blossoming alone over you

Итак, мой юный друг, метки родственной души или соулмейт-знаки начинают появляться, когда младшему из вашей пары исполнится десять лет. С этого момента, если ты поцарапаешься, у твоей половинки останется точно такой же след. И наоборот, если твоя половинка случайно поранится, царапинка появится у тебя. Только в отличие от твоих обычных порезов, такая ранка будет чуть-чуть светиться розовым — до тех пор, пока не заживёт у второй половинки. Чем ближе вы друг к другу, тем сильнее светятся ваши общие Знаки. А когда вы, наконец, встретитесь, узнаете друг друга и сможете взяться за руки, свечение станет очень мягким, почти незаметным, и так и останется. Джим дочитывает глупую брошюрку «Всё, что нужно знать о метках родственной души» и хмурится. Понятно, зачем мама подсунула эту ерунду — на днях ему исполнилось десять, и если соулмейт не младше, знаки уже должны начать проявляться. Кстати, да — день рождения праздновали буквально неделю назад, и кое-что он уже заметил: царапину на предплечье, которая действительно словно бы чуть-чуть-чуть светится, но только в полной темноте. Мама обнаружилась на кухне, готовила ужин. Когда Джим вошёл, она оглянулась и улыбнулась: — Привет, дорогой. Нашёл что-нибудь интересное? — Да, — Джим кивнул, — только в книжке неправильно написано, — всё ещё хмурясь, поделился он. Отложив нож, которым нарезала морковь, Вайнона обошла кухонный стол и опустилась на колено перед сыном: — Мне казалось, они всё очень подробно описали. Тебя беспокоит, что ты пока не получал знаков? Ты же помнишь, что твоя половинка может быть младше или просто чуть-чуть аккуратней, чем, например, кое-кто, — поддразнив, она улыбнулась. — Нет, — помотал головой Джим, — нет, один… одна у меня уже есть, — он закатал рукав рубашки, чтобы продемонстрировать царапину. Брови Вайноны непроизвольно взлетели вверх. — Вот. Видишь, неправильно написали, — подтвердил Джим. — Там сказано, что метки светятся розовым. А у меня зелёная.

—

Для подавляющего большинства людей метки родственной души представляют собой нечто особенное — невероятно важное и драгоценное. В принципе, объяснимо. Люди, в подавляющем большинстве, не слишком логичны, зато очень любят строить воздушные замки и гоняться за химерами. Получить ощутимое доказательство существования идеальной пары — что может быть чудеснее? О метках родственных душ пишут книги и снимают фильмы, комедийные и драматические сериалы, их исследуют, о них говорят постоянно — в реальной жизни и с экранов головизоров, в ток-шоу и на лекциях во всевозможных учебных заведениях. Тема всегда животрепещущая и концептуальная, а главное — неизменная, как смерть, гравитация или восход солнца. Совсем юные детишки визжат от счастья, получив первый знак, а пожилые пары — давно обретшие друг друга родственные души — холят и лелеют одинаковые шрамы. Несмотря на тот факт, что метки вовсе не обязаны играть роль компаса, и никак не указывают на будущую половинку, все знают, что встреча неизбежна. Так или иначе, но родственные души тянутся друг к другу, отчаянно стремясь воссоединиться. Фантастика, романтика, мечты о грядущем счастье. И Джим всё это откровенно ненавидит. Разумеется, понимать, что где-то рядом есть идеальная пара — круто; должно вселять уверенность. Разумеется, ему тоже хочется вечной и обязательно взаимной любви. Но как хорошо было бы, светись его метки обычным розовым — как у всех вокруг. Увидев у Джима зелёные знаки, Вайнона настояла на визите к врачу. Семейный доктор тоже впечатлился, причём настолько, что отправил их к специалисту в Сидар-Рапидс, откуда пришлось отправиться уже в Чикаго, к крупному светилу — профессору, специализирующемуся на нестандартных случаях. В итоге куча медиков, всю жизнь посвятивших изучению меток, провели массу исследований, включавших бесконечные биопсии, слепящие лампы и микроскопы, однако ни один так и не дал толкового объяснения. О зелёных метках родственной души Джима писали статьи в научных журналах и публиковали фотографии, вот только ответов так и не получили. Никто и ничего не слышал о зелёном свечении. В общем, романтика — романтикой, и мифология — мифологией, но лично Джим понял, что ненавидит свои метки. Ни черта они не означают идеальную пару или половинку, или того, кто сможет любить его вечно — вся эта зелень просто доказывает, что Джим отличается от других. На него постоянно пялятся. В магазинах люди показывают пальцами на жуткие, чуть блестящие отметки на ногах. В школе — дети дразнят и издеваются, а учителя, упоминая о родственных душах, старательно отводят взгляды. Так что для Джима весь этот цирк вокруг меток родственной души — просто ещё один пинок от жизни. Способ напомнить, что он фрик и урод. Поэтому он перестаёт носить шорты и переходит на брюки и футболки с длинными рукавами. Заодно учится отвечать на неудобные вопросы так, чтобы переспрашивать не хотелось. И в конце концов, почти начинает забывать, что на самом деле могут означать знаки родственной души.

—

В глухой ночи Джим сидит у себя в комнате и пытается читать — вечно хмурый шестнадцатилетний подросток, у которого неспокойно на душе. Из одежды на нём только боксёры и старая майка, не скрывающая метки — в одиночестве, когда никто не пялится, их ещё как-то можно выносить. Теперь, по крайней мере, они появляются гораздо реже — раз в месяц, не чаще. Небольшие изумрудные следы, царапины, исчезающие к утру. Крошечные, мимолётные и редкие. Легче не обращать внимания. Однако Джим уже знает, что «легче» вовсе не означает «легко». С течением времени странные метки перестали возглавлять списки самых горячих тем для сплетен. Однако то, что люди понемногу устали пережёвывать одно и то же, не означает, что все забыли или хотя бы простили. Уже радость, что для перешёптываний по углам нашлись и другие темы. Верхнее освещение выключено; только уголок, где устроился Джим, купается в тёплом сиянии прикроватной лампы. Увлечённый историей, полностью погрузившийся в «Повесть о двух городах», он перестаёт воспринимать окружающий мир. Но вдруг отвлекается, не перевернув очередную страницу, и поднимает голову, сам ещё не понимая, в чём дело. Пугающе быстро, прямо на глазах, свет старой лампочки тускнеет, полностью теряясь в ярком зелёном свечении — таком мощном, что слова в книге невозможно различить. Встревожившись, Джим роняет книгу и выбегает в ванную, а оттуда в холл. В доме темно, но сияние меток озаряет спальню, а затем и коридор. Весь мир окрашивается зелёным. Джим видит длинную широкую отметину, неумолимо проявляющуюся, тянущуюся по внутренней стороне предплечья, и новый безобразный шрам, расплывающийся по другой руке возле локтя. Сквозь мелкие дыры на потрёпанной футболке проглядывает зелень, на груди, по плечам идут всё новые и новые метки, свет льётся яростными потоками. Он снова мчится в ванную, к зеркалу, и срывает с себя футболку. Всё тело покрыто полосами света; метки сияют, как звёзды, складываясь в безумные созвездия. Слева — через бок и живот, к шее и к лицу, расцветает целая галактика. Ребра, плечи, щека — всё горит зелёным. Ярче и сильнее, чем можно выдержать. Как слепящий свет фар в кромешной ночи, как маяк над чернильно-чёрной водой. Страх пускает ледяную волну по спине — Джим застывает в ужасе, не в состоянии представить, что происходит с его второй половинкой. Он всегда ненавидел свои метки, но сейчас не помнит, думает лишь о том, что их слишком много. Никто, ни один человек, не в состоянии выжить после такого. Перед глазами расплывается от слёз. Развернувшись, Джим бежит по коридору — в родительскую спальню, к маме. Её даже не приходится будить; внезапный яркий свет не нуждается в объяснениях. Джима трясёт от неудержимых рыданий. Окончательно проснувшись, Вайнона тихо ахает, разглядев всю мешанину сияющих зелёных клякс и полос. Не говоря ни слова, она протягивает руки, и Джим падает в мамины объятия. Он плачет навзрыд, уткнувшись лицом в плечо, не в состоянии выговорить ни слова. — Всё будет хорошо, Джим, — шепчет она, поглаживая по голове, ероша волосы на затылке. — Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Джим не верит. Он горько оплакивает потерю того, кого так и не встретил. Его трясёт, а густой зелёный свет сияет так ярко, что пробивается даже сквозь зажмуренные веки. Всю ночь Джим проводит в обнимку с мамой. Она утешает и укачивает, шепчет ничего не значащие ласковые слова. Они оба так и не могут заснуть до утра — из-за слишком сильного света.

—

В конце концов, следы той ночи полностью исчезли. И больше никогда не появлялись. Иногда Джима спрашивают о метках родственной души или про вторую половинку. Но он давно предпочитает носить плотные брюки и футболки с длинными рукавами, отвечать на бестактные вопросы шутками или даже колкостями, и не задумываться о том, что больше недоступно. Неважно, что для того, чтобы не задумываться, приходится прилагать массу усилий — игнорировать фильмы, книги, статьи, ток-шоу и возбуждённые шепотки одноклассников. Да, нелегко. И всё равно проще, чем забыть, что где-то и когда-то во Вселенной существовал тот, кто мог бы его полюбить.

—

Джиму двадцать один, и он наконец-то пришёл к выводу, что Звёздный флот уже достаточно долго его ждал. Запрокинув голову, он хохочет над очередным ехидным комментарием, отпущенным соседом по комнате в Академии, Леонардом МакКоем. Они отлично проводят время. Расслабленно развалившись на кровати, Джим полусидит-полулежит, с недопитым пивом в руке и забытым паддом на коленях. — Эй, только глянь, — то ли возмущается, то ли восхищается Боунс, вскинув руку. На подушечке среднего пальца тускло светится тонкая, бледно-розовая в резком свете общажных ламп, метка родственной души. — Похоже на порез от бумаги, — перестав смеяться, фыркает Джим. — И такое постоянно, — бурчит Боунс. — У меня все пальцы в этой фигне. — Похоже, твоя половинка — настоящий ботан, — улыбается Джим. — Порезы от чтения бумажных книг — с ума сойти. — Не дерзи, — хмурится Боунс. — Ты ничего не знаешь. — Ты тоже не знаешь! — Ну и что, — возражает Боунс. — Ты ведь не показываешь свои. Приходится отдуваться за двоих. Глаза Джима туманятся: — Ха. Ну да. Леонард видит, что что-то не так, но решает не комментировать. Каждый раз, когда разговор заходит о метках — точнее, о метках Джима — общительный, в общем-то, парень либо уходит от расспросов, либо меняет тему. Причём, настолько ловко, что Леонард заметил тенденцию, лишь прообщавшись довольно долгое время. Он пожимает плечами: — Ты всё прочёл к завтрашнему семинару? — Боже, нет, — страдальчески стонет Джим. — Но, да, я должен. Иначе доктор Сато снова меня разделает. В прошлый раз она на клочки разнесла мои методы. Леонард рассмеялся, и разговор потёк, как обычно. Хотя в глубине души не мог не задаться вопросом, почему Джим так отчаянно избегает самой обычной темы.

—

Дружески болтая, Ниота Ухура и Спок идут по коридору Академии на ланч. Точнее, болтает Ухура, а Спок изредка кивает и время от времени вставляет сухие комментарии. Они познакомились в Клубе ксенолингвистики. Помогло то, что оба свободно говорили по-вулкански; Ниота — поскольку гений лингвистики, а Спок — потому что родился на Вулкане. Пообщавшись, они обнаружили много общего: дополнительные факультативы, отношение к академическим занятиям и снисходительное высокомерие по отношению к большинству однокурсников. Чтобы вытащить Спока из вечной вулканской скорлупы, Ниоте пришлось приложить серьёзные усилия. Чему она теперь искренне радовалась, потому что обрела действительно близкого друга. Краем глаза она замечает, как брови Спока внезапно чуть сходятся к переносице — вулканский аналог недовольства. — Что случилось? — тревожится она, оборвав себя на середине фразы. Вместо ответа Спок предъявляет руку, повернув ладонью вниз, где на костяшках первых трёх пальцев светятся небольшие розовые метки. Больше всего напоминает ссадины, как от удара по чему-то твёрдому. Хмыкнув, Ниота пожимает плечами: — У тебя и раньше были такие. — Да, — Спок кивает, один раз. — Да, довольно часто. — Да ты постоянно в этих метках, — с облегчением поддразнивает она. — Знаешь, тебе идёт розовый — отлично сочетается с цветом лица. Ты почти как воплощение Рождества. В ответ Спок усиленно не вздыхает. К счастью, они добрались до кафетерия, так что можно отвлечься на выбор еды и столика. Они садятся, и Ниота возвращается к предыдущей теме, занимавшей её до того, как появилась очередная метка. Однако она снова вынуждена прерваться, потому что Спок опять не слушает. Застывает, держа перед собой прибор, и смотрит вниз, на большой палец, где из тонкого пореза медленно проступают капли тёмно-зелёной крови. — Как так вышло? — Ниота протягивает салфетки и смотрит, как Спок промокает ранку. — Нож соскользнул. Неудачно. — Да уж, неудачно, — хихикает она. — Вот уж не думала, что вулканцы такие неловкие. И получает забавно свирепый взгляд через стол.

—

На другом конце кампуса, в библиотеке Леонард вскидывается, когда Джим с грохотом роняет падд. Металлический корпус дребезжит о жёсткое покрытие — наверняка там что-нибудь повредилось. — Господи, Джим, мы в библиотеке. Соблюдай тишину, и не порти дорогую технику, — шёпотом ругается он, доставая падд из-под стола. — Да что с тобой такое? Выпрямившись, он протягивает гаджет Джиму, ожидая услышать что-то вроде «прости» и «ага, спасибо». И так и замирает с вытянутой рукой, потому что друг явно не в себе — широко раскрытыми сияющими глазами таращится на собственную руку, как на драгоценность. Или даже святыню какую-то. Проследив за взглядом Джима, Леонард тоже смотрит на его большой палец. Где слабо, но отчётливо узнаваемая, светится метка родственной души. Зелёным. — Джим? Твоя грёбаная метка зелёная, — шипит он. А затем вспоминает, как настойчиво Джим избегал любого упоминания о метках и половинках, и всё становится понятным. Не сразу, но Джим всё-таки отвечает. Хотя сначала расплывается в сумасшедшей улыбке. И выглядит так, словно вот-вот разрыдается. — Они вернулись, — еле слышно выдыхает он. — Метки здесь, с ними всё в порядке. Боунс растерянно качает головой: — Твои знаки родственной души зелёные? — снова спрашивает он. — В этом всё дело? Лучась счастьем, Джим поднимает глаза. Затем откидывается на спинку стула и трясётся от смеха: — Всё в порядке, — смеётся он; звонкий голос разносится в библиотечной тишине. — Моя половинка жива! Слышишь, Боунс — она не умерла! Утихомирить разошедшегося Джима Леонарду удаётся не раньше, чем появляется разъярённый библиотекарь. Разумеется, их тут же выдворяют, пообещав напоследок, что в следующий раз меньше, чем дисциплинарным взысканием, они не отделаются. Леонард одновременно и взбешён, и сбит с толку, а Джиму явно всё равно — хотя, нет, тот чуть ли не лопается от счастья. Подтащив друга к ближайшей скамейке, Леонард садится и тычет пальцем рядом с собой: — Паркуй свой зад. Немедленно. И рассказывай, что, чёрт возьми, с тобой творится! Всё ещё ухмыляясь, как безумный, Джим садится, где сказано. И руку так и держит на весу, глаз с неё не сводит: — Наверное, я должен объяснить, — бормочет он. Леонард заказывает глаза: — Да уж неплохо бы. — Хорошо, — Джим вздыхает, перестаёт улыбаться. — Ладно. В общем, мои метки родственной души светятся зелёным. Ну, ты сам видел. Никто не знает, почему, и я кучу врачей в детстве перебрал. Кстати, наверняка ты даже статьи сможешь найти. Но дело не в этом. Я тогда был подростком, и однажды ночью вдруг весь засиял зелёным. У меня метки были по всему телу, я вообще светился, как чёртов маяк. И я думал, что моя родственная душа умерла. — Ох, — только и может сказать Леонард. — Ну да. Это было на редкость хреново. А потом, всё это время — ни одной метки. Так что я был уверен, что её больше нет. Какое-то время они молчат — каждый думает о своём. Тишину нарушает Леонард: — До этого самого момента? — уточняет он. — Да. Именно! — кивает Джим, снова расплываясь в улыбке. — Это первый знак родственной души, который я получил с той ночи. — Неудивительно, что ты повёл себя, как псих, — сочувствует Леонард. Джим смеётся, чуть подталкивая локтем: — Я так долго думал, что потерял свою родственную душу ещё до того, как нашёл, — задумчиво говорит он. — Думал, что навсегда останусь в одиночестве. — Но теперь можно не бояться, — кивает Леонард, — потому что твоя половинка хоть где-то, да есть. — Именно, — ухмыляется Джим. Леонард неудержимо улыбается в ответ: — Отлично. Тогда пошли пожрём, а то я голодный, как зверь — готов идти искать лошадь. Хлопнув его по плечу, Джим встаёт первым. Пока они идут к кафетерию, Джим держит руку перед собой и с благоговением рассматривает собственный большой палец.

—

К облегчению и разочарованию Джима, следующие несколько семестров проходят без особых изменений, принеся лишь несколько знаков родственной души — вроде небольшой царапины у запястья, которая исчезает на следующий же день. На самом деле, неважно; главное, что Джим знает — его половинка жива, и уже где-то рядом, судя по интенсивности сияния. Ведь в день, когда первая метка появилась после долгого перерыва, то позже, той же ночью, когда он пытался заснуть, просвечивала даже сквозь одеяло. У Джима впечатляющая успеваемость, но оценки — далеко не всё, что его заботит. Ускоренникам остаётся всего несколько семестров учёбы, поэтому работы навалом. Чёртовы амбиции. Джим часто поминает их недобрым словом, когда злобно пытается выучить наизусть Устав — все параграфы — и таркезианскую географию со всеми её особенностями. Друзья и однокурсники заняты примерно тем же; именно так Хикару Сулу удаётся заполучить Джима в команду для сдачи симуляции «Бесстрашный». Там три штуки эпизодов, которые должен пройти каждый кадет с командного факультета. Джим сам буквально на днях разделался с последним. — Напомни, а кто там ещё в команде? — интересуется он, бодрой рысцой следуя за Боунсом, пытаясь на ходу застегнуть кадетскую форменку. Тот закатывает глаза: — Павел, конечно, потом Ниота, Скотти, Гейла и ещё пара приятелей, — бурчит он. — Обычная компашка. Давай, шевелись; ты же знаешь, что нужно успеть пораньше. Когда они добираются до места, остальные, конечно, уже там. На площадку удаётся проскользнуть буквально в последнюю минуту. Джим едва успевает поздороваться с каждым и извиниться за задержку, как все расходятся по отведённым ролями местам. Симуляция отрегулирована так, что Джим должен сесть за штурвал. Помощником назначена Гейла — она устраивается слева. Сулу занимает капитанское кресло. Остальные разбредаются кто куда, и на противоположной стороне голографического мостика Джим замечает незнакомую, чёрную, как смоль, шапку волос. — А кто за научной станцией? — наклонившись к Гейле, шёпотом спрашивает он. Сулу инструктирует наставник, и им не стоит мешать. — Это Спок, — шепчет в ответ Гейла, и улыбается. — Он вулканец. Других объяснений, в общем, и не нужно: несколько лет назад, когда Джим ещё только поступил в Академию, ходили слухи, что в Звёздный флот хочет записаться вулканец. И не какой-то, а сын Вулканского посла на Земле, жена которого — стопроцентный человек, уроженка Земли. У Джима сложилось впечатление, что новость скандальная, раз уж сплетни продолжались месяцами. Лично его всё это мало интересовало, и как только слухи унялись, о вулканце он вообще перестал вспоминать. — А здесь он что делает? — интересуется Джим. Гейла хихикает: — Любимый дружок-ботаник нашей Ниоты. Она сбегает к нему, когда мы все окончательно её достаём. — А почему она раньше о нём не говорила? — шепчет Джим. — Потому что ушло несколько лет, чтобы подружиться. Долгосрочный проект, понимаешь? Фыркнув, Джим отворачивается к экрану. Очень скоро свет гаснет, возвещая о начале симуляции. Оживают обзорные экраны, и Джим начинает получать удовольствие, изображая пилота космического корабля, нащупывая свой ритм и вливаясь в общий командный. — Капитан, входящее сообщение, — докладывает Ухура от своей консоли. — Давайте послушаем, — разрешает Сулу из капитанского кресла. Ухура начинает читать, и симулированный мостик кренится, изображая пропущенный удар по кораблю. Джим вылетает со своего места и скользит по палубе, любуясь тут же включившимися перемигивающимися лампочками тревоги. Рядом сквозь зубы тихо ругается Боунс — Джиму едва удаётся сдержать рвущийся хохот. Он вскакивает и возвращается в кресло пилота, прямо на ходу начиная громко диктовать данные со своей консоли. Изобразив волнение, Сулу отдаёт приказ Чехову. Некоторое время цирк продолжается в том же духе. Джим часто различает голос Гейлы, реплики Боунса, выданные с характерной южной тягучестью, и сильный русский акцент Чехова. Периодически Сулу получает доклады глубоким ровным баритоном — Джим догадывается, что скорее всего, это и есть тот самый вулканец — Спок, если он правильно запомнил имя. Гораздо позже, уже после имитации столкновения сразу с несколькими вражескими кораблями и развернувшегося следом сражения, Джим лежит на симулированной палубе и притворяется погибшим. Консоль, за которой он работал, «перезагрузилась» после десятка-другого ответных выстрелов, и Джим драматично рухнул, не забыв схватиться за грудь. Следом взорвалась вся его станция, устроив довольно впечатляющее пиротехническое шоу, и Джим, не удержавшись, открывает один глаз, чтобы насладиться визуальными эффектами. Оттуда, где он разлёгся, хорошо видно Ухуру, всё ещё не прибитую сценарием — склонившуюся над консолью и передающую Сулу сообщения. Гейле повезло меньше — она хоть и отвернулась, но сидя на стуле, далеко не уползёшь, поэтому сдерживаться, чтобы не ржать, ей приходится серьёзнее. Особенно, когда они с Джимом встречаются взглядами, заслышав очередной удивлённый возглас Чехова. Чуть дальше, на противоположной стороне симулированного мостика, кто-то довольно находчиво свернулся на палубе калачиком — очередной «погибший» член экипажа. Сообразив, что это Спок, Джим чуть не портит всё веселье. По какой-то причине вид вулканца, предположительно вечно хладнокровного стоика, потворствующего кучке нелогичных людей (и одной орионке) в их играх в войнушку, вызывает безудержное желание расхохотаться вслух. Наконец дым рассеивается, и над мостиком включается настоящее освещение — свидетельство окончания симуляции. Несмотря на жертвы среди командного состава, Сулу явно прошёл испытание — «Бесстрашный» более-менее цел, и основной экипаж практически не пострадал. Точную оценку в баллах объявят позже, но сейчас Сулу поднимается из капитанского кресла с довольной улыбкой. — О! — стонет Гейла, нарочито-трагично схватившись за голову. — Где я? Кто здесь? Рассмеявшись, Джим перекатывается на спину и быстро поднимается, чтобы в шутку похлопать её по плечу. Ближе к выходу Боунс расправляет плечи, хрустя спиной на всю площадку, пока Ухура поправляет хвост и разглаживает складки на форме, перебрасываясь шутками со Скотти, которому тоже удалось «выжить». Их выпроваживают из голографического отдела, и они всей толпой вываливаются на свежий воздух, подшучивая над Сулу и его явным восторгом от успешно пройденного задания. — Думаю, за это стоит выпить, — предлагает Боунс и обнимает Джима за плечи. С другой стороны подходит Ухура: — Да, надо отпраздновать, — соглашается она. Сулу притворяется на миг задумавшимся, а затем одаривает всех широченной улыбкой. Невозможно не улыбнуться в ответ. Краем глаза Джим сечёт, как Спок подходит и склоняется к Ухуре: — Я не иду праздновать, буду у себя в комнате, — очень тихо, чтобы слышала только она, сообщает Спок. Ну уж нет. Не успев толком подумать, Джим разворачивается к сладкой парочке: — Брось! Давай, пошли с нами, — настойчиво просит он, обращаясь к Споку. — Ты тоже отлично справился, так что просто обязан отметить вместе со всеми! На самом деле, Джим понятия не имеет, что побудило его заговорить — может, то, что Спок изображал опоссума* когда лежал там со всеми остальными, а может, просто всеобщее воодушевление не обошло стороной. Ну, или — ладно — может, тот факт, что за буквально несколько минут с окончания симуляции, Джим успел понять, что вулканец кажется ему классным. Удивлённо вскинув брови, Ухура поворачивается к Споку и тоже смотрит так, словно ждёт ответа. Спок открывает рот, закрывает — всё ещё глядя на Джима — а затем снова пробует заговорить. Ещё через пару секунд ему, наконец, удаётся: — Я… ну… вулканский метаболизм перерабатывает алкоголь иначе, чем терранский. Мы не пьянеем, как это свойственно людям, — очень негромко, но на удивление ровно и размеренно, отвечает он. Джим чувствует, как по лицу неудержимо расползается улыбка: — Ну, тогда мы можем попробовать найти что-нибудь, что сработает, — пожимает он плечами. Видимо, Спок ожидал не такого ответа, потому что приподнимает бровь. Он снова молчит ещё пару секунд — Джим чувствует себя необъяснимо скованным, пойманным, пригвождённым к месту, пока в карих вулканских глазах не проскальзывает нечто, похожее на мягкое тепло. — Я готов поучаствовать в предложенном эксперименте, — голос снова ровный, но Джиму слышатся нотки юмора. — Во имя научных изысканий. Джим ухмыляется ещё шире: — Разумеется. Исключительно во имя науки, — всё ещё смеясь, он поворачивается к остальным — он и не заметил, что все тоже остановились, пока он уговаривал Спока — и первым идёт дальше. Все следуют за ним, разговоры возобновляются. И всё же, даже когда Джим ввязался в яростный спор со Скотти по поводу новой теории нового варпа, а Ухура завелась, пересказывая Споку свежие новости из кадетского быта, они всё равно продолжали идти бок о бок. Пусть и не касаясь друг друга, но не выпуская из вида и не отходя дальше, чем на расстояние вытянутой руки.

—

Спок слегка удивлён — они действительно хорошо проводят время, и даже действительно пытаются найти что-нибудь, чем можно его напоить. Правда, с очень переменным успехом, а в итоге почти никаким. Кажется, эти люди вовсе не собираются «веселиться», в привычном понимании Спока кадетских развлечений. Вместо того, чтобы творить всевозможные безобразия, их компания заняла столик в умеренно востребованном баре на окраине Сан-Франциско, и теперь радуется жизни, потягивая кто пиво, кто коктейли. Кто-то заказывает картошку фри, и Споку, чтобы отказаться, достаточно просто объяснить, что он уже пробовал блюдо раньше, и ему не понравилось.

—

Вокруг оживлённо общаются, и Джим как раз доливает себе ещё кетчупа, когда сидящий напротив Спок внезапно пристально смотрит в глаза: — Кадет Кирк, вы пьяны? — спрашивает он. Джим поднимает голову и удивлённо смотрит в ответ. Кажется, всем, как обычно, всё равно, и он не понимает, почему его состояние должно кого-то волновать. — Хорошо, только, во-первых, Джим. Пожалуйста, мы же не на уроке, — он морщится, закручивая крышку тюбика, — и, нет. Не думаю, что сегодня кто-нибудь упьётся до отключки, так что, скорее всего, нам не нужен кто-нибудь трезвый, чтобы растащить всех по домам. Хотя всегда лучше перестраховаться, чем потом жалеть. К тому же, есть кое-что, что хотелось бы сделать в трезвом уме и здравой памяти. — Я не пьян, — тут же замечает Спок. Остальную часть тирады, он, видимо, пропустил мимо ушей. — Так и есть, — улыбается Джим. — Однако, позволю себе предположить, что у тебя нет обширной практики общения с алкашами. Особенно, с некоторыми из этих, — смешливо фыркнув, он кивает на соседей по столику. — К примеру, я готов поспорить, что Скотти способен перепить и отправить под стол большинство разумных существ в галактике, включая клингонов и вулканцев. Ощущение, что Спок изучает его внимательнейшим образом: когда Джим говорит, он не только слушает слова, но и вникает в интонацию, впитывает язык тела и следит за малейшим движением. Могло бы заставить нервничать или вообще напугать, если бы Джим не отдавал себе отчёта, что сам занимается ровно тем же. Спок отпивает из чашки — в конечном итоге он остановил выбор на чае, заваренном из пакетика, случайно обнаружившегося в заначке у кого-то из барменов — а затем делает неожиданный вывод: — Возможно, прежде чем искать что-либо оказывающее на меня опьяняющее воздействие, стоило поинтересоваться, чем напивается он сам. Джим ухмыляется, дожёвывая ломтик картошки: — Мы обязательно что-нибудь найдём для тебя. Не может быть, чтобы хоть кто-нибудь — хоть где-нибудь — не пытался напоить своего друга-вулканца. — Полагаю, моя мать пыталась провернуть, как у вас говорят, подобный фокус с моим отцом, когда они были помолвлены, — беспечно делится Спок. — Правда, не знаю, удалось ли ей. — Звучит нелепо, — улыбается Джим, — но, похоже, мы должны позвонить твоей маме, Спок. Сидящая справа от Спока Ухура, до сих пор увлечённо болтавшая с Гейлой, внезапно поворачивается и заинтересованно подаётся чуть ближе: — Если не хочешь, не рассказывай, — предупреждает она Спока, — но как познакомились твои родители? Я знаю, что у вулканцев нет знаков родственной души, у вас ведь телепатические узы. Она ни в коем случае не пьяна, но, что называется, слегка расслаблена выпивкой, и это немного чувствуется по разговору и поведению. Тем не менее, Спок отвечает, не колеблясь: — Так и есть. У вулканцев нет меток, потому что мы — раса телепатов. Но у моей матери они всё равно были. Она рассказывала, что не сразу осознала, но потом, спустя какое-то время, поняла, что её тянуло к моему отцу. Ухура задумчиво кивает. А Джим, наконец, видит возможность задать вопрос, который всегда его тревожил: — А каково это — не иметь меток родственной души? Раз уж ты вулканец. Опустив глаза, Спок отпивает ещё глоток чая. Ухура не напрягается и не пронзает Джима гневным взглядом, но словно целиком сосредотачивается на Споке, ожидая его реакции. Чувствуя, что влез туда, куда не следовало бы, Джим почти открывает рот, чтобы извиниться, но Спок отвечает раньше: — Не знаю, — тихо говорит он. — У меня есть метки родственной души. Поскольку я наполовину человек, то, очевидно, данную генетическую особенность унаследовал с материнской стороны. Джима немедленно захлестывает чувством вины: — Чёрт, прости, Спок, — покаянно выпаливает он. — С моей стороны было ужасно бесчувственно и… — Всё в порядке, Джим, — прерывает Спок, покачав головой. — Внешне я выгляжу, как вулканец, за исключением знаков родственной души. Так что у тебя не было причин выдвигать иные предположения. У Спока логичная аргументация, но Джиму отчаянно хочется объясниться: — Нет, Спок, — хмурится он, — это не «в порядке». Я что-то там себе надумал и задал бестактный вопрос на деликатную тему. Ты совершенно не обязан мириться ни с чужим дурацким любопытством, ни с грубыми предположениями. Высказавшись, Джим думает, что странно защищать личные границы Спока от самого Спока, но совсем не сожалеет об откровенности. Спок застывает неподвижно — в одной руке чашка с чаем, кончики пальцев другой едва-едва касаются столешницы. Чуть склонив голову к плечу, он, кажется, в свою очередь изучает и оценивает Джима. — Я ценю уважение к моей личной жизни, — наконец, говорит он. — Однако не склонен обижаться там, где не было намерения обидеть. Но спасибо. Джим снова улыбается, чувствуя, как изнутри поднимается облегчение: — Хорошо, — обещает он. — В следующий раз буду больше стараться. Ухура больше не участвует в разговоре — похоже, её полностью удовлетворяет итог — поднимается с места и утаскивает за собой Гейлу. Остальные столпились у другого конца стола и ведут бурную дискуссию. В результате, они со Споком остаются в одиночестве в своём уголке. Погружённый в собственные мысли, Джим машинально пережёвывает ещё пару ломтиков картошки, а затем снова заговаривает: — Уверен, что на Вулкане не особо весело с метками родственной души, — он нарочно выражается расплывчато, хотя думает, что Спок понимает, о чём речь. — Знаешь, я лучше других могу понять — сам родился в жопе мира в Айове, и мои метки отличались от привычных. Меня доставали все, кому не лень. Спок упорно смотрит в чашку с чаем: — Учение Сурака отвергает насилие, но дети… изобретательны. — Можно и так сказать, — усмехается Джим, выбирая следующий ломтик. Кажется, Спок слишком долго собирается духом, но всё-таки спрашивает: — Могу я задать аналогичный вопрос? Тоже личного характера. — Джим кивает, и Спок продолжает чуть тише: — Когда ты сказал, что твои знаки отличались от привычных… что ты имел в виду? Если честно, Джим предпочёл бы не отвечать. Но Спок честно вытерпел его и его расспросы. Да к тому же, если кто и поймёт, то, наверное, только он. — Мои метки, ну… зелёные, — довольно спокойно объясняет Джим. — В сущности, всё как у всех, только зелёные, а не розовые. Из-за этого надо мной постоянно издевались, ну и… я их терпеть не мог. А потом, когда чуть повзрослел — ну как, повзрослел — учился уже в старшей школе, однажды я оказался весь в метках, больше половины тела. Я тогда подумал, что моя половинка погибла, и мне было так плохо, я чувствовал себя таким виноватым из-за всего этого. Но не так давно я понял, что ошибся, и что моя родственная душа жива, так что… — осёкшись, он пожимает плечами, опасаясь, что перегнул с откровенностью. Окончательно смутившись, он тянется за бокалом, чтобы занять руки, и бросает быстрый взгляд на Спока, проверяя, не слишком ли тому неловко. Почему-то кажется, что в лучшем случае Спок проявит некоторое раздражение, а в худшем… отвращение. Чего Джим точно не ожидает, так это широко распахнутых тёмных глаз и высоко поднятых бровей. Более того, Спок едва заметно подаётся вперед. — Ты в порядке? — Джим обеспокоенно отставляет бокал в сторону. — В каком возрасте… Когда у тебя появилось множество меток? — бесстрастно уточняет Спок. Джим напрягается, изо всех сил пытаясь вспомнить точно: — М-м, погоди, мне было шестнадцать, так что… Две тысячи двести сорок девятый? Плюс-минус… Спок кивает и молчит — одно бесконечно долгое мгновение. А затем говорит: — В возрасте одиннадцати лет ты повредил правую руку. Я прав? У Джима внутри всё обрывается. Челюсть отвисает, и он таращится, как безумный — сам понимает, что похож на чокнутого, но ему всё равно. Здесь никто — кроме Боунса, но тот могила — не знает про инцидент с «угнанным» винтажным автомобилем дяди Фрэнка. Даже больше — самой возможности как-то узнать тоже нет. В смысле, рациональной. Существует только одно объяснение, но Джим не может позволить себе надеяться или гадать, ему нужно понять, что может означать последний вариант. Слишком многое поставлено на карту. Придя в себя, Джим берёт бокал и делает глоток: — Да, так и есть, — он кивает. — А ты… несколько лет ты совсем не травмировался? После того, как… — он замолкает, не уверенный, как сказать о том, что пришлось пережить Споку, не ляпнув лишнего. Слишком давно он разучился откровенно говорить на такие темы, и очень боится, что не сумеет скрыть вспыхнувшую надежду. — В некотором смысле, — неловко подтверждает Спок. — В попытках замаскировать знаки родственной души я обзавёлся портативным регенератором, и как только появлялись метки или раны, я старался быстрее заживить их. — Он почти откровенно вздыхает: — В течение нескольких лет я старался выглядеть чистокровным вулканцем. Сразу после инцидента, о котором ты рассказал: на меня напала группа изоляционистов, я едва выжил, а затем начал скрывать метки. Однако я перестал торопиться с маскировкой, когда заметил, что метки изменились. — Господи, Спок, мне так жаль. Настоящий кошмар, — сдавленно шепчет Джим, переживая за Спока. Но не может сдержать вопрос: — Как изменились метки? Спок окидывает взглядом помещение, а потом снова смотрит перед собой. Джим и забыл, что они здесь не одни. — Я заметил, что метки стали ярче, — говорит он. — Теперь они светятся сильнее, указывая, что моя половинка находится на небольшом расстоянии. — Чуть больше двух лет назад? — спрашивает Джим. Спок молчит, но Джима больше не смущает отсутствие ответов — они ему не нужны. Спок делает ещё глоток из чашки и поднимает, наконец, глаза; глубокий карий взгляд встречается с ярко-синим. Джим без понятия, что скажет Спок, но шум толпы стихает и отдаляется, они словно остаются только вдвоём, здесь и сейчас. На грани, которая изменит всё. Спок смотрит и молчит, глаз не отводит. А затем, так и не ответив на вопрос, роняет: — Знаки родственной души у моей мамы светились зелёным. Джим замирает. Зелёные. Зелёные метки родственной души. Радость несмело стучится в сердце, улыбка озаряет лицо, и Джим чувствует, как, взбурлив, счастье мощным потоком захватывает душу. Джим быстро встаёт, огибает стол и хватает Спока за запястье, таща за собой к дверям, к выходу; и Спок тоже встаёт и идёт следом, не отнимая руки, пока Джим настойчиво прокладывает им путь сквозь людскую толпу. Когда они выходят, Джим чуть ослабляет хватку, а потом и вовсе вынужден отпустить — на улице не то, чтобы совсем уж оживлённо, но и не безлюдно. Оглянувшись, Джим тонет в мягком тепле тёмных глаз. — Джим… остальные… — начинает было Спок, но Джим знает, как унять его тревоги: — Боунс подумает, что я утащил тебя куда-нибудь из-за какой-нибудь ерунды. Так что никто не подумает, что мы их бросили, или нас похитили, или ещё что-нибудь жуткое, — он подходит чуть ближе к Споку, растерянно опустившему руки. — Ты всегда так делаешь? — Спок вскидывает бровь. — Нет, — Джим смеётся, снова хватает его за запястье и увлекает дальше по улице. А потом снова смеётся, замечая, что они шагают в ногу. Он касается Спока легко — едва-едва, только придерживает за рукав. — Мне срочно понадобилось чуть более уединённое местечко. — Для чего? — интересуется Спок. Однако бесстрастное лицо больше не способно ввести Джима в заблуждение. Как только ему кажется, что они достаточно далеко отошли от оживлённых баров и посторонних взглядов, он останавливается, поворачивается к Споку и снова улыбается: — Для этого, — обнимает Спока за плечи, прижимая спиной к стене какого-то здания, и целует. Спок реагирует мгновенно — обнимает Джима за талию и притягивает вплотную. Там, где кожа касается открытой кожи, клубится и пляшет неведомая сила — энергия, пока едва ощутимая, но набирающая мощь. В глубине сознания Джима что-то натягивается и звенит, счастливо отвечая. Прохладные губы касаются его губ, и сердце пропускает удар. Он улыбается в поцелуй, и чувствует ответную дрожь. — Т’хай’ла, — выдыхает Спок в поцелуй. По спине Джима сбегает дрожь удовольствия. Для подавляющего большинства людей метки родственной души представляют собой нечто особенное — невероятно важное и драгоценное. Для Джима всё сложилось по-другому. Всю жизнь он стыдился собственных меток, отчаянно скрывал любое проявление, а затем жизнь столкнула его с реальностью, в которой предназначенная половинка погибла раньше, чем они смогли встретиться. Похоже на отвратительно жестокую шутку — ещё один способ вселенной плюнуть в лицо, как она делала постоянно, раз за разом, раз за разом. Никто не понимал. Никто просто не мог понять. До встречи со Споком, который точно знал, чем может обернуться то, что должно дарить счастье и уверенность. Теперь, когда грудь Спока прижимается к его груди, а длинные пальцы стискивают ткань кадетской униформы, и Споку всё равно удаётся притянуть его ещё ближе, как будто не в состоянии вынести даже мысль о разделяющем их расстоянии. Джим думает, что оно того стоило. Сильные пальцы, скользнувшие по боку, заставляют задрожать и совсем немужественно хихикнуть. Прервав поцелуй, Спок склоняет голову чуть набок и смотрит Джиму в глаза. Зрачки расширены так, что карий едва-едва можно рассмотреть. У Спока потрясающие глаза — яркие и тёплые, с искрами смеха, заметными даже в ночной темноте. — Извини, — улыбаясь, отфыркивается Джим. — Щекотно. Спок очерчивает ладонью линию подбородка — почти благоговейный жест, хоть и контрастирует со смешливыми огоньками в глазах: — Понимаю. И в свою очередь хочу напомнить тебе, Джим, о масштабах вулканской памяти. Притворяясь поражённым в самое сердце, Джим кроит фальшивую обиду, и отступает на шаг назад, едва сдерживая смех: — Поверить не могу! Ты только что узнал, что я твоя родственная душа, и уже начинаешь издеваться? Спок неумолимо следует за ним: — Как же мне загладить вину? — нарочито легкомысленно интересуется он. Получается так круто, что Джим не выдерживает и хохочет — удивлённый и восхищённый. А затем увлекает Спока по направлению к кампусу, очень стараясь выглядеть не слишком самодовольным. Обнявшись они неторопливо идут по улице, освещённые огнями города и — ещё выше — звёздами, которых им предстоит достичь. Небольшая царапина на правой руке Спока — одна из меток родственной души, полученная его половинкой-человеком во время пилотирования «Бесстрашного» на симуляции — так и остаётся незамеченной. Ведь после встречи и контакта знаки светятся совсем мягко, еле заметно. Наконец-то все остальные огни стали гораздо ярче. Конец *Считается, что в момент опасности опоссум может прикинуться мёртвым. Однако это непроизвольная реакция на сильный стресс, которую опоссум не контролирует (прим. перев).