Жизнь за жизни 3

Медсестра, поправив простыню, посмотрела на него строгим, но не злым взглядом: — Не двигайтесь. Вам нельзя… Генерал приоткрыл пересохшие губы. Голос его сорвался, словно ржавое железо: — В-воды… дай… пожалуйста… Слова звучали неуверенно, грубо, будто он ломал чужой язык пополам. Его акцент резал ухо, делая каждое слово чужим в белых стенах рамбийской больницы. Он чувствовал, как медсестра чуть морщится, пытаясь понять, что он говорит. Он, Тигриный генерал, когда-то грозный и властный, теперь казался себе каким-то сломанным зверем, которого не понимают даже люди. Медсестра наклонилась, приложила ложку к его губам, и тихо, терпеливо повторила на своём языке: — Пей. Не говори. Он хотел возразить, что ещё в силах… что он не сдастся… Но вышло лишь сиплое: — Я… нэ… слабый… Ему было ясно: каждый звук выдавал в нём чужака. Здесь, в Рамбе, он был один — даже слова не принадлежали ему.Он очнулся под утро. В палате было тихо, только тиканье часов и шорох шагов медсестры за дверью. Простыня липла к обожжённой коже, тело ломило, но сильнее всего его взгляд тянулся к тумбочке рядом с кроватью. На ней лежала маленькая деревянная фигурка — кто-то из врачей поставил её, чтобы отвлечь пациентов. Генерал медленно повернул голову. Внутри поднялась странная решимость: нужно попробовать… хоть что-то. Он поднял левую руку — пустую, укороченную. Вздохнул. И медленно двинул правую — с новым протезом. Клешня щёлкнула, неловко, слишком резко. Он попытался ухватить фигурку. Дерево скользнуло. Клешня сжалась не в том месте, только поцарапав поверхность. Генерал напрягся, сделал ещё попытку — щёлк! — и снова мимо. Он выругался на своём языке, глухо, почти шипением. — Чорт… И всё же, с третьей попытки, он зажал фигурку в железной хватке. Слишком сильно — дерево треснуло пополам. Генерал замер, уставился на обломки. Глаза защипало, будто дымом. Он резко отвёл взгляд, стиснул зубы. — Я… нэ… бесполезный… — пробормотал он, сам себе, ломая чужие слова своим акцентом. И уронил клешню на простыню, тяжёлую, холодную, будто чужую.Ночь. Палата погружена в полумрак, только тусклый свет лампы у двери роняет тень на белые стены. Тигриный генерал лежит неподвижно, пытаясь заставить себя уснуть. Но сон не идёт — тело словно горит изнутри. Сначала тянущая боль в боку. Потом в ожогах — будто кто-то заново поднёс к нему факел. И внезапно — резкий удар в голову. Словно череп раскалывают топором. Он не выдерживает и рывком приподнимается, простыня соскальзывает с плеч. — Аааааа! — крик вырывается сам собой. Голос хриплый, дикий, звериный, так что по коридору тут же раздаются быстрые шаги. Он хватается клешнёй за виски, пытается сжать голову, будто так можно унять боль. Но железо только стучит по кости. Врываются медсёстры, одна держит фонарь, другая — шприц. Они что-то говорят на своём языке, быстрым шёпотом. Он понимает только отдельные слова. — Боль… не могу… — пробормотал генерал, задыхаясь, его акцент резал каждую фразу. Медсестра подбегает, прижимает его плечо к постели: — Тише… тихо, спокойно… Укол. В вену вливается тепло. Голова кружится, крик переходит в стон. Перед глазами всё плывёт, и генерал успевает подумать: пусть бы это был конец… не проснуться бы снова… И только потом проваливается в чёрную пустоту.Утро. В палате снова тихо, только где-то вдали скрипят колёса тележки и слышен звон посуды. Генерал лежит, отвернувшись к стене. Ночью его крик наверняка слышали все — и теперь он чувствует себя слабым, уязвлённым, чужим в этом месте. Медсестра заходит, привычными движениями проверяет капельницу, поправляет простыню, говорит что-то короткое на своём языке. Генерал вслушивается, но слова скользят мимо — будто вода по камню. Он сжимает губы, а потом неожиданно для самого себя произносит хрипло, ломая чужие звуки: — Я… нэ хотел… войны… Голос дрожит, и вместе с ним дрожит всё тело. Слёзы сами наворачиваются на глаза, катятся по обожжённым щекам, обжигают сильнее любого огня. Медсестра замолкает. Смотрит на него удивлённо, но не отвечает — она не поняла. Слишком тяжёлый акцент, слишком чужие слова. Генерал судорожно втягивает воздух, пытается повторить: — Я… нэ враг… я… хотел… мир… Он закрывает глаза, и уже почти беззвучно шепчет, давясь рыданиями. Но в ответ тишина. Медсестра лишь поглаживает его по плечу, как ребёнка, и укрывает простынёй выше, не зная, что именно он сказал. А он остаётся в этой немоте, понимая, что даже признание, даже покаяние — никому здесь не нужно и никем не услышано.Когда медсестра вышла, дверь мягко закрылась, оставив за собой короткий скрип. Генерал долго лежал неподвижно, чувствуя, как остатки слёз высыхают на лице. Внутри у него пустота, но где-то глубоко всё равно жгло желание быть хоть кем-то услышанным. Он медленно повернулся к прикроватной тумбочке. Там лежал его блокнот — потрёпанный, обгоревший по краям, чудом уцелевший. Его нашли среди вещей и положили рядом, думая, что это важно для него. Клешня с трудом подцепила край, тетрадь со скрипом упала на кровать. Генерал вздохнул, взял карандаш левой рукой — неловкой, слабой. Пальцы дрожали, но хватка ещё оставалась. На первой чистой странице он вывел крупные, кривые буквы: "Я не хотел этой войны." Он остановился, сжал глаза. Голова снова заныла, но он продолжал. "Я говорил им — мы не победим. Они не слушали. Теперь я один. Я — пепел." Карандаш дрожал, буквы выходили корявыми, будто у ребёнка. Но каждое слово было тяжёлым, как камень. Он долго смотрел на написанное, и вдруг протез- клешня сжалась сама по себе, так что лист чуть не порвался. Генерал замер, потом с усилием разжал её и прошептал: — Хоть тут… меня поймут… Он закрыл блокнот и прижал его к груди, как последнее, что осталось своим. И только потом, уставший, снова провалился в сон. Проснувшись глубокой ночью, генерал долго смотрел в потолок. Белый, пустой, будто насмехающийся над ним. В голове пульсировала мысль: нельзя вечно лежать… я должен подняться… Он медленно убрал простыню. Тело откликнулось болью, но он стиснул зубы. Клешня с трудом ухватила край кровати, левая рука дрожала, обмотанная в бинты. Он подтянулся, застонал от резкой боли в груди и плечах. Ноги — обе туго перемотаны, ожоги скрыты под толстым слоем белой ткани. Он попробовал опереться пяткой, но ноги не держали. Сразу же рухнул обратно, глухо ударившись о матрас. — Встань… — прошептал он сам себе, с акцентом, словно приказывал войску. — Встань… генерал… Он сделал вторую попытку. Сел, опираясь спиной на подушки, клешня лязгнула по металлической спинке кровати. Всё тело дрожало. Пот заливал лоб, бинты намокли, а дыхание стало хриплым, тяжёлым. Он посмотрел на дверь. Казалось, стоит лишь шагнуть за неё — и он снова командир, снова свободен. Но реальность обрушилась: ни ног, ни сил, ни власти. Генерал опустился обратно и зажал лицо бинтованной рукой, чувствуя горячие слёзы. — Я… нэ могу… — сказал он вслух, и это прозвучало как приговор. Тишина палаты ответила ему эхом. Утром палата залита мягким светом. Медсестра вошла тихо, думая, что генерал спит. Но сразу заметила: простыня сбилась набок, бинты на груди и ногах смещены, тело покрыто потом. Он явно пытался вставать. Под простынёй — только больничная пелёнка, натянутая под ним, и подгузник, чтобы он мог обходиться без усилий. Всё это делало его вид ещё более беспомощным, почти детским. Медсестра вздохнула, осторожно поправила ткань, прикрыла его. Генерал открыл глаза и сразу отвёл взгляд. Стыд обжёг сильнее, чем ожоги. — Я… пытался… — выдавил он хрипло, акцент ломал слова. Она не поняла, но по взгляду догадалась. Просто положила ладонь ему на плечо и тихо сказала что-то на своём языке, скорее как lullaby. Генерал закрыл глаза, стиснул зубы, и по щеке скатилась слеза. Он чувствовал себя униженным: вчера — командир фронта, сегодня — беспомощный калека в подгузнике. И всё же внутри жила искра: я ещё запишу это в блокнот. Я докажу, что был не только пленником постели.Форд зашёл в палату нетвёрдой походкой. Он всё ещё выглядел измождённым после шестимесячной комы(фанфик жизнь за жизни): худой, кожа бледная, под глазами тени. Но держался прямо, с привычной врачебной выправкой. Тигриный генерал сразу заметил его. Глаза расширились, дыхание перехватило. В памяти всплыла сцена: столица, шум битвы, и как один из генералов — не он — вонзает копьё в грудь этому человеку. Тогда генерал думал: он не выживет. И вот он стоит — живой. — Ты… был… мёртв, — хрипло сказал генерал, акцент сбил слова. — Копьё… сердце… Форд чуть усмехнулся устало: — Был. Но вернулся. Шесть месяцев — и я снова здесь. Генерал сжал блокнот, прижав к груди. В горле встал ком. — Я… нэ делал… это… — поспешил оправдаться он. — То был… другой. Форд посмотрел прямо в глаза. Долго, пристально. Потом кивнул: — Знаю. Генерал столицы. Его больше нет. Генерал закрыл глаза и выдохнул. — Я… рад. Форд чуть опустился на стул рядом. Тишина между ними была тяжёлой, но не враждебной. Они оба знали: война забрала слишком много. И оба — выжили, хотя, возможно, не должны были. В палате стояла тишина. Форд листал записи на столике, а Тигриный генерал сидел, прижав блокнот к груди. Он хотел что-то сказать, но слова застревали. И в этот момент — громкое, протяжное урррр… раздалось из его живота. Генерал замер. Кожа под бинтами залилась жаром, будто снова огонь. Он отвернулся к стене, стиснув зубы. — Тихо… — пробормотал он, будто уговаривая собственное тело. Форд поднял голову. Ничего не сказал, только чуть склонил голову на бок. — Я… нэ слабый… — выдавил генерал с акцентом, почти рыча. — Просто… урчит. Но тут же живот снова издал жалобный звук, предательский и громкий. Генерал прикрыл лицо бинтованной рукой. Слёзы подступили от стыда. Когда-то он командовал тысячами, теперь же не мог контролировать даже собственный голод. Форд протянул ему кусок хлеба, завернутый в салфетку. — Ешь. Это не слабость. Это жизнь. Генерал медленно взял, неловко — клешнёй. Долго смотрел, не решаясь. Потом всё же откусил. Вкус показался ему странно сильным. Он закрыл глаза, чувствуя, как комок в горле не даёт проглотить. Еда стала не только спасением, но и напоминанием — он жив, а значит, всё ещё может бороться. Генерал, ещё слабый, но уже способный ходить без костылей, идёт по пустым улицам своей Империи. Клешня шуршит о камень, на его обожжённой коже остались пятна и шрамы. Ветер носит по треснувшей мостовой клочья бумаги, сухую листву и пепел. Он заглядывает в знакомые дома — пусто. В таверне, где раньше гремели песни и кружки, стоит лишь перекошенный стол и ржавые ножи. На площади, где он когда-то держал речь перед солдатами, теперь только вороны да скрип флагштока с обгорелым знаменем. Генерал поднимает голову к небу, будто ищет хоть кого-то… но над развалинами только серое облако. Он садится на обгоревший камень, тяжело дышит и впервые чувствует не гордость, не злость, а пустоту.