Ангел за спиной

В темноте — ей фигура соответствующая, темноволосая. В ней же — его имя. Юджи. На выдохе, почти оглушённое, из себя выдавленное. Как последнее, что способна она вымолвить. Дальше конец ведь. Пропасть пролеглась под пятками, из тьмы вымученная, от света себя саму изолирующая. И кто-то на скамье обрыва её подле уместился. Размытые, под толщей воды словно, очертания глазу не шибко уловимы. Насыщенности цвета лишены, от чёткости линии избавились. Избавлены. Итадори тянется вслепую, ничем неведомый, себя самого не контролирующий, и единственное, к чему положено ему прикоснуться, — слабые тумана облака и воды капли, с неба падающие, в воздухе разбивающиеся, ведь так оболочки его и не коснувшиеся. Когда вдруг почувствуешь, что нелегко, Юджи же оболочка, во сне этом себя подобие. Однако чувствует, нутром, что фигура, на скамье сидящая, в отличии от него самого настоящая. Но собственные ощущения едва распознаваемы, как и движения тела. Вот садится он. Вот глядит в пропасть. Фигура — мужская, кажется, уверенным быть не подвластно ему в этой разума ловушке — тоже. Смотрит. В пропасть, как на спасение. Пожалуйста, просто дыши. И спасение таковое — Итадори ужас. Бывает, что разум от нас далеко, Фигура ведь на свете всех дороже ему ощущается. Защищать её желание ощущается. Любить. Заботиться. В пропасть не позволить свалиться. Это — на инстинктов уровне, будь у человека таковые. Но человек ли сейчас он? Щурится, вглядывается, разглядеть желает. Нужно понять личность знакомой донельзя фигуры. Осознание близко слишком, но так безумно далеко. Водой оно пальцев меж растопыренных утекает. Но в сосуд ведь жидкость собрать можно. Был бы тут он. Однако сам он таковым был когда-то. Кулаки Юджи сжимает, пытаясь собрать. Всё: в чёткость фигуру, себя. Пусть и приоретитом первое выступает. Она — себя самого ему дороже. И почему знать не желание — необходимость, потребность. По капле пьём горечь души. Не может. Слишком неподвластно ему это. Всё: тело, разум, чувства. А осознание не твердеет, стекает, сейчас, однако, сквозь пальцы. Не между. Насквозь. Словно Итадори даже и не оболочка вовсе. Призрак. Себя самого коснуться возможным не предоставляется. Ведь грех смертный это — глядеть на оболочку, когда душа рядом страдает. Фигура — мученик. Пытка в размытости. Ад без грани. Когда вдруг почувствуешь — невмоготу Не это ли эгоизма проявление — не смотреть даже, как жизнь него подле погибает, ведь от смерти вида самому больно? Тому больнее. Тому хуже. И помочь единственным кажется, что Юджи более, чем способен сделать. Вот темнота, в облик человеческий заключенная, на ноги поднялась. Вот она спрыгнуть готовиться. — Вниз. Подняться и дальше идти Сознанием собственным не ведомый, ужас свой лишь узнающий, фигуры предплечье хочет остановить, схватить. С собой удержать. Как если бы эта темноты фигура — единственное, что жить позволяет, продолжительность её увеличивает. Смысл придаёт. Всему. Всему, что он когда-либо делал. Ты имя моё назови в пустоту, Сохранить. На орбите удержать. Хоть на чьей. Желательно, на своей. Но кто Юджи такой, фигуру чтобы возжелать? И оно — желание — примитивное. Простое в обычности своей, замысловатой. Слишком сложна эта простота. Очевидность аки, годами осознаёшь которую. Ведь в лёгкости невозможность и заключается. И оно — защитить. Себе сграбстать, боль забрать. Ведь, человеком будь он, фигуры муки и на нём бы отражались. Физически, ментально. Колоссальна разница между терминами. Коль страдания чужие облегчить таковое может, сомнений место занято будет. Я время облегчу пути. Ведь то, чем для Юджи обернётся это, неважно вовсе — ему самому же. Ибо свет пустить в темноту облика размытого того ценнее, чем здоровье солнца её потенциального. Само оно ему же не так ценно было, сравнивать если с состоянием чужим сравнивать. Чьим конкретно? Неважно. Но эта фигура — на первом месте. Приоритетнее. Бывает, порой не подняться с колен, Вновь эгоизм. Но каждый ведь человек эгоистичен. Но тут Итадори не человек — слишком заниженно и в то же время завышенно. Больно человечности в сущности, телом не обладающей, много. В том, кому самому плохо на сознания переферии в месте этом — над пропастью. Том, сознанием кто обладать не способен. Не здесь — не в безысходности иллюзии, не в ужаса отчаянии. Спрыгнула ли фигура — неизвестным ему остаётся, ведь проснулся резко он. Вскочил, ртом воздух ловит, аки спасение последнее. То самое, надежду на которое теплиться перестало. Себя ощупывает — настоящий, живой, не бестелесный. По началу напряжены плечи были. Сейчас противоположны они слову этому. Не виден спасательный свет. И рад Юджи, что не реальностью то являлось, ведь не спрыгнула по итогу фигура. И он уверен: жива она. Физически, по крайней мере. Этого пока что достаточно будет. Пока что. Задача ибо иная стоит пред ним: узнать, кто был это. Не прохожая случайная — точно. Не остальные. Одзава, Лоуренс... не то, всё не то. Слишком чужие они для титула возлюбленной его. Методом исключения пользоваться если, то один лишь Мегуми останется. И кажется, нечего бросить взамен, Логично в какой-то степени. Тот самый, что в комнате него подле. Спит. Не подозревает ничего — к лучшему оно. Не знает пусть о сне Юджи — сон тот, в котором душа родственная тебе снится. Слащаво звучит как, правда то, однако. И предпочёл бы он рассказать об этом, с Фушигуро ведь достаточно близки они, такое обговаривать чтобы. Ведь одному приснилось если, второму тоже. И вариантом наилучшим является сказать сразу, нежели на время неопределённое откладывать — не из того это разряда, что обсудить после можно. Но — утром. Пусть тот спит. По будильника зову действительно бы пошёл. Умылся, оделся, к Мегуми вошёл — просто. Но что-то останавливает. Страху нечто родное. Неуверенности родимое. И чувствует, чувствует, что не то сейчас время, войти туда чтобы. Ответа достойного нет. Но идёт. Через чувство ужасное, о том говорящее, что тому хуже. Вновь. Лучше ведь не становится уже в течении месяцев нескольких. Тот тухнул. Тихо, завораживающе — и душераздирающе. Смотреть бесконечно на три вещи можно: огонь, вода, Фушигуро. Тот самый, медленно чахнущий, боль собственную показывать не любящий, с кожей почти синевой отливающей, со скулами взор режущими. И Юджи, знает, помнит, глазами собственными видит всё, утечку жизни отчаянно остановить пытается. Молю я, пожалуйста, просто дыши Знает — началось наверняка задолго до смерти сестры его старшей. Сие событие усугубило лишь, смерть Годжо в гроб гвозди забила. Так, по крайней, Итадори думает — однако, этот даже факт ужасен. Всё ещё плохо. Вот он стучит в дверь. Вот не слышит ответа — тишина аки гробовая. Деталь, одна единственная, за которую хочется цепляться, — звук дыхания. Размеренное, ровное. Всё ведь хорошо, да? Вот, отклика не дождавшись, дверь почти робко отворяет да внутрь заглядывает. На полу у зеркала сидит Мегуми. Спокойный донельзя, слишком безразличный — к своему состоянию. Смотрит в лик свой смотрит с омерзением, ему же чужим ставший, взор режущий. У глаз из-за Сукуны шрамы, и трогает их он, расцарапать словно желает. И царапает, до крови, исключительно на этом занятии сосредоточенный и Юджи совершенно не замечающий. Пусть ты всему миру чужой То, что щебечет болезненно, неприятно. И попросту тревожно. Потому что ведь Мегуми это — весь из себя внимательный, с интуицией отличной. А уж Итадори присутствие и вовсе сразу улавливает, на орбите единой оказаться им стоит. Улавливал. Раньше. Сейчас, однако, даже память сногсшибательная в кратковременную обратилась. И больно это. Давит на совесть, что не спас — не сумел, но пытался. Я верю, у каждой Мои попытки были настолько тщетными, Фушигуро? Ты ведь встал тогда, помог победить Сукуну. Спасибо, что поднялся тогда. Но почему сейчас не сообщил, что снова ты на дне? Я бы помог! Правда, Фушигуро. Ты ведь мне дорог, мы же родственные души! Долго, на самом деле, об этом думать можно. Винить себя, что не заметил. Мегуми, что вновь сокрыл всё. Обстоятельства, сломившие его. И вот ближе Юджи подходит, рядом опускается и улыбается — так же, всегда как, всё словно нормально. Как тщетная попытка сгладить. Но он видит. Тихий в глазах крик, отсутствие искры в них же. И опять там — сожаление, что живёт он за счёт жизней чужой. Жизни Годжо. Ведь для Фушигуро не справедливо таковое. Умер тот, те чтобы жил. Заблудшей души И его самовлюблённым называть осмеливаются. Мерзость. Себя, однако, убить, тоже в возможности его не входит. Ведь тогда Сатору старания пусты были. Таковое ведь исходом наихудшим является — обесценивание смерти чужой, отданной во имя благо людей других. Мучительный замкнутый круг вышел, как ни погляди. Глаза души зеркало. И всё они отражают, скрыть не пытаются — бесполезно. Юджи знает, помнит, глазами собственными видит всё. И руки его от шрамов расцарапанных отводит, запястья тому на колени кладёт, лицо Мегуми к себе повернуть чтобы. Но не позволяет тот, отвращение к мягкости чувствует словно — так оно ведь. Не заслужил её Фушигуро. Не в том сюжете, где продолжает существовать он за счёт жертвы чужой. И страдать — тоже стыдно. Наверняка хотел Годжо счастья и ему тоже, жил тот чтобы припеваючи. Но не может, за пределами это возможностей его. И за это — стыд. За слабость собственную, за к себе ненависть испытываемую. Не должен Мегуми ломаться. Слишком уж большая роскошь для шамана — чувства с эмоциями себе позволить, жить себе разрешить, сердцу ломаться, а не людей лишь защищать. Но и нежность — в роскошь тоже входит. Ведь не достоин её он, сколько в обратном ни убеждай. Потому и оттолкнул, с холодом безжизненным глядя. «Нет», — почти читалось, слышалось, могли бы те мысли друг друга передавать. А Юджи его читает, на ладони его будто лежала каждая тайна сокровенная. — Да, Фушигуро, — шёпотом, мягко, — позволь себе чувствовать. Это нормально — ломаться, испытывать эмоции. Это не твоя вина, это всё Сукуна. Ненавидь его, не себя. Ты тут ни причём, — руку тянет вновь, челюсти линию ложится. — Позволять себе чужую мягкость — тоже нормально. Ты действительно этого стоишь, пожалуйста, поверь мне. Ладонь, однако, неохотно убирает после, чуть поднимается, аптечку достаёт. Опускаясь, с собой рядом ставит и маленькие от ногтей царапины обрабатывает, как только сопротивления отсутствие видит. Обнимает Юджи его после. Крепко, бережно — разрушить не желая, собрать воедино лишь желая. На плече своём дыхание его чувствует. Впервые прерывистое оно. И слабое, едва заметное, как напряжение Мегуми вниз падает. Несильно. Ещё слишком рано для перемен резких. Болит ещё сильно — вина на плечах ещё ощутимая, но чуть-чуть позволяет. Совсем немного этой мягкости этой, запрещённой ему. Плод запретный сладок слишком, не вкусить чтобы. С выдержкой всегда великолепно всё было. Но сейчас — позволил. Свой ангел стоит за спиной.