Конец лунного цикла

Му Цину всего лишь был нужен Фэн Синь. Поиски, неуверенность, самокопания и такое простое на них решение. Жаль только пришло оно слишком поздно. — Фэн Синь? — окликнул сухими губами, робко, с призраком глупой надежды. В ответ тишина — только остатки вьюги за порогом хижины ворошат снег. Му Цин лежит так, прижавшись к холодной, недвижимой груди уже… он не рискнет предположить, какое время, но солнце уже встало. А глупая, детская надежда, что мертвый человек рядом с Му Цином очнется истаяла, кажется, только сейчас. Так не должно быть. Это, клятые небеса, несправедливо. Му Цин убил большую часть жизни на то, чтобы стать сильнее, но именно сейчас, именно с этим человеком он оказался бессилен. Руки, увесистые на удар, мозолистые от лука, большие и такие теплые, давно окоченели. Широкая грудь, где заполошно билось горячее, молодое сердце, пробита насквозь. Это — осколки, остаток дурного, раздражающего человека, который для Му Цина был тепл, как солнце, теплее, чем настоящее солнце. Потому что в конечном счете ему единственному оказалось не важно, что за кровь течет у Му Цина в венах. Он один увидел в Му Цине просто человека. Друга, которому он подставил плечо. И из всех людей именно его, Фэн Синя, Му Цин не смог спасти. Ощущение времени давно потерялось. В животе слабо тянуло. Сколько он тут уже лежит? Они… куда-то шли… кажется, у них было важное дело. Движимый инерцией, Му Цин наконец стаскивает себя с лежанки. Выходит шатко, неловко. Накрывает тело одеялом. Глупо — мертвецам ведь не бывает холодно. Шаркая, бредет через хижину — травы и бурые бинты на полу в беспорядке, очаг в черной саже давно потух. С трудом отворяет дверь — сам замуровал от холода накануне. Солнце снаружи слепит — белесое, бессмысленное. Му Цин ступает сапогами в свежий снег и чувствует, что та маленькая активность уже была для него пределом — обессиленно привалившись к дверному косяку, обводит окружение неосмысленным взглядом. Деревня Донцзян принадлежала кластеру таких же оборонительных линий перед границей Хань — Чунцзян и Сянцзян. В таких отряды от Поднебесной запасались провизией и оружием перед тем, как отбыть к границе Юань. Холодная даже летом, к зиме та превращалась в бескрайнюю снежную даль. Погран-посты часто сметало, так что определить, где конкретно пролегает граница между Поднебесной и северным соседом получалось лишь по тому, где в данный момент ведутся боевые действия. В Донцзяне не осталось живой души, можно было предположить, что деревня перешла под ведение Юань, но Му Цин не нашел следа боев — значит в деревне похозяйничала не война, а другое. Широкие крепостные стены с массивным каменным основанием, восемь железных пагод — скорее военный лагерь, чем деревня, покрытые серой черепицей крестьянские дома кончались у восточной границы, там, где замело снегом посевные поля и где стоял небольшой Храм Неба. Тишина. Накануне Му Цин в поисках лекарств оббежал с десяток землянок-яодунов и пару зажиточного вида саньхэюаней, но везде, куда бы не пришел, видел одну картину — замурованные окна с дверьми и съежившаяся где-то в подполе, уже окоченевшая горстка людей. Повалило даже лошадей в стойлах. Судя по положению солнца, в крепостном сегменте гонг давно должен оповещать время по полудни, но и оттуда идет лишь далекое эхо снежной пустоты. А далеко на западе истекает серебристой, инфернальной энергией реальность. Немного похоже на северное сияние — игристый, тотальный перелив, волны коего понемногу ползут на восток. Одна, похоже, уже лизнула Донцзян, убив тем все живое в деревне. Му Цин вяло, мелко хихикает. Это вот это он должен обуздать. Теперь еще и в одиночку. Идиот. Какая дурь ему в голову ударила, когда он решил, будто способен? Сам убьется и того, другого идиота уже… Смех обратился в хрусткий кашель, Му Цин свернулся, съехав спиной по дверному косяку. А ради чего, собственно? Попытаться завершить начатое будет очень тупым самоубийством, причем непонятно, ради чего. Теперь его уже точно никто не отблагодарит за старания. Как показала практика Му Цина, благородство любой степени запросто нивелируется грехом неправильной родословной. Ради кого ему продолжать бороться? Ради людей, которые узнав, что благодетель был не волком и не собакой, гнали его с порога получив лечение, хозяйственный труд или освобождение от темных духов? Мстительный смешок царапает горло. Му Цин достаточно настрадался, пытаясь быть терпимым и понимающим. Почему ему на этот раз просто не посидеть сложа руки да понаблюдать, чем кончится дело? Его собственных сил хватит, чтобы спастись, но вот остальным… им будет не сладко. Пусть заплатят. За Му Цина. За то, что сейчас он лежит в абсолютном одиночестве на тысячи ли вокруг, а единственный человек, который его принял, тоже лежит здесь такой же одинокий и холодный. Му Цин полулежал, прислонившись к дверному порогу, солнце плыло к вечеру. Цепенело смотрел в никуда, временами хихикал, а перед мысленным взором вертелись фантасмагорические фантазии, чем дальше, тем меньше смысла, тем самому Му Цину яснее, что это ни к чему не приведет — разве что к тому, что он так и замерзнет на этом пороге. Хо. А может, это и есть выход? Луна к ночи, тени стирает. Му Цин шатко поднимается на ноги, отряхивает меховую накидку. Обойдя соседние яодуны, натаскивает дров, выбрав место поближе и посвободнее, возводит заготовку для ритуального костра. Когда дело сделано, возвращается в хижину. Собирался просто забрать тело, но в решительный момент напала слабость. Осторожно опустившись на лежанку, приложил ухо к чужой, родной груди в последний раз. Всхлипнув, взобрался на лежанку, свернулся рядом, обнял и задрожал от пробивших рыданий. Он, мать его, не знает, как дальше. Зачем что-то делать дальше. Все, что у него осталось — это повешенный на самого себя долг. Костер горит, у Му Цина в глазах отражается искаженная жаром линия чужого профиля — грубоватое, воинское лицо, брови густые, нос с горбинкой, а губы скульптурные, мягкие. Пальцы механически сжимают лук. Он сломан, тетива порвалась. Фэн Синь дал луку имя — «Фэншэнь». Оружие умерло в той же битве, что хозяин. Наверное, их было бы правильно похоронить вместе…? — …Я не лучник. Зачем мне уметь им пользоваться? — Му Цин скептически заломил бровь. Да, он немного замешкался в предшествующей сваре, но тяжелого недовольства спутника так и не понял. — Затем, — с каменным лицом Фэн Синь выбил у него из рук саблю — та кувырком полетела с гористого уклона. Метнул опешившему Му Цину под ноги лук с колчаном и с самым ненатуральным выражением возопил: — Какой ужас, на нас напал демон, я в западне, а ты безоружен, что же делать? …После Му Цин, бормоча проклятия, час выискивал саблю в зарослях репея, а Фэн Синь тихонько ворчал на фоне, потирая огромную шишку. На губы невольно наползла маленькая улыбка. Му Цин хихикнул — и замолк, вспомнив, где он и что он. Костер затух ближе к утру и все время до Му Цин так и не спустил с него глаз. Уже обмороженный с дня на холоде, ночь он не должен был пережить, но в тепле пламени будто бы воплотилась чужая последняя воля. Фэн Синь хотел, чтобы Му Цин жил. Он спасал его слишком много раз, чтобы то осталось неясным. Тупая, самоотверженная псина. Подыхая, лил слезы от того, что его конец наступил так тупо и рано, хотел жить. И все равно не жалел, что подставился. Му Цин раздумывал над пепелищем недолго. Если подумать, существует способ, которым он может позволить Фэн Синю исполнить его желание даже сейчас. Одобрил бы метод сам Фэн Синь? Му Цин не рискнет предположить, но это единственное и большее, что он может для него сделать. Лезвие его сабли перебило в осколки — осматривая, Му Цин удрученно цыкнул. Работа предстоит тяжелая. На территории военного сегмента Донцзян обнаружился кузнечный цех — разумеется, на границе свежее оружие нужнее всего. Многие кузнецы с подмастерьями ковали до последнего — видимо, уже поняли, что спасения не будет и решили оставить после себя пользу для отряда, который прибудет в уже опустошенную деревню в поисках обмундирования. Можно было просто оттащить тела, но Му Цин предпочел потратить силы на полноценный заупокойный обряд. Сам мыл мозги Фэн Синю тем, как важно правильно провести душу в круг перерождения. Тот не особо понял, но принял условность как часть определения «человечности». — …Ты не понял сути обряда, но все равно ему следуешь просто потому, что я так сказал? — Му Цину подход кажется диким. У этого идиота опилки в голове? — Что если я наврал тебе и на деле ты прямо сейчас помогаешь мне в ритуале призыва Ямы? Не то чтобы я мог его провернуть, но что если? — Это мог быть гениальный злодейский план, — Фэн Синь задумчиво крякнул, так и не распустив сложенных в молитве рук, — кстати, почему ты не воспользовался им, когда тебя поймала толпа необразованных крестьян? Му Цин приготовился кинуть ответную колкость, но притормозил. Если подумать, испуганные селяне действительно возвели его пусть и не маленькие, но ограниченные способности в демонический ранг. Получается он мог… черт. — Ты не тупой, просто слишком порядочный, — Фэн Синь добил, одарив снисходительным взглядом с толикой жалости. …Потом он возмущался, «почему всегда именно по голове». Му Цин, копируя снисходительную интонацию, отвечал, что его должны благодарить, ведь из всего организма он метит в самое бесполезное место. С момента, как остался один, Му Цин существует призраком в вакууме ледяного лимбо, но теплая искорка воспоминания будто бы позволила ему почувствовать себя чуть более живым. Печь в кузне раскалилась добела — уже несколько часов Му Цин работает молотом, таскает ведра топленого снега, качает воздух тяжелыми мехами, чтобы раздуть огонь. Получается криво и не сразу — давно не возвращался к ремеслу, но мастер дела есть мастер дела. Драгоценные темные частички обращаются игристой, изменчивой, как перелив огня, пронзительно живой материей. Му Цин осматривает саблю. Гарды с рукоятью нет — голое лезвие, обернутое тканью на тупом конце. Тонкое, как стрекозиное крылышко, призмой расщепляет проходящий сквозь него солнечный луч на полный радужный спектр. Щелчок ногтем отражает звонкой песнью эха. Махнуть на пробу — тонкий металлический шелест. Стальной горн стоит не шелохнувшись. А потом, поделенный пополам, разъезжается, с грохотом валится на пол. Разрез получился ровный и тонкий, с волосок. Му Цин слабо следил за временем и не мог сказать, сколько конкретно дней заняло изготовление — не покинув ставшего уже привычным лимбо он впал в рабочий транс и не прекращал работы, пока в его руках не оказался идеал. В гораздо лучших условиях он не добивался сопоставимого результата. Он создал полноценное духовное оружие — под стать божественному. Но конечной целью являлось не то. Охватив лезвие, Му Цин прислушался к мерной пульсации энергии в стальных жилах. Мгновение натянулось. Тишина. Му Цин опустил клинок. Не то чтобы он верил, будто у него получится. Собравшись уходить, Му Цин застыл у крепостной стены, в последний раз окинул Донцзян взглядом. Поднять ворота для конницы ему не удалось — запор ручной, чтобы открыть, понадобится с десяток человек, потому планировать вниз он будет из бойницы. До земли метров тридцать и в снег. …Это должно было быть эпичное приземление — полет со стены по дуге вниз и обуянный танцем снежинок молодой заклинатель плавно ступает носком в вязь триксаграмм. Но получилось кувырком и пропахав пять метров носом по земле — потому что на излете в него зачем-то вцепился один придурок. — Откуда, мать твою, мне было знать, что ты умеешь летать? — Фэн Синь прорычал, отплевываясь от земли. — А я похож на самоубийцу? Было сложно включить логику и подумать секунду? — злой как демон Му Цин отозвался в тон. — Какую секунду? Ту, которую ты летел плашмя мордой вниз? Обычные люди расшибаются с такой высоты. То есть было бы лучше, чтобы они разбились вдвоем? — Му Цин хотел отбить подачу, но в память врезался момент их приземления. Подхватив его, Фэн Синь развернулся в воздухе — так, чтобы спиной принять основной удар. …Му Цин хихикнул. Очередное воспоминание. Они приходили одно за другим, почти непрерывно. Фэн Синь умер, но был везде — в пылинке кузничного жара, в мозоли на руке, в первом луче рассветного солнца. Фэн Синь оставил Му Цина одного, но в вакууме стылого лимбо он чувствовал тепло родного присутствия. Фантомный свет в, казалось, абсолютной темноте. Му Цин сморгнул, утер лицо рукавом. Впервые за долгое время у него как будто бы прояснилось в затянутых пеленой глазах. — Ты был раздражающим дураком большую часть пути, — Му Цин запнулся, подыскивая, как бы перевести душевную сумятицу в слова. — Но еще ты был лучшим человеком, которого я знал. Ты не умел говорить высокопарно, но был гораздо ближе к «идеалу благородного мужа», о котором у тебя на родине трубят все, кому не попадя. Каким-то образом… даже после того, как исчез, ты пробуждаешь во мне желание жить. Ты не умер, твои мечты не умерли. Пока я жив… ты будешь жить тоже. Я буду хранить память о тебе. — Маленькая, ясная улыбка прорезалась на его лице — как подснежник из-подо льда. — Пойдем, — ладонь легла на рукоять заправленной за пояс хрустальной сабли — по лезвию прошелся живой, солнечный перелив. — Фэн Синь? Так, с Фэншенем за спиной и духовным клинком за поясом, Му Цин оттолкнулся от стены — вперед, навстречу смертельному переливу живого серебра на горизонте.