним, после опустил голову и целует в открытую шею, слегка щекоча не бритой щекой. — Точно, — он прижался головой к шее, — Я тебя так люблю... Спасибо, — прошептал мужчина и опустил глаза. Ему стало немного стыдливо за такие слова, ибо проявлять нежность как будто под запретом, и вокруг этого чувства одни барьеры, но с каждым разом они разрушаются и вот-вот Саша окончательно сломает их, позволив чувствовать по-настоящему, а не через постоянный стыд. Каждый раз как новый - нежность, после боязность накатывает с глубины души и душит, говоря, что нельзя такое с людьми. Но Саша не человек, скорей ангел, что смог пробраться в чёрствую душу вечно работающего Александра. Хотя, такого ангела давно сбросили с небес: слишком уж он на инкуба похож, чем на святого. Поэт вывернулся и встал лицом, обхватывая руками широкую шею и смотря прямо в глаза. Своими небесно чистыми очами на фоне смуглой кожи сияют, словно светило небесное или как звёздочки среди тёмного неба, так и сияют, показывая путь и освещая жизнь. — Сознаюсь, в думах было, что тебе не понраву такое, — он встал на носки, подтягиваясь ближе к лицу. Пальцы аккуратно перешли с шеи на затылок, приближая ближе к себе. — Я... — губы почти соприкоснулись, ожидая сладостный момент, — Я счастлив. Всё, что смог сказать Бенкендорф и губы слились в поцелуе, мягком и игривом, слегка покусывая тонкую кожу, то трепетно лаская друг друга. Поцелуи всегда были необычными: парень всегда требовал их и каждый раз ощущает что-то новое. Каждый раз сердце легонько дёргается в безграничной страсти. — Разгар ночи. Не сказать, что она тихая - из гостиной всячески звучат голоса, звон бокалов и громкий смех. Пушкин, что хорошо устроился своими ногами на чужих, облокотился спиной на перину, закидывая руку на изголовье, пока Бенкендорф полностью расслабившись на диване, поглаживает оголённые ноги парня. Всё таки одет он по своему: шёлковая блуза и пёстрый халат, завязанный на бедрах. Разрез халата приходятся как раз на ногу в коротких клютонах, которые даже до колен не доходит. Пошляк. В руках у обоих бокалы, но не с вином или шампанским, а с крепким коньяком, который любит выпить после рабочего дня Александр. Саше было немного неприятно просить слуг достать стаканы, поэтому взял с серванта бокалы, которые по этикету не подходят под такой вид алкоголя. Но кому какая разница? Они вдвоём, и могут пить как захотят. — А вот ещё, помню, мы с уроков сбежали и прихватили с собой одного. Бездарь, ей богу, — начал свой рассказ про пансионат, в котором провёл своё детство, — Он начал возникать, мол, зачем мы это сделали? А я знаю что-ли? — С лёгкой улыбкой говорит генерал, приподнимая брови, словно снова проживая этот момент, — Да так я и начал: ударил его, затем снова... Так и завязалась наша драка. Нас даже разнять не могли! Я вцепился в него, да и он в меня. — Ты что? Только и бил всех? — смеётся литератор, попивая терпкий коньяк. — Да не всех, девушек не бил... Я их вот, — неожиданно резко мужчина схватился за оголённое бедро поэта, тот вскрикнул и от испуга дёргается, чуть не проливая алкоголь, — За ноги брал и делал всякое, — громко захохотал мужчина, смотря на ошарашенное лицо Саши. — Тфу, ты, блять, — парень облегчённо выдохнул, протирая лицо ладонью, сметая былой испуг. На это мужчина ещё сильней рассмеялся, наклоняя голову ближе к поэту. Тот незамедлительно растрепал хорошо уложенные пряди, оставив взъерошенное гнёздышко. — И что же ты с ними делал? — наконец успокоились оба и вернулись в прежнее состояние. Жандарм промычал, будто думая или вспоминая все те сладостные моменты в Германии. Рука зашла под халат, поглаживая бёдра через ткань, после большой палец пробрался к члену, нежно касаясь его. — Там не рассказывать надо, а показывать, — оставшуюся половину бокала сразу же выпивают залпом, ставя уже пустой на столик. На это Пушкин ухмыльнулся, сжимая губы и отпил немного, ставя после туда же. — Покажи как развлекался в свои пятнадцать лет, — рука поэта проскользнула по предплечью, после по плечу, дотягиваясь до шеи. Вторая же стала расстёгивать пуговицы на блузе. — Что ж, это займет всю ночь и весь день, если не больше, — руки мужчины потянулись к талии Саши. Крепо держа, он потянул на себя, сажая его на свои колени. Тот сразу сориентировался и, чуть перебрав ногами, садится, раздвигая их. — Пока у нас есть одна ночь, потому что сегодня вечером я иду на бал, — прошептал парень кусая за ухо любовника. Руки сразу же обхватили шею, прижимаясь грудью к чужой и немного двигаясь на бёдрах. — А как же я? — грубые пальцы зашли за халат и стянули клютоны до низа ягодиц, но дальше не позволяют широко расставленные ноги. — А у тебя своё приглашение, — тяжело вздохнул Саша и нехотя приподнялся, стягивая с себя не нужную одежду. Они легли куда-то на пол и, возможно, потеряются под диваном. Он вернулся обратно на уже нагретое место и стал быстро расстёгивать пуговицы жилетки, после распутывает жабо, дальше идёт рубашка. Слишком много одежды для одного вечера, а впереди ещё подтяжки и брюки с нижним бельем... Шею литератора стараются покусать, оставить свои излюбленные засосы, но, зная, реакцию на них в верхней части шеи, решает, что лучше уж покусать плечи и грудь. Пальцы бегают по худой смуглой коже, согревая горячими танцами, то сжимая бока, то лаская грудь. Губы мокро целуют твердые соски, слегка покусывая, после нежно сминают пальцами. — Стой, — Саша резко потянулся в карман халата, доставая из неё небольшую склянку с маслом. Пока что её бросили на подушку. — Ты готовился? Писатель кивнул, закусывая губу и игриво смотря снизу вверх. На это шеф не смог сдерживаться: всё-таки долгие прелюдии не для него. Нет, конечно он любит ласки и лапать любимое тело, конечно, хочется, и всегда есть желание. Но быстрый секс, в большем приоритете, особенно когда нет времени. А сейчас его навалом, но, смотря на эти хитрые очи, которые уже не скрывают свои грязные и похабные думы, хочется поскорей заполучить свой "подарок" и выбить эту дурь. Пуговицы расстегнуты, подтяжки сняты, а нижнее бельё с трудом спущено. На тонкие пальцы попал разгоряченный член, который давно уже затвердел и вытянулся. По нему, играясь, прошли щекотливые пальцы, ожидая нервный вдох. — Сейчас получишь ведь, — рука нашла на подушке склянку и, убрав заглушку, налил немного масла на свой орган, пока чужие руки размазывают его по всей длине. Аккуратно положив её, кисти устремились к мягким ягодицам, раздвигая их, одновременно сжимая, оставляя красные следы. — Только этого и жду, — Пушкин чуть наклонился и направил орган в себя, медленно, жмуря губы и веки, чуть шипя, ввёл его. Глубокий вдох. Губы дрожат в немом стоне, глаза опущены, как и голова. Кудри упираются в лицо жандарму, после он полностью ложится на него, стараясь больше не шевелиться, ибо снова нужно привыкнуть к размеру. Внутри всё горит, просит ещё, но боль между бёдер пока не утихла. — Как хорошо, — тихо шепчет шеф и целует плечо, гладит по голой спине, прижимает сильнее, ощущая дрожь в чужом теле. Тот мычит, кусает губы, царапает кожу через рубашку. — Я испачкал рубашку маслом, — признаётся он и сжимает плечи масляными руками. — Ничего страшного, — снова поцелуи с шеи до плеча, лёгкие покусывания и тёплое дыхание. Пушкин выпрямился, смотря в глаза напротив, а в них - смешанное чувства желания и ласки. Они всё ближе, и губы снова прикоснулись, наливаясь кровью, и пошли первые движения, слегка приподнимая таз. Руки Александра крепко держат за талию, пока сам Саша опирается на плечи. С каждым движением низ начинает гореть похабным желанием, а член ныть, чтоб тоже получить каплю внимания. Щёки покрылись румянцем, выдавая своё прежнее смущение, и появились первые тихие стоны и мычание в губы. Бедра медленно, но резво двигаются, набирая нужный темп, а уже Бенкендорф, слегка невтерпёж, двигает своим тазом в такт. Нет страха, что зайдет кто-нибудь из прислуги, ведь эти люди и так всегда рядом с ними. Да и чего скрывать: все и так знают когда, кто, чем занимается, ибо это слишком заметно - громко. Дня не проходит, чтоб такого не было слышно, слишком уж Саши любвеобильные, а, как бы сказал сам генерал - "Наслаждаются короткими моментами грешной жизни". Но для поэта, это всё немного другое, имеет чуть сакральный смысл, кроме как получить животное удовольствие и высвободить свой поток сексуальной энергии. Нет, так Саша придерживался раньше, но сейчас же, когда перед тобой человек, который не только мягко сжимает тебя, гладит и входит со всей силы, которая только скрывается в не самой удобной позе, но и целует трепетно сладко, смотрит с упованьем и раскрывает свою, хоть и гнилую, но душу. Спина прогибается: то вперёд, показывая свои худые рёбра, то назад, словно кошка царапает широкую спину, через тонкий слой одежды. Ноги не держатся, всё съезжают по гладкой перине, насаживая тело глубже. Смущающие стоны выходят сами, выбиваясь из лёгких с каждым толчком, то лёгкий касанием члена, что находится на самом пике своего возбуждения. Всё тело горит изнутри адским пламенем, не давая отдышаться и привести дух в порядок. Пушкин так и извивается: то смотря жалобно в глаза, прося быстрей и грубей, то постыдно отворачивается, скрывая очи, от громко выкрикивая имя любимого. Движения становится бойче, Бенкендорф тяжело дышит, иногда тихо выдавая стон наслаждения. Запрокидывает голову, закусывает губу и смотрит в глаза, пытаясь снова и снова узреть игривый огонёк страсти в чистых голубых очах. — Саша, — в какой раз шепчет почти на ухо литератор, закатывая глаза и кусая светлую кожу на шеи, — Главное не утомись от такой нагрузки, а то старенький уж, сорок девять, как никак, — прерывисто смеётся парень, сильней сжимаясь внутри, ощущая как каждая клетка тела жжёт, моля прекратить иль продолжить столь приятный процесс. Мышцы напрягаются, сдавливая орган внутри сильней, почти не выпуская его. — Не молви излишне, — мозолистые пальцы легли на розоватый член Пушкина, быстро взяв его в кольцо и двигая в такт движениям, — С тобой я всегда молод. Писатель скривил брови, содрогаясь в волнах удовольствия, ощущая, как постепенно нижняя часть тела немеет в сладостном предвкушении оргазма. Пальцы со скрипом тянут рубашку, оставляют глубокие синяки и сжимает со всех сторон, уже потеряв контроль над телом. — Ещё немного, прошу! — сказал он, стараясь перейти на шепот, но предательское горло жалобно выкрикивает. Оно першит и давит комом смущения, но каждый раз выдаёт звонкий стон. Губы парня бегают по колючей щеке: то просто нежно проходя, то украдкой целуя, оставляя мокрые следы. Сил продолжать в том же темпе нет, и вся надежда на генерала, который прижимает горячее тело к себе, кусая за плечо и ключицу. — Саша! — напоследок крикнул поэт над самым ухом и излился в сжатый кулак шефа. Пальцы потянули слегка седые волосы назад, заполучив долгожданный оргазм. Контроль над телом совсем пропал, и, не думая, что сейчас делает, с силой сжал шею и плечи мужчины, пока тот, продолжая двигаться быстро вынул из него и кончил, чуть пачкая вещи. Оба дрожат, удерживая друг друга, прижимаясь и прерывисто дыша. Комната наполнилась горячим дыханием, лёгким шуршанием одежды и немым разговором глаз. Тихо переглядываясь, читались слова "люблю", особенно в карих, тёмных глазах, в которых раньше виднелись одни лишь страдания и слёзы. Сейчас же в них - одна ласка, да любовь, но только для одного-единственного, который сотворил с ним такое. Пушкин устало лёг на мужчину, закидывая руки на его спину и опуская вниз, чтоб весели. — Хороший, даже самый лучший подарок, который был у меня в жизни, — рука прошлась по влажной спине, а губы коснулись головы, оставляя мягкий поцелуй. Неожиданно Саша вскочил, но не имея сил, скорее повалился на перину и пытался встать. Тот посмотрел на него с приподнятой бровью, но слова не проронил. — Бля! Саша! Подожди! — парень неохотно слез с дивана и подправил свой халат, обеспокоенно оглядывая любовника, — Убери это всё! Я скоро! И выбежал из гостиной, оставляя Бенкендорфа одного с недоумением на лице. Но всё же послушался, ибо и вправду надо вытереть эту срамоту, пока время есть. Да и налить коньяка стоит, а то скоро голова придёт в трезвость, и будет безумно стыдно за всё это. В душе, конечно, официально такой подарочек занял почётное место и останется там навсегда, если, конечно, сейчас Саша не выдаст ещё что-нибудь необычное. Буквально через пару минут, литератор снова появился в гостиной, руки за спиной, а это уже выглядит подозрительно. На столе свежий, только что налитый алкоголь и рядом два кусочка, почти съеденного тортика. Диван полностью чист, хотя и не был запачкан. Пушкин подошёл вплотную, на лице - улыбка счастья с каким-то трепетом, а глаза бегают: то на лицо его посмотрит, то на ноги свои. — К чему такая спешка? — Александр выпрямился и стал вглядываться в хитрое лицо, пытаясь найти зацепку. Молча, ничего не говоря, поэт вынул руки из-за спины и протянул два билета. Пробежавшись глазами, генерал ошарашенно посмотрел вверх, где красуется довольная морда, после схватился за голову и опустился локтями на колени. Парень усмехнулся и стал разглаживать пряди. — Идём через два дня, и это не обсуждается, — уже спокойно сказал он. Генерал встал, резко схватил за талию любовника, прижимая к себе и поднимая вверх. От такого парень, конечно же, удивился и сразу же схватился за плечи, чувствуя, как из под ног уходит твёрдый пол. — Я люблю тебя, — мужчина поцеловал его в щёку. Билеты на спектакль, на который так мечтал пойти жандарм, но то времени нет, то сил, а желание с каждым днём всё больше и больше, а значит всё больше рассказов о нём своему партнёру. Саша не глупый и сразу понял, что и когда надо, поэтому куплены самые лучшие ряды на балконе, где больше никого не будет, только они вдвоём...