Путь домой

      Рон чувствует, как предрассветный туман неприятной прохладой оседает на его голых руках, когда он выходит в одной домашней футболке во двор. Футболка старая и дырявая, но что-то настолько простое и домашнее заставляет его убеждать себя, что все по-прежнему. Как будто ему все еще четырнадцать, это лето до Чемпионата Мира по квиддичу, и самая его большая проблема в жизни – это подспудный страх, что мама не отпустит его на Чемпионат, когда узнает о том, что в этом году он получил «Слабо» по Зельям.       Конечно, это не так. Все совсем не спокойно и не по-прежнему. Футболка эта, его любимая, присланная ему на день рождения Биллом, уже давно протерлась и износилась, хотя все еще не мала (потому что, черт возьми, Билл заказал ее в размере «Тролль», из-за чего даже Рон с его «почти двумя метрами» роста, все еще был для нее низковат и узок в плечах). Все говорило о течении времени: разросшиеся розовые кусты, бывшие попыткой мамы создать «приличный английский садик», которые теперь скорее походили на бескрайнее и наверняка живое розовое поле; облупившаяся краска на двери из кухни на задний двор, через которую он вышел, и трещины на ступеньках, сквозь которые прорастала какая-то трава, которую Рон не мог признать.       Но больше всего о времени говорила сгорбленная спина его лучшего друга, сидящего на стареньком заборчике и курящего.       Рон не знал, откуда Гарри взял эту привычку, и она ему не очень нравилась – потому что от запаха табака тянуло чем-то отчаянным и болезненным. Не то, чтобы он осуждал отчаянное и болезненное, но если они хотели хотя бы попытаться сделать вид, что они способны идти дальше, они должны были бы оставить такие явные признаки горя позади.       Это было через две недели после похорон Фреда и через неделю после того, как Гермиона отбыла в Австралию. Рон хорошо запоминал даты. Люди не давали его уму кредитов, но он действительно мог и следил за тем, что происходит вокруг него.       Спина Гарри за старой футболкой (боже, Рон бы не удивился, если бы это была одна из тех, которые Гарри привез из дома Дурслей еще на первом курсе), легко проглядывалась, каждый ее позвонок болезненно торчал от нежного завитка его растрепанных черных волос и исчезал за тканью. Рон мог почувствовать каждый этот позвонок, будто гладил по спине не старого друга, а фестрала – до того худым он был.       - Доброе утро, - неловко отозвался он, опираясь на забор рядом с рукой Гарри, где тот придерживал свое равновесие.  – Ты поспал сегодня?       Больше никаких «Хорошо спалось?» или «Что тебе снилось?» - эти банальные вопросы больше не подходили ситуации, и Рона это бесконечно расстраивало. Он бы отдал что угодно, чтобы снова будить Гарри от кошмаров посреди спальни для мальчиков Гриффиндора, серьезно. Даже если это было ужасно и всегда оставляло его желудок в отвратительном чувстве, по крайней мере, он знал, что Гарри жив. По-настоящему жив. Его глаза светились, как фары в машине, если бы те были зеленого цвета, его щеки краснели от смущения, когда он понимал, что происходит, и он мог очень уперто отпираться на тему того, чтобы поделиться деталями своего сна с Роном.       Сейчас Гарри совсем не был похож на себя самого. Что, наверное, было справедливо, учитывая, через что жизнь заставила его пройти, и Рон не хотел бы быть тем ублюдком, который преуменьшал силу чужого горя, но иногда ему хотелось схватить друга за плечи и потрясти его так, чтобы вытрясти из его дурной башки все идиотские, болезненные и самоуничижительные мысли, что роились там, как голодные стаи волков.       Вы могли сказать что угодно, но Рон действительно знал Гарри достаточно хорошо. Настолько, чтобы, видя его нахмуренные брови и то, с какой отчаянной упертостью тот сжимал окурок сигареты, знать ответ на свой вопрос.       Это значило «нет».       - Давай уже, говори, что у тебя на уме, приятель. Я вижу, что ты над чем-то сосредоточенно думаешь. Давай мы обсудим это, чтобы я смог доказать тебе, что это глупо и все станет по-прежнему.       Это был именно такой уровень взаимопонимания. Даже если Гарри никогда не был сильно сложной книгой для разгадывания, Рон думал, что только он обладает навыком настолько точно понимать, о чем тот думает, вне зависимости от того, хотел бы этого Поттер или нет.       И Гарри тоже был в курсе этого, и за последнее время настолько свыкся с этим, чтобы перестать сопротивляться.       - Я хочу переехать на Гриммо.       - Ни за что, - тут же срывается с губ Рона, еще естественнее, чем дыхание. – Ты же не думаешь всерьез, что я позволю тебе поселиться в этом каменном гробу?       - Я думаю перевезти туда Андромеду. Она совсем плоха и мне кажется, что близость к…семейному гнезду…могла бы вдохнуть в нее немного жизни.       Рон мог бы пошутить, что «никому не было бы весело в том месте» или «Тетя Энди все еще полна сил», что-то похожее, он на самом деле был довольно умел в том, чтобы говорить всякую неуместную чушь, но не нужно было иметь великий эмоциональный диапазон, чтобы знать, что это сейчас не сделает никого счастливым.       Но и принимать позицию Гарри было бы безумием. Никому не было бы хорошо в доме на Гриммо, даже Андромеде, которая, кажется, немного свихнулась от всего горя, что выпало на ее дом за это время. Она потеряла всех, кого любила, за какие-то несколько месяцев, и это было ужасно. Рон потерял только Фреда, и он не мог залечить этой дыры, которая образовалась в его груди.       Он не мог представить, что значило потерять любимого мужа, дочь и зятя за такой короткий промежуток времени. И сколько силы нужно было иметь, чтобы, несмотря на это, продолжать заботиться о крошке Тедди, который нуждался в надзоре и всей любви, которую он мог получить.       Запоздало его настиг стыд: ведь он мог бы взять на себя несколько забот о младшем Люпине, чтобы дать госпоже Тонкс время для того, чтобы обуздать свое горе, так, как она сама давала им время, не напоминая о Тедди им самим.       - Гарри, Гриммо – не место для детей. И я не говорю это потому, что в нем так много проклятых предметов, хотя, видит Мерлин, уже этого было бы достаточно. Это место не сделает счастливым никого, а только убьет вас всех втроем.       Потому что это особняк, в котором находится семейное древо Блэков, на котором все по-настоящему хорошие люди выжжены старой безумной каргой. Потому что именно там они видели Ремуса в последний раз. Потому что там был заперт Сириус до своего последнего боя, из которого он не вернулся. Потому что Гриммо было всем самым жутким, самым грязным и самым болезненным и поломанным, что было во всех них.       Даже Кричер больше не жил на Гриммо, а делил чердак над комнатой Рона с чертовым упырем. Даже кто-то такой безумный и старый, как домовой эльф Блэков, не собирался возвращаться в это место, что о чем-то да говорило.       - Если тебе так необходимо, чтобы тетя Энди была рядом, вы можете поселиться тут, в Норе, - говорит Рон мягко. – Я как раз раздумывал над идеей построить тут пятый этаж. У тебя могла бы быть твоя собственная комната в этом доме. Мы бы установили комнаты для Андромеды и Тедди. Все это можно сделать, не уезжая в тот проклятый дом.       - Рон, - отозвался Гарри, своим непривычно хриплым тоном (сигареты и почти постоянное молчание сильно влияли на его тембр). – Вы и так делаете для меня слишком много…Я не могу просить принять еще больше людей…       - О, приятель, прекрати нести эту несусветную чушь, а то я разозлюсь. Ты – часть нашей семьи. Я бы дал тебе фамилию Уизли, если бы ты просто попросил, даже если ты решил, что не хочешь быть с Джинни. Ты имеешь право на это место также, как на него имею право я.       И Рон был искренним в этом – едва ли вообще его можно было заставить против его воли говорить какие-то ласковые слова, да и лесть у него получалась всегда так себе. Он всегда был только то, что он говорил, каким бы злым, ревнивым или жалким это ни было.       И, как и за плохие решения, о которых Рон винил себя до сих пор, он мог нести ответственность и за свою искренность и любовь к людям, которые значили в его жизни больше всего.       - Если бы тут была Гермиона, она бы явно справилась с объяснениями лучше меня, - рассмеялся он, взъерошивая волосы. – Но я говорю правду, чувак. Не смей думать, что ты какая-то обуза для нашей семьи. Я это серьезно про пятый этаж. Я спрашивал у отца, как работает такая магия, и, кажется, это не так уж сложно.       Гарри промолчал, что Рон занес в качестве своей победы в мысленные заметки – потому что, если он не сопротивлялся сразу, это значило, что он глубоко задумался, и что Рон смог убедить его упертую натуру если не в своей правоте, то, хотя бы немного, в своей искренности.       Но он знал, что этого не хватит. Никогда не хватало, не с Гарри Поттером. Тот был самым упертым человеком в жизни Рона, а у него было пятеро старших братьев и младшая сестра, которые никогда и ни в чем не были готовы ему уступить.       Поэтому нужно было искать компромиссы и идти на уступки, и Рон всегда знал, что он – тот, кто должен делать этот первый шаг.       - Но если уж возвращаться на Гриммо, - сказал он, отворачиваясь в сторону и смотря на опушку леса, - то хотя бы после того, как мы проведем там основательный ремонт. Даже если бы тебе хотелось запереться там как можно быстрее, это плохое место для того, чтобы растить в нем детей. И если уж тебе так хочется в эту дыру, то я, так уж и быть, помогу тебе с тем, чтобы привести ее в порядок.       Даже если он ненавидел эту идею. Даже если его тошнило от мысли, чтобы вернуться в это проклятое место – плечо отдавалось фантомной болью, стоило только подумать об этом.       Но если что Рон и знал, так это то, что он крупно задолжал Гарри. За все те разы, когда он просто принимал его обратно, когда Рон сам ни за что не принял бы себя обратно. За то, что тот все равно доверял ему свою спину, и за то, что он был рядом, когда все это странное и хаотичное происходило в жизни семьи Уизли.       И, ладно, он не мог лгать – он был готов на что угодно, когда видел тот самый взгляд Гарри. Его зеленые глаза в обрамлении пушистых, чертовски длинных ресниц, смотрели на него с недоверчивым удивлением.       Потому что Гарри никогда не ожидал, что кто-то может принять такое решение для него. Как будто даже эти семь лет рядом с Гермионой и Роном не убедили его, что кто-то может, ну, да, просто любить его и быть на его стороне. Рон не любил этот взгляд, но он был готов на компромиссы и тысячи жертв, чтобы смягчить его в один день.       Он надеялся, что когда-то Гарри посмотрит на него не с удивлением, смешанным со страхом, а с теплотой и уверенностью, как человек, готовый принимать чужую заботу о себе.       Гриммо? Ну и соплохвост с ним. Он справится.

***

      Ремонт шел с переменным успехом. Старые стены ужасно неохотно поддавались какой-либо попытке их отчистить, и Рон был в шаге от того, чтобы предложить снести здание под чистую и просто построить новый дом, который не был бы до самых корней таким прогнившим и мерзким. Стоило им разобраться с проклятиями в одной комнате, они находили вдвое больше в следующей, как будто вся мерзость всех поколений безумных Блэков мигрировала, чтобы попытаться откусить от них с Гарри хотя бы кусочек.       Так прошло лето и наступила осень. Они так и оставались там, каждый день проводя за изнуряющей работой, не решившись никуда поступать. Любое отделение обучения и даже иностранные магические университеты держали для них двери открытыми, даже не требуя экзаменов, а Хогвартс раскрывал свои двери, на случай если бы они все-таки решили получить свои Ж.А.Б.А, но они не сделали ни того, ни другого.       В одно утро, когда очередная сипуха устроилась на новеньком окошке в комнате Гарри (Рон устроил бурную деятельность, и все Уизли помогали с построением пятого этажа, который сделал Нору еще более непропорциональной и хаотичной, но зато там было три новеньких комнаты, даже если детская была крошечной, и даже появился небольшой чулан – для Кричера), Рон из раздражения отправил очередное письмо в волшебный шредер, которым они обзавелись, поняв, что никакие чары приватности не способны остановить некоторых отправителей.       - К черту! – сказал он, с особым удовольствием руками разрывая письмо, которое было адресовано ему. – Может нам стоит дать интервью в «Пророке» о том, что мы не собираемся на учебу? Как можно быть настолько твердолобыми?       И, хотя Гарри, конечно, был против этой идеи, Рон в итоге взял и связался с «Пророком», из-за чего еще две недели они не покидали первой полосы газеты. Но, если ты на нее не подписан, то тебе плевать, и потому Рону было плевать – он был занят тем, чтобы помочь всем свыкнуться с новыми реалиями жизни.       Андромеда смотрелась призраком в их ярком и нелепом доме, но, по сути, ничем не отличалась от мамы. Женщины часто сидели в гостиной, держась за руки, и о чем-то тихонько переговаривались, и Рон был даже рад этому – потому что со второго мая ни одна из них толком не разговаривала.       Отец занимался хозяйством, взяв отпуск, впервые с третьего курса. Кингсли пообещал возместить ему все дни, так что у отца было еще время, чтобы позаботиться о них. Дом никогда не был пустым, и Рон был одним из первых, кто позаботился об этом – если они с Гарри отбывали, он убеждался, что в Норе оставался кто-то, кто мог проследить за Тедди и двумя горюющими женщинами. Когда они возвращались, за заботу о них брался уже он. По сравнению со всем этим забота о Тедди была лишь легкой забавой. Ему было всего пять месяцев, и он был очаровательным – настолько, что никто не мог устоять перед ним. Даже бабушки Энди и Молли расцветали, когда он протягивал к ним свои крошечные ручонки.       Рон даже обнаружил Гарри, крепко спящим рядом с колыбелью, и он не посмел нарушать это единение. Тедди крепко сжимал палец Гарри в своей руке и это значило больше, чем больная спина наутро. Это значило мир, в самом деле значило.       Для всех в доме Тедди стал солнцем, которое освещало каждую секунду их существования, и хотя это солнце нисколько не сглаживало шрамов, которые остались на всех них, по крайней мере, оно грело. И этого было уже много.       Именно в эту пору Рон и Гарри начали разговаривать – по-настоящему беседовать, а не просто перебрасываться почти бессмысленными дежурными фразами. Заклинания, которые нужно было использовать для отчистки дома, были натренированы ими до автоматизма, так что они умудрялись колдовать них, не произнося слов и не концентрируясь целиком на работе.       «Возможно, в жизни выжившего и было что-то хорошее», невесело думал Рон каждый раз, отмечая, с какой легкостью ему давались даже непростые заклинания для разрушения особенно мерзких проклятий.       - И тогда мы с Джинни решили, что каждый нас пережил достаточно боли, чтобы быть способными продолжать отношения. Возможно, когда-нибудь потом, когда станет легче, - сказал Гарри в один день, когда они перебирали книги в библиотеке (библиотека была самым сложным делом, и они сидели в ней третью неделю, сортируя все эти бесконечные тома, что в ней были). – Ей нужно время, чтобы пережить свои травмы, а я не чувствую, что мне это нужно. Гермиона сказала тебе что-то похожее, когда отказалась от сопровождения в Австралию?       - Ты спрашиваешь, отшила ли меня Гермиона? – с легкой улыбкой спросил Рон, откидывая в стопку к «сдать в Отдел Тайн и забыть на веки вечные» очередной, наверняка супер дорогой и редкий том о Темной Магии.       Не то, чтобы она пугала его, вовсе нет – скорее, ему казалось, что ничего нового она ему уже не расскажет. Когда ты встречаешься с крестражами и Дарами Смерти воочию, другая магия уже не кажется тебе такой удивительной и пугающей, и Рон не чувствовал, что они все потеряют какое-то необходимое знание, если отдадут эту книгу туда, где ей найдут применение.       У Гарри хватило стыда смутиться, что невероятно порадовало Рона, потому что это было что-то новенькое по сравнению с обычным равнодушием, которое тот проявлял ко всему, что его окружало.       - Ну, вообще-то, все было немного не так, - признался рыжий, неловко почесывая щеку и с раздражением шипя «Имобилус», чтобы обезвредить пикси, которые возились в старой шторе. – Да, Гермиона не приняла моего предложения поехать с ней в Австралию. Она сказала, что это проблема, с которой она должна справиться сама, если она хочет почувствовать себя снова «целой».       - Мне она сказала тоже самое, - задумчиво кивнул Гарри, не глядя сжигая стопку пергамента, найденную им в одном из ящиков секретера. – Иногда я думаю, как выглядели бы мы все, если бы просто все вместе уехали на другой конец света, а не остались здесь?       - Это была бы уже совершенно другая история. Возможно, я отрастил бы волосы, как Билл?       - Ни за что, - с тихим фырканьем отозвался Поттер. – Ты будешь выглядеть ужасно с длинными волосами.       - О, спасибо тебе за постоянную поддержку, мой лучший друг, - закатив глаза, отозвался Рон.       Разговор шел так легко, что он почти позволил себе соскочить с неудобной и болезненной темы. Сейчас это было так просто, потому что они смеялись и фокус разговора уже сместился. Ему ничего не стоило продолжить дразниться, спросить что-нибудь дурацкое и позволить этому навсегда быть погребенным в его душе и только там, но.       Всегда эти раздражающие «но». И Рон обещал себе быть предельно откровенным с Гарри – потому что все эти годы он позволял недосказанности и обидам занимать пространство между ними, превращая его в оружие, которое не могло никого спасти, а только ранило.       - Ну, и, я не нашел момента лучше, чтобы попросить ее расстаться, - признался он неловко, смотря на свои пальцы. – Не подумай, я люблю Гермиону, она самая близкая девушка, которую я знаю, я бы сказал, что за годы в Хогвартсе она стала мне ближе, чем Джинни. Но, когда мы поцеловались в Тайной Комнате – это было мгновение странного ужаса. Я боялся, что если я не сделаю этого сейчас, то никогда не успею показать ей, что правда люблю ее.       - Я понимаю, - отозвался Гарри тихо. – Если ты не хочешь, ты можешь не говорить, Рон. Это не так важно…       - Нет, - отрезал Уизли. – Это действительно важно. Потому что ты рассказал мне правду о вас с Джинни, и заслуживаешь правды в ответ. Правда в том, что за те полмесяца, что Гермиона была здесь, что мы были вместе, пока происходило все…что было после Победы, я понял, что я люблю ее, но она не нравится мне в том самом романтическом смысле. Я, определенно, был в нее влюблен, и я не знаю, когда это изменилось, но это изменилось. Я думаю, что ранил ее этим.       - Я думаю, что Гермиона понимает, - сказал Гарри мягко, и это было непривычно, сколько спокойствия было в его голосе. – Ты был в стрессе, и естественно, что любые другие чувства отошли на второй план. Возможно, это было правильное решение для вас обоих, как и у нас с Джинни.       - Должно быть, - горько отозвался Рон, смотря на старый фолиант в своих руках. -т Наверное, так оно и есть.       Честно говоря, он не верил в это.

***

      - Тедди! – прокричал Рон, подбрасывая мальчика на руках под его счастливый визг. – Ты, мелкий проказник, кому было сказано, что на стенах рисовать нельзя? Я знаю, что ремонт в Норе оставляет желать лучшего, но это не значит, что можно заниматься вандализмом.       - Прекрати отчитывать его словами, которых он все равно не поймет.       - Ничего-ничего, подожди пару годков, и он станет самым умным детсадовцем во всей магической Британии, правда, малыш? А теперь давай пойдем поцелуем Гарри.       - Мама! Ри! – с энтузиазмом отозвался Тедди практически выпрыгивая из рук Рона в руки Гарри.       Да. Это была определенная проблема, но никто в Норе не пытался разобраться с этим.       Было вообще много вещей, которые они всей семьей беспечно игнорировали. Поседевшая до бела Андромеда. Молли, которая никогда не стала такой же живой и хозяйственной как прежде. То, что даже два года спустя все они продолжали жить под одной крышей как большая и странная семья. Хотя, с «большой» это Рон, наверное, загнул - большая часть комнат пустовала, с тех пор как все дети Уизли, кроме Рона, съехали из Норы в поисках своего собственного места. В итоге жилым оставался только первый этаж, где были все комнаты общего пользования и спальня родителей, и самые верхние этажи, где жили Рон, Гарри, Энди и Тедди.       Артур снова вернулся в Министерство, Молли и Энди разделили обязанности по уходу за домом, хотя все еще порой впадали в печальные состояния, в которые они могли не заботиться ни о чем в доме, и даже о самих себе. Гарри и Рон были там, чтобы помогать. Даже если порой это было сложно, даже если порой они скандалили, били посуду и плакали все вчетвером, сидя на полу кухни, так или иначе, ни шатко, ни валко, они выбирались из этого.       Тедди рос, а вместе с ним рос и мир для всех остальных Уизли. Он озорничал во дворе, гоняясь за курицами, грыз свои мелки и наслаждался детской жизнью, в которой никогда не было опасностей, с которыми ребенок его возраста не должен был сталкиваться – и, пускай, гномы пугали его до икоты, они не были самым плохим вариантом до знакомства с порой вредным миром.       Больше всего Тедди, что неудивительно, был привязан к ним с Гарри. С тех пор, как они повадились носить его в слинге на Гриммо, продолжая делать там ремонт (в доме тогда стояла особенно тяжелая атмосфера), Тедди просто не мог отказать себе в удовольствии спать, уткнувшись в живот или грудь по крайней мере одному из них. В самые капризные свои дни ему нужны были оба, и комната Рона превратилась в одну сплошную гигантскую кровать, на которой, при большом желании, поместились бы еще и Молли с Энди. Где-то тогда Рон заполучил свой почетный титул «мамы» - Гарри плакал всю ночь в грудь Рона, пока тот пытался заботиться и о нем, и о маленьком мальчике. Было что-то нежное и отчаянное в этом «мама?», которое Тедди выдал, не совсем уверенный в происходящем, и в том, как хрипло Гарри отозвался «да, малыш, это мама».       Он давно бросил курить и больше не прикасался к своим сигаретам, что было хорошим делом. Если и могло что-то действительно радовать Рона Уизли, так это было, несомненно, одной из таких вещей.       - Я все еще немного обижен, что это Рон «мама», хотя это я отрастил волосы, - отозвался Гарри, и Тедди тут же насупился.       - Мама! – сказал он, тыкая пальцем в Рона. – Мама! Ри!       Волосы его при этом быстро сменили цвет с его излюбленного иссиня-черного на рыжий.       - Я шучу, Тедс, - тут же рассмеялся Поттер, нежно ероша волосы мальчика. – Конечно Рон мама. Он приносит в дом мир, разве может он быть кем-то, кроме мамы?       Малыш важно и согласно покивал, довольный тем, что его понимают.       - Как старый-добрый Хог? – пошутил Рон, приветственно обнимая Гарри, и потянув его за собой на кухню.       - Стоит, - пожал плечами тот. – Хотя я опасаюсь, что это ненадолго. В будущем году в Хогвартс поступает старший из братьев Стивенсонов, а ты знаешь, какой они хаос.       - Ну может быть, по-отдельности, они не будут так разрушительны, - примирительно отозвался он. – Мам, Энди, Гарри вернулся! Ужин будет готов через десять минут. Женщины, до того мирно вязавшие на диванах в гостиной, вскинули головы и улыбнулись, перекинувшись парочкой загадочных взглядов, прежде чем подняться и исчезнуть в комнате Молли.       - Чего это они? – непонимающе отозвался Гарри.       - Секретничают, - пожал плечами Рон. – Последние несколько дней так. Так что там Стивенсон?..       Жизнь находила свою колею, потому что она всегда обращалась к рутине, как бы больно ни было. Гарри закончил Хогвартс и решил остаться там в качестве учителя, однако вскоре начал совмещать уроки в Хогвартсе с занятиями в первой построенной в магической Британии младшей школы для волшебников. В отличие от Хогвартса она не была пансионатом, и туда отправляли многих маленьких ведьм и колдунов, в особенности тех, которые жили в семьях магглов. В ней уделяли одинаковое внимание как магическому, так и маггловскому начальному образованию, поэтому родители могли не беспокоится о том, что дети упустят что-то.       Создание аналога учетной книги Хогвартса стоило многих часов без сна Рону, Гарри и Джорджу, который всерьез увлекся экспериментами в древней магии, однако в конечном итоге им это удалось. Школа работала уже несколько лет и готовилась выпустить первых учеников в Хогвартс.       Рон, после некоторого колебания, стал работать с Джорджем в его магазине. И, хотя он никогда не мог составить пару старшему брату в экспериментах, потому что не мог думать также молниеносно, как Джордж, они хорошо работали вместе. Наняли нескольких человек, чтобы у Рона была возможность иметь свободный график и ухаживать за домом, если в этом была необходимость (необходимость была каждую весну, и май все еще был тяжелым месяцем для всех).       Джинни начала свою головокружительную карьеру в квиддиче, Перси продолжал работать в Министерстве, вместе с отцом, и они делали какие-то хорошие вещи, в которых ни Гарри, ни Рон толком ничего не понимали. Билл и Флер собирались поприветствовать своего первенца, а Гермиона удивила всех, так и не вернувшись в Британию.       Теперь она была менеджером Болгарской сборной по квиддичу, и Гарри с Роном все еще порой поддразнивали ее об этом в письмах, напоминая, как много она жаловалась на счет квиддича в их школьные годы, чтобы стать главной помощницей в клубе мужа.       Конечно, они знали, что работа менеджером была лишь прикрытием для миссис Крам, работающей в болгарском Отделе Тайн, но это не мешало им шутить. Вся эта жизнь была совсем не тем, что они предполагали, и совсем не тем, чего для них хотели другие, но Рон не испытывал за это никакого стыда.       - Руки от картошки! – ловко поймав маленькую ладошку Тедди, занесенную над большой тарелкой пюре, рассмеялся он. – В своей тарелке можешь ковыряться пальчиками, хотя я предпочел бы, чтобы ты ел со столовыми приборами.       - У! Ия-ха-ха!       - Нет, Тедди, дорогой, даже пираты едят ложкой, я могу тебе это гарантировать, - щелкнув мальчика по носу, отозвался он. – Но, если тебе так больше нравится, ты можешь так делать, дома. Но не надейся, что это избавит тебя от тренировок моторики для рук позднее.       Да, Рон так и не стал никем. В детстве его очень страшила идея этого: не выделиться, как остальные его братья и сестры, не проявить себя по-особенному, не сохранить своего имени в истории. Зеркало Еиналеж показало ему его самое страстное желание: переплюнуть всех их, стать большим, лучшим, сильнейшим.       Но, оказалось, что иногда сила не в том, чтобы иметь головокружительную карьеру или дать своему имени сиять на позолоченных табличках (хотя, врать не стоило, Рон знал о парочке золотых табличек в его честь). Иногда, чтобы быть лучшим, не было необходимо делать что-то экстраординарное.       Можно было построить новый этаж к дому, сделав его еще более смешным на вид, чтобы в нем могла разместиться с удобством вся семья.       Можно было починить кошмарный особняк, полный проклятий, и никогда в него не переехать, потому что ты нашел уют там, где он все это время и был.       Можно было заботиться о тех, кто приходил в дом и о тех, кто всегда в нем оставался, и быть счастливым от того, что все могли найти в нем примирение и покой.       Иногда это просто значило быть мамой.