Поводок

— Тайлер! Какой же он высокий! Даже Лардж будет ему по грудь, если эта громадина встанет на задние. Его искривленная спина, похожая на исполинскую гору, конечности, напоминающие громоздкие коряги, непропорционально большая голова на такой же непропорциональной шее. Весь он такой неестественней, такой неправильный, словно собранный из лишних деталей, оставшихся после работы над марионетками для какой-то сказки. Дядя Фестер водил ее, еще совсем крохой, в марионеточный музей. А пухленькая тётя на ресепшене все его отговаривала — дети нередко выбегали оттуда с истерикой, пугаясь скалящихся ведьм, выныривающих из унитаза водяных и гигантских чертей. Хайд мог бы скрываться там — никто бы не опознал в нем живое существо. А мог бы в их доме. Вписался бы как влитой, словно жил там испокон веков. В конце концов, каждый время от времени тащил домой что-то или кого-то. Чупакабру, морское чудовище, потерянного брата. Пагсли наверняка упросит забрать зомби, если хватит мозгов безмозглого отловить. Кажется, пришла пора и ей… — Ты был прав. Одним движением он развернулся и рванул к ней, удивительно проворный для такого непропорционального существа. — Я соглала о моих чувствах. Меня тянуло к тебе. От него несло звериным духом. А еще старыми листьями, гнилой водой и могильным грунтом, словно он по пути вывалялся в нем, как какая-то игривая псина. Лицо с огромными, как блюдца глазами маячило прямо перед ее лицом, и если протянуть руку, можно было потрогать крупные острые зубы. Из пасти еще отдавало кровью и гниющим мясом. Папе бы понравилось. — И теперь мы навсегда можем быть вместе. Он подался вперёд. Уже не мог не видеть шприц в ее правой руке, и не знать, к чему все идёт. Что же, захотел — убежал бы. Здесь не было цепей. — Я стану твоей новой хозяйкой. Она занесла шприц. И уже собиралась всадить ему в бок, когда он схватил ее за руку. — Уэнсдей! Энид, уже отбежавшая на безопасное расстояние, рванулась к ней, но Бруно успел ее удержать. Бьянка помогала встать на ноги Аяксу, поспешно засунувшему под шапку свою роскошную шевелюру. Кто вообще его просил… Тайлер дёрнул ее на себя. Пришлось встать на носки, чтобы не потерять опору. Он таращился на нее еще секунды три, словно видел впервые. А потом вдруг отпустил свой громадный палец на поршень шприца, едва не раздавив ей фалангу. Больно, но не слишком — у Пагсли получалось лучше, когда они в детстве играли с молотком для отбивки мяса. Но Хайда интересовала не боль. Он раскрыл свою огромную пасть и медленно, почти по капле выдавил темно-золотистую жидкость на язык, словно ребёнок, которому вредный старший брат рассказал байки про сахар в травинках. Она своему когда-то предложила пожевать тисовых листьев. Балбес объел всю живую изгородь вокруг их тогдашней школы, чем довел директрису до истерики. Тайлер выпил зелье из беладонны словно микстуру. Подхватил кончиком языка последнюю каплю, провел им по тонким губам, и вдруг начал сжиматься, словно оригами-фигурка, которую наконец сложили правильно. — Тебе следовало с этого и начать. Голос у него хриплый. Глаза такие красные, словно он неотрывно пялится часами на солнце или плакал навзрыд. Животный запах исчез, оставив только старый пот и немытое тело. Как у узников в подземельях. Это уже куда ближе к ее вкусу. — Ты… погоди, ты что, не против?! — Энид. Ей давно пора научится замолкать вовремя. Или вообще не заговаривать. Тайлер дёрнулся в сторону, все так же не выпуская ее. Металл в руке согревал кожу. Неприятно. — Убирайтесь! Бьянка подняла рапиру. То ли чтобы отвлечь, то ли разум от страха потеряла. Одурманить Хайда проще, чем заколоть. — Мы не бросим Уэнсдей. — Сделайте, как он говорит. Он меня не тронет. Она знала это. Потому что уже начала ощущать тоненькую пульсацию где-то под кожей. Его сердце. Его волнение. И его секрет, который он собирается выложить, оставшись наконец без лишних ушей. Потому что не могло же это быть связью между Хайдом и хозяином, верно? Тонкое, непрочное, как земляничные побеги, которые так легко вытоптать. — Уэнсдей, но… — Убирайтесь. Они вымелись с черепашьей скоростью, но спасибо и на этом. Дверь склепа со скрипом закрылась, и они остались одни среди пыли, чистотела, крапивы и расползшегося по стенам хмеля. Наконец она отшвырнула проклятый шприц, и тогда поняла, что рука на ее руке подрагивает. — Ты горишь. Следовало раньше догадаться. Блестящие красные глаза, нервные движения, потное тепло кожи. — Надеешься, что я поскорее в могилу сойду? — Зачем надеяться, если я могу тебе помочь? Он рассмеялся. И тут же зашелся в приступе кашля, от которого глаза начали слезиться. Почему в Уиллоу-хилл никто не додумался надеть на него железную маску? Заодно языком бы стал поменьше трепать. — Тогда нам следует поторопиться. Рука соскальзнула с тыльной стороны ее ладони, и Тайлер несмело преплел их пальцы. И больше ничего. Это страх? Осторожность? Приглашение? — Связь можно закрепить. — Как? Она чувствовала его жар даже через рубашку и форменный пиджак. Тёплый и липкий. Волосы, мокрые и грязные, то и дело лезли ему в лицо, делая еще более похожим на бродячую собаку. — А как издревле закрепляется связь между двумя людьми? Лучше всего кровью. Можно расписываться, можно смешивать, можно добавлять в вино и пить из одной чаши. Вот только он явно не об этом. — Так Торнхилл… — Да, — что-то надломилось в его лице. Всего на мгновение, и он тут же спешно спрятал то, что считал слабостью за злобу. — Было даже не больно, просто… Он усмехнулся. — В конце концов, даже повезло, что моя первая партнерша была опытнее. — Мерзость. Он кивнул. Мерзость. И эта женщина смела лепетать что-то там про изгоев и ее семью. Если бы хоть кто-то когда-то посмел… Не сейчас, нельзя думать о Торнхилл. Надо думать о могильной земле и листьях, в которых спал Тайлер. О поте, мускусе и зверином духе, которым пропитались его краденый плащ и отросшие волосы. И о пульсе, который слабо, но чётко ощущается где-то в за грудиной. — Тогда начинай. Дважды повторять не пришлось. Он набросился на нее как животное. Нет, как Хайд. С разбега, с размаху, словно готов был стиснуть и протащить несколько километров по лесу и городу. Но сейчас у них не было ни времени, ни желания распугивать праздную толпу за стенами. Поэтому Тайлер швырнул ее на ближайший саркофаг. Она разрешила ему вести. Пусть наслаждается. Пусть покажет все, что сидело в потемках, пока он взбивал молоко и варил кофе за стойкой. Она уже видела его яростным, побежденным, скованным, ведомым. Но что будет, если дать ему свободу действий? Или иллюзию свободы действий. «Твой папа же искренне думает, что он — глава семьи» Лацканы пиджака он почти оторвал, а галстук сдернул так поспешно, словно увидел ядовитую змею. Странно это — так близко к нему и с открытым горлом. Именно по горлу он провел языком. А потом носом, словно пытался найти где-то там трепещущую жизнь. — Я хочу слышать, как колотится твое сердце. — Тогда тебе стоит опустится. И он опускается, разрывая рубашку когтями. Плечи и грудь уже сплошь в мелких порезах от его торопливых попыток раздеть. Все движения Тайлера быстрые, спешные, дерганые, кажется, еще чуть-чуть, и вместе с тканью он раздерет ее грудь, дабы добраться до заветного сердца. Его пальцы то удлинняются и покрываются когтями, то снова человеческие. Его плечи то опадают, то раздаются вширь, его глаза то выкатываются из орбит, то судорожно жмурятся, словно он пытается затолкать монстра за барьер внутри собственного разума. Она чувствует эту бестолковую, но настойчивую борьбу где-то вглубине собственного черепа. И с каждой секундой все лучше, словно Тайлер по одному кладёт ей в руки тонкие кожаные шнуры. И стоит только сплести из них поводок и хорошенько дёрнуть… Он облизывает ее груди. Маленькие, плотные, с тёмным, трупно-черными в полутьме склепа сосками. Они малочувствительны, но когда Тайлер сжимает их зубами, до горла пробегает короткая вспышка чего-то…чего-то… — Ты не такая уж мёртвая и холодная, какой хочешь казаться. — Используй свой язык эффективнее. И он использует. Порезов между рёбер и на плечах немало, и он слизывает кровь, отчего их начинает щипать. Не так хорошо, как от соли, но и в этом что-то есть. Его руки, все еще подрагивающие от возбуждения и жара, лежат по сторонам и царапают камень, словно он не знает, как еще их занять. Или таким образом пытается не наделать в ней слишком много дыр, чтобы они оба потом убралась отсюда своими силами. — Так и будешь делать вид, что тебе все равно? — его губы в крови, его зубы в крови, его проклятые волосы в крови. Животное есть животное. — Можешь притворяться сколько угодно, но я чую твою похоть и желание. — А ты что, ждал, что я начну прыгать и визжать, словно горная коза? Он ухмыльнулся. Облизнул передние зубы. — О. Разумеется. Я едва не забыл, с кем имею дело. Подхватив под коленями, он полностью уложил ее на крышку саркофага. Потом наконец взобрался на нее сам, и откинул мешающуюся юбку, сбросив ткань ей на живот. Рвать ее он не стал, но вот с бельём уже не заморачивался. Развел в стороны ее колени, устроился посредине, а потом вдруг остановился. Просто замер, как… ну, как мальчишка, первый раз увидевший женскую вульву. Тогда она на пробу потянула за невидимый, еще не полностью сформированный поводок. — Пошевеливайся. Тайлер потрясенно уставился на нее. Это не страх, нет. Не паника. И не отторжение — роль ведущего позволила ему ощущать удовольствие и контроль над ситуацией. Это просто… нерешительность? — Ты пытался убить меня, помнишь? Он дернул уголком губ. — Ты не боишься боли, Уэнсдей? Ты жаждешь так отчаянно? Он вцепился в ее колени так крепко, что наутро наверняка останутся синяки. Острые ногти все еще грозились проколоть ей суставы. — Тебе повезло, Уэнсдей, — глаза у него были жёлтые. Как полная луна, как безумие, как золотые монеты, которыми придется расплатиться с Хароном за переправу. — Я буду рад причинять боль… тебе. Это правда больно. Очень. И к тому же эта боль совершенно новая. Не дыба, не электрический стул, не нож в грудь. Даже не испанский осел, на котором ей случалось часами засиживаться в детстве. И, смакуя ранее незнакомое ощущение, она не сразу поняла, что он тоже замер. — В чем дело? — Ты… — его лицо, обычно такое живое, словно не знало, что выразить сейчас. На лбу морщины, зубы стиснуты, а вот глаза — глаза широко распахнуты. Странная смесь боли и удивления. — Боже, какая ты… узкая. И сухая. О черт, подожди, я… Ему тоже больно. Это неожиданно, но справедливо, в какой-то степени. — А ты ждал, что со мной будет легко? Сквозь шипение он все-таки ухмыляется: — Я бы не посмел. Дело идёт медленее. Он уже не пытается проткнуть ее насквозь, как раскаленным вертелом, но давит медленно и настойчиво, отчего хочется выгнуться на лопатках и чаще дышать. Ее давно растрепавшиеся косы елозят по камню, как огромные чёрные змеи, мелкий мусор мешается под спиной, часть уже подсохших ран снова начинает кровить. И почему-то все эти мелочи ненадолго становятся так же важны, как и чувство вторжения где-то внутри. А потом, почти несколько столетий спустя, Тайлер начинает тянуться назад, и все опять возвращается к одной конкретной точке в пространстве. Это уже не так больно, и оттого ей немного обидно. Но новое ощущение, которое постепенно вытесняет боль… не неприятное. Он словно царапает что-то внутри ее, и чем дальше, тем сильнее ей хочется, чтобы он прошёлся там снова. А потом Тайлер опускается к ее лицу, и целует ее, целует так рвано и голодно, словно хочет укусить или сожрать целиком. И она чувствует, чувствует-чувствует-чувствует, как связь крепнет, превращаясь уже не в дублёнубю кожу, а в сталь, в титан, в чёрную материю, крепкую, как сама реальность. А потом… потом все резко закончилось. Тайлер неловко выпустил ее ноги и тяжело опустил голову на грудь. Кожа была такой блестящей и влажной, словно он отстоял несколько часов в кузнице. Или в пыточной. И стоило бы, черт возьми, загнать его обратно! — Ты, — голос у него сел, дыхание совсем сбилось, и слова вырывались тяжело, как потоки пара из-под плотно приложенной крышки, — погоди. Ты не… Мгновение спустя он сообразил. То ли по выражение ее лица, то ли по связи, где зависло ее, тяжёлое как камень, ожидание. Ну же, сделай что-нибудь! Он рывком поднялся, точно учуявшая след гончая. Снова ухватил ее под коленями, развёл ноги так, что ступни в тяжелых ботинках чуть не съехали с гробницы. Ткнулся головой куда-то пониже лобка и… Милый Эдгар Алан! Это тоже было торопливо. Неумело. Отчасти неловко. Но с какими стараниями, будь он проклят! От такого хочется закрыть глаза, откинуть на спину и… — А. Аах. … задышать. Тяжело, по-звериному. Как после удачной охоты. — Уэнсдей! О черт. С трудом, точно едва проснувшись, она повернулась в сторону двери и увидела черно-белую статную женщину, подлетающую к ним. Этот вечер только начинается. За дверью мелькнула разноцветная голова Энид, тихонько лепечащей «мы пытались сказать…». — Мама? А мгновение спустя что-то огромное, тёмное и рычащие ворвалось в помещение через окно. Сначала ей показалось, что это обратившаяся Энид. Но эта фигура была крупнее, и куда более худощавой. А еще почти безволосой, словно… Женщина-хайд замерла посреди помещения и уставилась на них, растерянно моргая. А потом вдруг яростно заревела, замахнулась, словно желая стряхнуть их с саркрфага или дать пощёчину. — Франсуаза! — мать рванула наперерез. Тайлер, все еще неверно держась на стертых коленях, спешно развернулся, пытаясь скрыть ее у себя за спиной. Словно она позволит ему разбираться с этим самостоятельно! — Ты обещала! Названная Франсуазой всплеснула огромными руками, словно возмущаясь. А потом медленно выдохнула, поникла, и вдруг превратилась в худощавую, нервную, болезненного вида женщину. Очень знакомую болезненного вида женщину. — Мортиша, ты… Но ты видела?! — сложно сказать, зла она была или больше потрясена. Но обратилась, вероятно, только для того, чтоб иметь возможность высказать им в лицо свои возмущения. — Она затащила в постель моего сына! — Вашего сына? Ладно. Ладно, это не совсем то, чем она собиралась закончить сегодняшний вечер. Тайлер, уже подобравший с пола свой плащ и набросивший его ей на плечи, тоже потрясенно замер. — Мама?! Но… Он поражённо переводил взгляд то на нее, то на Мортишу, уже, видимо, махнув рукой на то, что он грязный и полуголый и вообще-то разыскивается по всему штату. — Я же помню твои… — Тайлер, о чем ты думал?! — голос у Франсуазы был слабый, но гнев придавал ей громкости и сил. — Как ты мог связаться с этой… — Держи себя в руках, будь добра! — ...с этой девочкой. Она же… вы же… о чем ты думал?! Я могла бы стать твоей хозяйкой. — Так может следовало сделать это шестнадцать лет назад? Или поручить это его отцу. Или вообще не заводить ребёнка, если ни один из вас не знает, как решать его проблемы и брать ответственность на себя. Зачем вообще заключать брак с человеком, которому не можешь доверить контроль над монстром внутри? Ненадолго они все так и замирают, точно балаганные артисты в какой-то дурацкой комедии положений. Она — на гробнице, Франсуаза спереди, Мортиша чуть сбоку, а Тайлер в центре этого матриархального треугольника, все еще пытавшийся натянуть плащ ей на плечи. Как будто нагота — это самое важное и непростое, что есть в этой ситуации. — Похоже, — мягко начинает Мортиша, — нам всем надо успокоится и поговорить. — Да. — Франсуаза пытается выровнять дыхание. Слов у нее гораздо меньше, чем эмоций, и, кажется, она мечется между желанием набросится на них и заплакать. — Нам… нам нам надо многое обсудить. — Пойдёмте, машина тут, на парковке. Только заберём Гомеза, они с Пагсли, кажется, должны быть здесь. — А папе обязательно… — Знать, что его дочь привязала к себе Хайда? Да, Уэнсдей, обязательно. — Привязала, боже… — С моего согласия. — Так о чем ты думал, когда соглашался? Тайлер подал ей руку, помогая спустится. Как мог бы подать супруг.