Provokation

      Крюгер никогда не искал лёгких путей ни в решении каких-то проблем, ни уж тем более во взаимоотношениях с людьми. Наверное, именно по этой причине его так зацепил Никто со своим ярко-синими глазищами и сложным характером. Грубый, молчаливый, с кучей тараканов в своей очаровательной головке, сокрытой под несколькими слоями ткани и баллистической маски. В глазах Крюгера он был похож на дикого кота, которого хотелось приручить, почесать за ухом и добиться того, чтобы он сам шёл к нему, а не ерепенился и шипел раздражённо. И австриец готов потратить на эту авантюру столько времени, сколько от него потребуется.       Поэтому он наблюдает, постепенно подкрадывается всё ближе и ближе, каждый раз проверяя границы, насколько далеко Никто его подпустит на этот раз. Первый их физический контакт происходит после попытки Крюгера коснуться напряжённого плеча русского, но тот реагирует молниеносно, перехватывает его за запястье и смотрит диким зверем из-за плеча. Себастьян не может себе отказать в глумливой улыбочке, пусть её совсем и не видно за маскировочной сеткой. Но Никто словно видит его насквозь, отпихивает от себя руку австрийца и что-то шипит на русском себе под нос. Что-то очень похожее на «придурок» и «наглый». Это даже льстит.       Во второй раз они пересекаются, когда Крюгеру становится скучно наблюдать за тем, как Никто раскидывает новобранцев словно неразумных щенков, что не учатся на ошибках друг друга. Поэтому он решает продемонстрировать мастер-класс, вооружаясь резиновым тренировочным ножом и занимает позицию напротив Никто, недоумённо моргнувшего пару-тройку раз, но не сказавшего ничего против. Если этот австриец хотел получить несколько травм, то Никто не без удовольствия ему их обеспечит.       — Ну же, нападай, — подначивает мужчину Себастьян, занимая оборонительную позицию. Руки на уровне лица так, чтобы не закрывать себе обзор, «лезвие» повёрнуто в сторону оппонента. — Покажи малышам, на что ты способен, большой парень.       — Заткнись, — рыкает на него Никто, но на провокацию ведётся. Не бездумно, не нападает на эмоциях, а постепенно приближается ближе, пока не отказывается на таком расстоянии, чтобы провернуть первый захват.        Крюгер от него, предсказуемо, уходит. Вертлявый, словно змеюка. Гибкий и хорошо владеющий собственным телом. Наверное, именно по этой причине он так безрассудно время от времени рассекает на поле боя полуголым. Отчаянный, гонящийся за адреналином. До Никто доносится короткий смешок из-под сетки Крюгера, и это служит сигналом перейти к более серьёзным действиям.       Этот показной бой не агрессивный, но чётко выверенный в каждом движении. Они оба двигаются, избегая атак друг друга. Себастьян — легче благодаря более худощавому телосложению и гибкости, Никто — больше уходит в блок, каждый раз подпуская змеюку к себе всё ближе и ближе. Но того, кажется, не особо заботит то, что из-за близкого контакта уворачиваться становится сложнее. Хотя Никто тоже непросто, он пропускает несколько ударов кулаком под рёбра и «царапину» на предплечье. Себастьян же теряет ровный темп дыхания, схлопотав удар поддых и в грудную клетку.       Однако всё заканчивается довольно быстро, когда Крюгер самым подлым образом подставляет подножку, обрушивая вес русского на мат, и тут же фиксирует в крепкой хватке руку Никто, загибает её за спину и плотно вжимает в лопатку, придавливая всем своим весом к земле русского. Никто пыхтит раздражённо, чувствует, как по лицу градом течёт пот, а потом… Потом жадно хватает ртом воздух, не зная, какие слова подобрать, чтобы высказать своё недовольство в адрес фрица. Крюгер вжимается в него тесно, давит грудью на руку и спину, хрипло дышит в шею и вжимается стояком в поясницу, трётся, гадёныш, и усмехается над ухом.       — Трахнул бы тебя прям здесь, всего мокрого от пота, разгорячённого после спарринга, schätzchen, — хрипит еле слышно Крюгер в ухо, и Никто слышит, как тот мажет языком по сухим губам, втягивает шумно воздух через нос. Уб-лю-док. Так и чешутся руки отпиздить худосочного австрийца, дать ему знать, чтобы больше не подходил, не лез, не испытывал терпение. — У тебя такая задница, что не трахать её каждый день — упущение.       — Съеби с меня, — шипит раздражённо Никто, пихая Себастьяна свободным локтем под рёбра. И тот и впрямь съёбывает, выпускает из своей цепкой хватки, но напоследок вжимается поплотнее, давая почувствовать то, как сильно он возбуждён. А Никто пробирает до мурашек это, и ему хочется поскорее смыть с себя эту грязь, пошлость. Спасибо, что начальство пошло ему навстречу и выделило комнату с личной душевой. — Чёртов фриц…       Последние слова Никто выплёвывает уже на русском, сразу же поднимаясь на ноги как только ощущает свободу. Он отряхивается от пыли, поправляет форму и ловит на себе сокрытый под тактической сеткой взгляд. Этот говнюк понимает его даже так, когда Никто переходит на родной язык. Никакого покоя.       «Давай придушим гадёныша ночью, пока все спят», — подаёт голос Андрей. — «Удушим, выпотрошим и повесим его труп на дерево, чтобы птицы доклевали его. Они выклюют его глаза, и больше он не сможет смотреть на нас так».       «Оставь его, он просто забавляется твоей реакцией», — куда более рассудительно произносит Пётр, самый старший из них, самый благоразумный и не спешащий предпринимать какие-то необдуманные действия. — «Просто не обращай на его выходки внимания».       «Позволь ему трахнуть нас. Заполнить, превратить в скулящее и жаждущее его члена нечто», — умоляет жалобный женский голос, существование которого Никто предпочитал игнорировать. Наташа была хорошей, ответственной и милой женщиной, что организовывала их жизнь, но в такие моменты она была слишком слаба, лишённая мужской ласки, а грубая рука Никто, изувеченная шрамами, едва ли могла удовлетворить желание Наташи почувствовать близость с другим человеком. — «Он хочет нас, хочет нас трахнуть, так давай. Кто на нас ещё посмотрит-то?»       И Никто не хочет признавать, что в чём-то она права. Едва ли Никто был желанным сексуальным партнёром. Неразговорчивый, грубый, так ещё и урод, отказывающийся снимать маску даже в компании проституток, к которым он захаживал пару раз от безнадёги. Попытки расслабиться хотя бы физически заканчивались феерическим провалом и…       «А женщина права», — вновь подаёт голос Андрей, уже лишённый прежней кровожадности. Это поражает их всех разом, а потому на долю секунды в голове Никто стоит почти что звенящая пустота. — «Что? Она права: фриц нас хочет и этого не скрывает, а мы несколько лет не трахались. И нет, Никто, сухая дрочка, жалкие попытки присунуть дрожащей от страха шлюхе и пальцы, которыми ты пытался нас трахнуть в зад, это не секс, а пытка. Так что…»       Голос Андрея обрывается, когда на плечо Никто опускается тяжёлая рука. Рука, принадлежащая Крюгеру, который подтягивает его к себе ближе и что-то вещает желторотым рекрутам, восхищённо вслушивающихся в слова оперативника. Наверняка, рассказывает им самые очевидные вещи: используйте все возможности своего тела и пользуйтесь слабостями противника. То, о чём им рассказывают с первого дня. Но тут, справедливости ради, показали вживую.       — … Так что большие мышцы ничего не решают, если вы умеете анализировать противника, — заключает Себастьян и похлопывает всё ещё рассеянно молчащего Никто между лопаток. — Всё, разбивайтесь на пары и пытайтесь понять слабости и преимущества друг друга. А мы на перекур, верно, лейтенант Никто?       — Заткнись. Пошли, — гулко отзывается русский и под весёлое хихиканье Крюгера отходит в сторону, где можно было и перекурить, и поговорить без свидетелей, и продолжать наблюдать за юнцами, чтобы те себя не отправили на больничную койку. Возиться с ребятишками всегда было утомительно, но Никто находил в этом какое-то душевное успокоение. Смотрят восторженно, вникают в каждое слово. Было в этом что-то умиротворяющее. Как и в этой минутной тишине, что установилась между ним и Крюгером, когда рядом поблизости не было юнцов. — У тебя на каждого так встаёт или это только мне так повезло?       — Считай, что ты особенный, — посмеивается беззлобно Крюгер и приподнимает сетку до середины лица, зажимает меж губ сигарету и закуривает. Никто не курит, не при посторонних уж точно, но не отказывает себе в бестолковом удовольствии понаблюдать за тем, как чужие губы сжимаются на фильтре, втягивают едкий сигаретный дым в лёгкие, а после выпускают сизые клубы дыма изо рта и носа. Некоторым людям действительно шло курить, зажимая меж узловатых пальцев сигарету. И на секунду Никто позволяет себе представить, как бы эти длинные пальцы смотрелись на его члене. Или ощущались внутри. Чувствовал бы он каждую костяшку, когда Себастьян бы трахал его этими своими пальцами? Наверняка, да. — А что, заинтересовался?       — Возможно, — выдыхает после непродолжительного и совершенно не напряжённого молчания Никто. На Крюгера не смотрит, но и от его взгляда из-под сетки сбежать не пытается. Он уже не в том возрасте, чтобы вести себя как юнец, несмотря на все свои комплексы по поводу внешности, надёжно сокрытые под плотной тканью. — Знаешь ли, не каждый день мне рискуют предложить трахнуть мою задницу.       — Да я бы и рот твой оттрахал, — умиротворённо мычит австриец, ничуть не стесняясь столь откровенного разговора меж ними. — Но ты не позволишь снять с тебя маску, поэтому даже пробовать не буду. А то в таком случае я точно труп.       Никто усмехается, но не говорит ничего по этому поводу, даже не задумывается над тем, чтобы рассмотреть вариант более близкого знакомства члена Крюгера с собственным ртом. Возможно, он бы не отказал ему в этом ещё несколько лет назад, до решающих событий в своей жизни, что разделили её на «до» и «после». И сейчас, в этом несчастном «после», русский не был готов довериться хоть кому-нибудь настолько, чтобы продемонстрировать следы своего позора. Изувеченную нижнюю часть лица, грубые рваные шрамы, рассекающие губы по вертикали, которые ему оставил Захаев. И этим Никто не гордился, в противном случае не был бы столь щепетилен в отношении того, чтобы спрятаться понадежнее.       — Так что, не хочешь повеселиться разок-другой? — интересуется Себастьян, докуривая сигарету и отправляя бычок в специально примостившуюся в месте для перекура банку из-под тушёнки, которую хитрожопый Хоранги увёл из-под носа повара. — Если что-то не понравится, ты всегда сможешь меня остановить. Я не настолько мудак, чтобы насиловать кого-то и принуждать.       — Заткнись уже, — раздражённо хмыкает Никто, мысленно прикидывая риски от этой авантюры. Возможный риск — Крюгер всё-таки увидит его лицо. В остальном от поступившего предложения были одни только плюсы, ведь австрийцу не придётся платить за перепих, тот прекрасно знает, что Никто не звёздный красавчик с модных журналов. А значит, не будет страха. Звучало как отличный способ расслабиться и наконец потрахаться как нормальный человек. — Приходи после отбоя. И, мы надеемся, у тебя есть резинки. Отговорка: мне не нужен презерватив, я и сам гандон не сработает.        Крюгер смеётся, бормочет что-то на немецком, который Никто понимает через каждые три слова в лучшем случае, и придвигается ближе, касаясь плечом плеча русского, который на этот раз от физического контакта даже не дёргается. Более того — даже не отстраняется, позволяя Себастьяну урвать частицу тепла его тела сквозь плотную ткань лётного костюма. Однако на загребущую ладонь, что легла ему на поясницу, Никто реагирует жёстким предупреждающим взглядом.       — После отбоя будешь руки распускать, про сейчас речи не шло, — хмыкает он, получая в ответ от австрийца невнятный звук и на секунду ощущение того, что одну из его ягодиц сдавили в крепкой, собственнической хватке. Однако моментально отстранились и, видимо, руководствуясь здравым смыслом, поспешили убраться. — Кретин.       Уже ближе к отбою Никто думается, что где-то он просчитался. Но где? В том моменте, когда повелся на провокации Себастьяна? Или когда пришёл к мысли, что позволить ему себя трахнуть — реально дельная идея? Никто уже сам не ответит на свой же вопрос, потому что… ну, уже поздно. Настолько поздно, что он даже проторчал в личной душевой около часа под гаденькие комментарии Андрея, готовя себя физически и морально ко всему, что с ним может произойти. Даже не так: до чего додумается больная голова Крюгера.       Никто даже не стал натягивать на себя излюбленный комбинезон, оставив на себе из привычной одежды лишь балаклаву и баллистическую маску, стянуть которую будет не так-то просто, а если Себастьян попробует — Никто это сразу же заметит. Незачем ему пялиться на его уродливую рожу, пусть наслаждается тем, что ему будет доступно в разы больше, чем кому бы то ни было до этого.       Однако Крюгер задерживается на добрые двадцать минут, заставляя русского нервно дёргать ногой и мысленно в очередной раз себя укорить за доверчивость. Нашёл кому доверять. Хотя не в характере австрийца было отказываться от приятной перспективы отпускать наедине едкие комментарии по поводу того, что намечалось, но ещё не произошло. И когда он уже было думает забить и просто лечь спать, в дверь раздаётся короткий стук, но ручка почти сразу же беспардонно дёргается. Явился-таки, чёртов фриц.       — Уже заждался? — забавляется Крюгер и закрывает за собой дверь. Звук замкнувшей дверь изнутри щеколды становится отправным, где они оба могли на какое-то время забыть, кем были там, снаружи. Служивыми, убийцами, монстрами в человеческом обличии, что прошли не одну серию кровавых сражений. Конечно, они не откроют друг другу души, но воспримут это так, словно были любовниками на одну ночь. По крайней мере такой расклад вполне бы устроил самого Никто.       — Много болтаешь, — хмыкает русский и переносит весь свой вес на руки, которые заводит немного себе за спину. И словно не желая откладывать запланированное чуть шире разводит колени в стороны, будто бы приглашая Крюгера. Вместо лётного костюма — обычные спортивные штаны и белая майка, что едва ли скрывала роспись шрамов, свежих и старых, яркие отметины гематом после последней вылазки и нелепые, почти детские царапины. — Ты же здесь не ради болтовни, фриц?       — Вы, русские, всегда были слишком прямолинейны, — усмехается Себастьян, но приглашение охотно принимает, слишком плавно для человека подходя ближе и накрывая ладонями ладные мужские бёдра. Груда мышц, и все округлости — итог изнурительных тренировок, работы над собой и участия в сражениях. Ни капли жира, как это было у женщин. Туго, твёрдо, плоть неподатливо, но всё же прогибается под пальцами, реагирует на касания по первости напряжением, а после — радушным расслаблением. — Но в этом ваше очарование. Грубые, чёрствые и прямолинейные. Вот уж не думал, что скажу когда-нибудь подобные слова в качестве комплимента.       Никто не отвечает, но вместо слов неуверенно поддаётся напору ладоней Себастьяна и раздвигает ноги шире, позволяя тому протиснуться вплотную, оценить то, с чем ему предстоит иметь дело. Зажатое тело, слишком очевидно не помнящее ласки или хотя бы какого-то её подобия. Но это не акт любви, а скорее… Для Крюгера — очередная забава, для Никто — шанс урвать что-то приятное для этого безнадёжного тела. Но у него даже получается немного расслабиться, лишь грузно выдохнув, когда Крюгер давит ему ладонью на грудь и укладывает лопатками на койку.        Кровать явно не предназначена для двух взрослых мужчин, она надсадно скрипит, но вес выдерживает. Не выдерживает только Никто это упрямого натиска, под которым сдаётся. Себастьян тянет с него спортивные штаны, беззастенчиво трогает бледную, давно не видевшую солнечного света, кожу. Трогает изучающими движениями старые росчерки шрамов, практически безволосую кожу, на пробу скользит пальцами по ещё вялому члену, но не задерживается и соскальзывает ниже, под яйца, безошибочно находя мягкую, податливую дырку, всё ещё скользкую после лубриканта и попыток Никто избавить себя от позора.       — Лишил меня удовольствия растянуть тебя и посмотреть на то, как ты будешь реагировать на это, — демонстративно высказывает своё недовольство австриец, но по голосу понятно — веселится от души. Веселится даже тогда, когда сплёвывает себе на пальцы и вновь возвращает руку на место, касаясь влажными пальцами промежности глухо выдохнувшего Никто. Тот смотрит раздражённо, но разводит ноги в стороны ещё шире, открывая лучший доступ. — Ты всегда был таким? Или сегодня исключение из правил?       — Заткнись уже, — рычит глухо Никто, но почти тут же срывается на стон, когда ощущает проникновение сразу двух пальцев. И, как он и думал, каждая костяшка действительно ощущается, давит на стенки, раздвигая их и глубоко вторгаясь в судорожно сжавшееся нутро. Внутри жарко, туго и всё ещё влажно от остатков смазки, которую Никто использовал для хотя бы минимальной подготовки. — Блять, ты… Невыносимый.       — Знаю, и тебе это нравится, — соглашается Себастьян, проталкивая в мужчину третий палец. Он разводит их в стороны, любуясь на то, как припухшие края натягиваются, охотно раскрываются под давлением. И удержаться от очередной выходки он просто не в силах: давит средним пальцем вниз, раскрывая Никто сильнее. Так, чтобы увидеть его нежно-розовое нутро, что пыталось сжаться вокруг пустоты, вновь ощутить заполненность, которую Крюгер не даёт ему с настойчивостью истинного садиста. — Ты так недоволен, но у тебя встал. Тело куда честнее того, что ты говоришь.       «Он прав, нам ведь и вправду нравится», — не менее хриплым голосом отзывается голос Андрея.       «Попроси его уже трахнуть нас», — умоляет Наташа, звуча с такой нуждой, что низ живота невольно поджимается, а член напряжённо дёргается.       — Сева, — глухо стонет Никто на очередное движение пальцев внутри, мажет языком по губам, чего под маской не видно от слова совсем, но влажный звук его явно выдаёт. — Кончай уже с этим и вставь свой хер. Я не на приёме у проктолога и…       Договорить Крюгер ему не даёт, резко вынимает пальцы из моментально сжавшейся дырки, мажет липкими от смазки пальцами по всей длине своего члена и вжимается теснее, давит тяжёлой головкой на податливо раскрывающиеся навстречу мышцы. Горячая плоть проскальзывает внутрь Никто с пошлым хлюпаньем смазки под аккомпанемент низких протяжных стонов двух мужчин. У Никто почти сводит ноги от жаркого удовольствия, что разлилось внизу его живота, заполненного Крюгером под отказ. Он даже не успевает ничего вякнуть про презервативы.       Изо рта невольно вырываются сдавленные ругательства на родном языке, а взгляд непроизвольно спускается ниже. Там, где их с Себастьяном тела были соединены. Член Крюгера распирает, давит изнутри на тонкие стенки, но Никто не жалуется. Он достаточно растянут, чтобы принять этот явно больше среднего размер. Хотя в моменте Никто даже удивляется, каким вообще образом это произошло. Но мышцы тянет, когда австриец толчок за толчком проникает всё глубже и глубже в податливое, мягкое и охотно принимающее нутро.       Себастьян вжимается лобком вплотную в ягодицы Никто, дышит шумно, с присвистом, ощущая, как туго сдавливает его плоть, и не может отвести взгляда от поплывших глаз Никто. Всё таких же голубых, пронзительно-ярких, но с томной поволокой от смеси боли и удовольствия. Хочется сказать пару десятков похабных слов, но Крюгер замалчивает их, мажет языком по пересохшим губам и делает первый нормальный толчок: подаётся бёдрами назад и тут же вновь вперёд, наслаждаясь реакцией Никто, издавшего невнятный звук и крупно вздрогнувшего всем телом.        — Ахуеть, — хрипит Себастьян с присвистом и перехватывает ноги мужчины удобнее, слегка приподнимая его бёдра от кровати и вновь делая толчок. Так — удобнее, глубже. Так — Никто стонет низко, вцепляется короткими ногтями в предплечья Крюгера, сдирает безжалостно кожу и всем своим видом умоляет повторить. И Крюгер толкается ещё раз, выравнивал темп, пока не чувствует, что двигаться становится значительно легче. — Нужно было раньше тебя трахнуть.       — Сева, кончай болтать, сколько можно… — Никто глухо рыкает, тянет оперативника на себя, чтобы тот вновь сделал хоть что-то, а не молол языком попусту. — Если у тебя такой болт в штанах, то следовало воспользоваться им раньше, а не выводить меня из себя.        Мужчина усмехается, опуская одну руку себе промеж ног и касается пальцами краёв растянутой вокруг члена Крюгера дырки. Природа этого парня явно одарила, наградив по достоинству весьма внушительным размером, от которого в глотке встаёт ком. Это почти больно, когда Себастьян толкается внутрь по самые яйца, когда края натягиваются сильнее. Но также хорошо, стоит только немного привыкнуть, расслабиться и забыть на какое-то время о том, кем он является. Сейчас он обычный человек, предающийся плотскому удовольствию.       — Сильнее, — стонет Никто, подтягивая Крюгера к себе ближе ногами, сцепляет на его пояснице щиколотки и почти рассыпается на атомы, когда крепкая ладонь с узловатыми пальцами накрывает его глотку, сжимает и придавливает к постели вплотную, заставляя задыхаться и потерянно хватать ртом воздух.        — Кто бы мог подумать, что под всеми этими слоями одежды скрывается такая шлюха, охочая до членов, — посмеивается австриец и, наконец, находит комфортный для себя темп, при котором он входит глубоко, едва ли встречая сопротивление мышц, бьётся бёдрами кожей о кожу до звонких шлепков и гортанных стонов Никто, крупно вздрагивающего от каждого толчка и цепляющегося за плечи Себастьяна словно утопающий. — Такой податливый, так хорошо принимаешь меня. Позволишь кончить внутрь?       Никто что-то невнятно бормочет, почти хнычет, когда Себастьян наваливается сильнее, сгибая его почти пополам и вгоняя член так глубоко в сжавшуюся дырку, что кажется, будто бы в этих голубых глазищах встали слёзы. Но Крюгера это не останавливает от слова совсем, даже когда Никто дёргается, крупно вздрагивает и сжимается так отчаянно сладко и туго, что перед глазами мутнеет от удовольствия. Настолько, что он едва замечает то, насколько между их телами становится влажно и липко, а ноги наёмника слабеют, почти соскальзывают с его пояса. Так оказывается только удобнее перехватить его под коленями, сгибая сильнее и догоняя собственный оргазм, чтобы после череды дюжины неравномерных толчков излиться внутрь хрипящего от нехватки кислорода в лёгких Никто.       И лишь спустя, казалось бы, бесконечные  несколько минут Крюгер может сфокусировать зрение. Никто под ним влажный от пота, с белёсыми подтёками собственной спермы на животе и задравшейся футболке, всё ещё невозможно горячий и потерянный после оргазма. Похож на котёнка, которого хочется потрепать по макушке и почесать под подбородком. Но Крюгеру дорога собственная жизнь, а потому он неспешно отстраняется, выскальзывает начавшим обмякать членом из тела наёмника, невольно скашивая взгляд вниз, чтобы увидеть, с каким трудом припухшие края тёмной дырки пытаются сжаться вокруг пустоты, как из Никто вытекает толчками смешавшаяся со смазкой его собственная сперма, как поджимаются рельефные мышцы живота. Красиво, несмотря на обилие шрамов, и не хочется отрывать взгляд. Хочется закинуть эти крепкие ноги на свои плечи и трахнуть Никто ещё разок. А потом ещё, но уже со спины, чтобы рассмотреть его во всех позах и ракурсах, ведь не было уверенности в том, что это ещё раз повторится. Поэтому он рискует.       — Никто, — тянет мужчина сыто и укладывает голень русского на своё плечо. — Давай ещё разок?       — Чего? — недоумённо, осоловело спрашивает мужчина, всё ещё пытаясь отдышаться после головокружительного оргазма, сопровождающегося не менее возбуждёнными голосами в голове, что в один голос просили «ещё» и «больше», просились наружу с такой жаждой, какую до этого никогда не проявляли. Даже обычно невозмутимый к внешним раздражителям Пётр хотел урвать свой кусок пирога. — Мы… хотим, но есть одно условие.       — Условие? — хмыкает Себастьян и стискивает в крепкой хватке бедро русского, подтягивая его к себе ближе. — Конечно, я выслушаю тебя.       — Мы… Я и мои личности, каждый из нас чувствуем всё по-отдельности, по-разному. Каждый из нас хочет отхватить свою часть, — Никто усмехается едва слышно, когда ощущает то, как сильно Себастьян сжал пальцы. — Андрей, Пётр, Наташа и я хотим получить всё от этой авантюры.       Несмотря на тактическую сетку, что так и продолжала скрывать лицо Крюгера, Никто готов поклясться, что на имени «Наташа» глаза мужчины округлились от недоумения. Он мало кому об этом рассказывал, в курсе был изначально лишь один только Кёниг. Но где Кёниг — там и задорный узкоглазый кореец с извечными язвительными шуточками. Хоранги знал о Наташе и ясно дал ему это понять, когда как-то раз подсел к нему во время обеда и задал самый тупой вопрос на свете:       — А когда твою личность заменяет Наташа, ты хочешь носить платья и юбки, делать макияж и ноготочки?       Хоранги тогда спасло только то, что полковник выцепил наглеца за шиворот и уволок за собой. Здоровяку было слишком часто неловко за поведение своей хитровыебанной пассии, что в какой-то степени даже забавляло. Ровно до того момента, пока внимание азиата не смещалось на самого Никто, готового терпеть в свою сторону лишь нападки Крюгера. С ним они с горем пополам уживались, а сейчас даже нашли общий язык тела, прекрасно дополнив друг друга.       — Одна из твоих личностей женщина, и её зовут Наташа? Я с ней уже встречался ранее? — без доли насмешки на этот раз интересуется Себастьян, получая в ответ согласный кивок. Надо же; как хорошо этот квартет между собой скооперировался, даже не выдавали то, что тело занимает другая личность.       — Ты не знаком лишь с Андреем, он довольно негативно относится к идее рулить телом после того, что с нами произошло, — не без заминки признаётся Никто и выдыхает хрипло, когда пальцы Крюгера вновь толкаются внутрь, трогают натруженные стенки, отчего стимуляция становится куда более яркой.       — Я не против познакомиться с каждой из твоих частей.        И Никто его знакомит. С каждым по порядку. Наташа оказывается любительницей пожёстче, и Крюгер не отказывает себе в удовольствии вжать её лицом в матрас и отодрать как последнюю шалаву, крепко удерживая одной рукой за заднюю часть шеи, а второй — отвешивая звонкие шлепки по бледной заднице.       Пётр в противовес Наташе оказывается тем, кому нравится долгий и томный секс, хриплые выдохи на ухо и тесный контакт кожи с кожей. Поэтому приходится сдерживать себя и брать Петра глубоко и неспешно, лишь под конец сбиваясь на более ритмичный темп, от которого мужчина под ним стонет на одной ноте низко и так жалобно, что оргазм наступает неприятно скоро.       С Андреем оказывается… сложнее. Но оно и не мудрено, если вспоминать то, что сказал Никто. Именно эта часть его личности была той, что закрылась, спряталась на подкорке сознания, уступив своё место Никто. Андрей бойкий и далеко не ласковый, предпочитает доминировать и получать желаемое так, как хочется ему. Поэтому Себастьяну приходится смириться с тем, что Андрей зажимает его запястья и седлает бёдра, самостоятельно насаживается на член и двигается в таком темпе, от которого у Крюгера мышцы сводит в напряжении.        Однако, когда каждый оказывается удовлетворен и не обделен вниманием, Никто возвращается на место, недовольно морщится от головной боли и саднящих ощущений между ног. Никто выдыхает устало, приподнимается и соскальзывает с распирающего его члена, буквально всем телом ощущая себя растянутым и непривычно раскрытым. Пальцы ощупывают промежность, механически отмечая то, что его дырка едва смыкается и протекает спермой Себастьяна, пачкая и простынь, и кожу бёдер, и пальцы. Но чувствует русский себя, к собственному удивлению, отлично. Почти как после хорошей тренировки.       — Устал? — раздаётся рядом голос Крюгера, и только сейчас до наёмника доносится запах табака. Тот курит, привалившись к стене, и позволяет рассмотреть себя со стороны. Высокий, жилистый, с грузно вздымающимися от неровного дыхания грудью и животом, исписанными чернилами татуировок, с алыми росчерками на плечах, местами даже кровящими. Никто в слабом неверии опускает взгляд на собственные руки, испачканные в сперме и крови. Крюгер глухо смеётся. — Да-да, ты мне всю спину расцарапал. Причём именно ты, Пётр оказался любителем понежнее, Наташа любит, когда пожёстче обращаются с ней, а Андрей дрочит на контроль оргазма. Как выяснилось, моего.        Никто не отвечает, выбрав путь игнорирования внешнего раздражителя, из-за слов которого лицо предательски начинало гореть. Спасало только то, что лицо было скрыто за маской, а видимые части кожи привычно сокрыты за гримом. Чёрта с два он даст Крюгеру шанс увидеть себя смущённым. Поэтому с хриплым выдохом русский теснит Себастьяна и валится обессиленно на постель, лицом в подушку, стараясь при этом всеми правдами и неправдами игнорировать изучающий его взгляд, остановившийся на уровне бёдер. Там, где на бледной коже уже начинали наливаться синевой свежие синяки и подсыхали неприятной коркой разводы спермы, которой австриец его словно специально пытался накачать под завязку. Теперь между ног было липко, и хотелось то ли вытолкнуть из себя остатки семени, то ли сжать дырку поплотнее, чтобы та не вытекала наружу.        От этих мыслей его отвлекает весьма однозначное прикосновение чужих рук, что обхватили его задницу, проскользнули большими пальцами к промежности и развели ягодицы в стороны, открывая Крюгеру вид на то безобразие, которое он сотворил. И Никто уже было хочет возмутиться, пнуть наглеца под рёбра, но в глотке застревает стон, когда промежность обжигает горячее дыхание.       — Что ты делаешь? — хмурится русский, но не дёргается, податливо разводя бёдра чуть шире и позволяя австрийцу устроиться поудобнее. Тот усмехается, но на вопрос ничего не отвечает. Зато вместо этого ведёт широко языком от мошонки до копчика, задерживается на сжавшейся рефлекторно дырке, но почти тут же ввинчивается кончиком языка внутрь, вырывая из Никто протяжный стон. — Мерзкий изврат…       Себастьян стонет согласно, отчего кажется, словно по языку идёт слабая гулкая вибрация, и русский роняет голову на подушку, комкает её пальцами и раздвигает ноги шире под давлением чужих рук и языка. Никто отдаётся во власть этого порочного удовольствия, хрипит потерянно от этих ранее незнакомых ему ласк и почти захлёбывается в собственных стонах, едва ли ощущая контроль над собственным телом. О каком контроле может идти речь, если поводок сейчас был в цепкой ладони Крюгера, неумолимо ласкающего его языком, заставляющего раскрываться и истекать от возбуждения даже сквозь невыносимую усталость? Никто готов с уверенностью ответить, что ни о каком.       В чувства он приходит от обжигающего ягодицу шлепка и навалившегося сверху тела. На удивление, тяжёлого, пусть Себастьян и не казался тяжеловесом. Но в этом что-то было, и Никто наслаждается этим моментом, чувствуя чужое сердцебиение, учащённое, словно австриец бежал кросс. Хотя их сегодняшние постельные приключения смело можно охарактеризовать именно так.       — Ты думал, что я закончил с тобой? — хихикает наёмник на ухо Никто, по-кошачьи притираясь ближе. Хотя в его случае по-змеиному. — Я собираюсь выжать тебя досуха, пока ты не сможешь от усталости свести ноги.        — Пока ты просто болтаешь, — усмехается Никто, злорадно щуря свои невозможные голубые глазища, напрашиваясь на продолжение. У него опять стоит после того как Крюгер вылизывал его, словно женщину. — Докажи, что это не просто слова.