My dear friend

Они сидели с Викторией на веранде в тот осенний день. Уже перевалило далеко за обед, было прохладно и тихо, как всегда бывает на стыке сезонов. Окрашенное предзакатной фиолетовой дымкой небо пахло свежестью и сухими листьями. — На видео он кажется забавным, — вдруг сказала Виктория, допивая сок. — А? Кто? — встрепенувшись, переспросил Ален, выныривая из своих мыслей. Виктория мягко улыбнулась ему. — Айртон, — это имя, на долю секунды резко кольнув, осело в мягком тумане на окрашенной кромке неба. — Почему ты вдруг вспомнила о нем? — улыбнулся Ален дочери. Вик пожала плечами. — Не знаю. Я все не могу понять, что за человек он был. Ален рассмеялся. — О, это абсолютно нормально. Иногда мне кажется, что невозможно понять. — Расскажи мне, — она вдруг внимательно посмотрела на него. — Ты, наверное, видела все эти интервью, где я рассказывал… — Не думаю, что ты все рассказывал в интервью, пап. И психотерапевта у тебя нет. Лалала. — Хочешь побыть моим личным психотерапевтом? — он с нежностью вернулся к ней взглядом. — Хочу быть… твоим другом? — она протянула ему руку, Ален принял, крепко сжимая ее пальцы. И на мгновение задумался. — Ты точно хочешь это услышать? Айртон был самой большой занозой в заднице. И самым необычным человеком, что я встречал. Я безумно на него злился, плевался, и снова и снова к нему возвращался. Он был так притягателен. А знаешь что? — он отпустил ее руку. — Мне кажется, что вы с ним чем-то похожи. Я думаю, что вы бы поладили. — Ты только что назвал свою принцессу занозой в заднице? — притворно возмутилась она, он смеялся. — Вот-вот. Вот о чем я и говорю! В нем было что-то такое. Сейчас говорят – харизма, энергетика. Его невозможно было не заметить. Когда он заходил в помещение, ты не мог уже забыть, что он рядом. Даже в самые наши худшие времена, когда я его ненавидел, как мне казалось, и презирал – за то, как он вел себя на трассе, за его психи перед журналистами – я снова и снова ловил себя, что не мог отвести от него взгляда. В нем будто был какой-то магнит, как будто что-то необходимое мне… Самое смешное, что он зависал тоже. Он говорил потом, что, возможно, это неоконченный опыт наших прошлых жизней. Мы должны были его как-то закончить. Поэтому присутствовало ощущение, что все время занимаемся не тем, чем нужно, ругаясь друг с другом. Но не ругаться в тех обстоятельствах мы тоже не могли. — Пап. Ты понимаешь как все это звучит? — Виктория смотрела на него во все глаза. — Ты сама просила начать, — смеялся Ален. — У Айртона было столько запутанных объяснений самым простым вещам. — Аха… Но сначала вы были просто соперниками на трассе. Айртон вел себя неспортивно?.. Ален загадочно улыбнулся. — Я помню, как пригласил его к себе, в наш швейцарский дом, и мы разговорились с ним, впервые так обстоятельно. Как будто вчера это было. Много солнца и зелени, мы вышли прогуляться в саду, и тогда он рассказал мне, что такое гонки для него. Это был тот угол зрения, под которым я мало того, что не смотрел никогда, он был неприемлем для меня, понимаешь? Но было интересно узнать, что существует такой вот взгляд. Айртон, совсем еще мальчишка, с какой-то неистовым огнем внутри, рассказывал. А я не знал, плакать мне или смеяться. Он говорил, что воспринимает машину как живое существо, и они сливаются в одну направленную силу с одной целью - победить. И некое провидение ведет его вперед, расчищая дорогу. Он говорил «Бог». Я же всегда воспринимал гонки как не особо богоугодное дело. Мы же рисковали жизнями попусту! Я уже тогда успел навидаться… Для Айртона же все было по-другому. Все, что мы делали, главным образом, что он делал, было наполнено высшим смыслом. «И я лечу к победе, — сказал мне он. — Это моя цель, мое призвание. Я должен побеждать». — А что если… если этого не происходит? — улыбнувшись спросил тогда я. Он жмурился от солнца, открыто улыбаясь мне в ответ. — Значит, препятствующие силы оказались сильнее. — То есть, ты правда считаешь меня, например, препятствующей силой? — удивился Ален. Айртон, с чуть померкшей улыбкой, прервал его: — На трассе, в определенный момент, конечно, да! — То есть, конкретно я, существую на трассе только чтобы помешать тебе выполнять твою миссию? — Ален не смог скрыть удивления и разочарования в голосе, и Айртон чутко распознав это, надолго замолчал. Ален пытался перевести разговор, говоря что-то о доме, о саде, но тем летом 1988 ничего не интересовало Айртона больше, чем гонки. От скуки, видно, он и уснул, сидя в кресле после ужина, пока Ален рассказывал ему про интерес к машинам у маленького Нико. Он затих рассматривая безмятежное лицо своего вновь испеченного напарника. Уже тогда не переставлял удивляться ему. «Откуда только ты взялся такой…» - с непонятной грустью размышлял он, и удивительным было то, что все эти странности вместо того, чтобы отталкивать его, притягивали. «Ты думал когда-нибудь о том, что движение это наша стихия? Стихия любого человека, — вдруг спросил его Айртон, едва проснувшись. — Земля вертится вокруг своей оси как бешеная, и мы вместе с ней. И когда я в машине несусь на предельной скорости, я чувствую, что я в своей стихии. Мне даже кажется, что я смогу обогнать время. И на сверхзвуковой вырвусь в какие-то новые пределы» Ален смотрел на него с затаенной нежностью, на это открытое, помятое ото сна лицо, подмечая каждую черточку. Он казался ему красивым тогда, говорящий все эти фантастические подростковые вещи. — Ну то есть, он был фанатиком, — уточнила Виктория. — Он просто был другим… — Ты все время говоришь, что он был другим, а по факту он был просто психом на трассе, готовым снести все на своем пути, не думая, как это опасно! Он мог бы навредить тебе, па. Я могла бы не родиться! Они обменялись улыбками, Ален развел руками. — Все именно так. И не так. Айртон не хотел причинять мне вред, его просто несло вперед вопреки всему. — Не думать об опасности на скорости 300 км/ч безрассудно. — Он был опасен прежде всего для себя… — Ален осекся, вспоминая тот роковой полудень в Имоле, пропитанный кровью гоночный комбинезон. — Пап? Пап, — она снова взяла его за руку, сжимая маленькую сухую ладонь в своей. — Мы враждовали два сезона жестко. Было очень тяжело. Особенно находясь в одной команде. На трассе захлестывал адреналин, потом ты идешь и начинаешь разбирать все это… Видеть друг друга не хотелось, а приходилось. Мы виделись на всех текучках, обменивались своими наблюдениями.. о машинах. — Ален улыбнулся, поймав обеспокоенный взгляд. — Временами я хотел ударить его. Он же мне в лицо говорил, что сожрал бы меня с потрошками. — Ален посмеялся. — Он вспыхивал, как спичка, меня же не так легко было вывести на эмоции, но вот он - мог. Было дело, мы кричали друг на друга прямо при всех, в паддоке. Потом, я знал, что он плакал… Самым жестоким, наверное, оказывалось то, что некоторым из нашего окружения было интересно наблюдать за этим кошмаром, и они подливали масла в огонь. Говорили что-то Айртону обо мне, что не было правдой. Он чувствовал себя уязвленным… Я чувствовал себя оплеванным. Вспоминая все это сейчас, я не понимаю, каким чудом нам все-таки удалось найти дорогу друг к другу. Я так рад, что мы смогли. Мы это сделали вопреки всему, что с нами было. Судьба постоянно нас сталкивала друг с другом. - — Однажды мы были на тестах в Имоле, прямо перед началом сезона 1989 года. Собиралась гроза, резко стемнело, и в 6 вечера уже было, как ночью. Дождь полил стеной. Мы помогли механикам затащить и укрыть все в боксах, и остались ночевать в маленьком отельчике недалеко от трассы. С Айртоном мы тогда уже не разговаривали, после прошлогодних разборок. Я помню, что зашел в маленькую, серую, пахнущую сыростью комнатушку, и мне уже тогда стало не по себе. Я снял мокрую одежду и решил сразу лечь спать, потому что мысли, затаившиеся на подкорке, не сулили ничего хорошего, это мы уже проходили много раз. Я накрылся влажным одеялом и под непрекращавшийся звук дождя наконец смог уснуть. Но вопреки ожиданиям сны не принесли облегчения. Мне приснился твой дядя Даниэль. Ален снова видел, как тот умирает, и ничем не мог помочь. Стандартный сценарий его тогдашних кошмаров.. Будто они оба были в этой комнатушке, за пределами которой бушевала стихия, только вдвоем, Даниэль сильно страдал, но не разрешал к нему подходить. И Ален не мог сделать ничего, мог только смотреть, как в детстве, когда первый раз увидел его приступ. Он никому не рассказывал тогда, но на какое-то бесконечное время он застыл, не мог закричать и только смотрел и смотрел на него, полный ужаса, смотрел на то, как что-то убивает человека, которого он любил. — Я не мог кричать, но крик раздирал изнутри, а потом я проснулся от облегчающего ощущения теплых рук на своих плечах. Я будто вынырнул с огромной глубины, не понимая, что к чему, даже не удивляясь, что в темноте на моей кровати сидел полуголый Айртон с живой тревогой в глазах. И я, видно, был совсем не в себе, потому что он позвал, и я просто потянулся к нему, ничего не соображая. Он загнанно дышал через раз, чувствуя щекой и губами жесткие волоски на груди, куда вжался в отчаянном порыве. Вокруг был запах Айртона, который иррационально успокаивал, и сам он, быстро водивший рукой по его худой спине, даже не гладя, а словно растирая холодную кожу. Он что-то шептал и шептал на португальском, пока от Алена отступали этот ужас и тошнота. На целое мгновение Ален завис в полной тишине и покое, дурея от этой передышки, но затем медленно начало возвращаться осознание. — Что это Айртон, мой враг. И что вообще мы делаем? — Он просто сделал то, что сделал бы любой нормальный человек, — сказала Виктория. — Но не враг. Не любой посторонний человек. Он сделал непонятное что-то. Впрочем, как всегда, Айртон… Ален запомнил то укольнувшее странное разочарование, когда сам отстранился от Айртона, сжимая его плечи. — Что ты здесь делаешь? — глухо и бесцветно спросил он, не смея смотреть ему в глаза. — Тебе приснился кошмар. Ты стонал. Здесь стены картонные.. Ален вздохнул, выпрямившись, взъерошивая влажные кудри. — Ну спасибо, — коротко сказал он. — За помощь. Ты не должен был. Айртон вздохнул, выглядя расстроенным: — Любому может присниться кошмар. Мне тоже снятся. — тихо сказал он. Все так же, не слезая с его кровати. — Хочешь, я останусь на ночь? — Ты с ума сошел, — развеселился Ален. В полной тишине было слышно, как дождевые струи продолжают стучать по карнизу. — Мы друг друга терпеть не можем, ты забыл? — Кто такой Даниэль? Произнесли они одновременно. Ален вздрогнул. Сглотнул горький комок. — Это неважно. Иди к себе. Айртон сжимал в ладонях смятые простыни, склонив голову, сидел упрямо пару минут, но потом все же поднялся, и молча, не говоря ни слова прошлепал босиком к двери. — Спасибо, — выдохнул Ален, когда она закрылась. — Что это было? Я потом гадал, сон это был, не сон? На трассе он продолжал вести себя, как козлина. Но в боксах иногда я перехватывал его странный внимательный взгляд. Он запомнил его теплые объятия и запах, которые удивительным образом помогли лучше всяких лекарств, в считанные минуты заземляя. Иногда Ален пытался воскресить в себе ту тишину и полный вакуум, что ощутил тогда, когда по всем фактам ненавидящий его человек прижимал его к своей груди, пробуя успокоить. И успокаивая. — Это был какой-то сюр! — В твоей семье все же не были тактильные, па. Дядя Даниэль не давал к себе прикоснуться. Возможно, тебя просто никто не обнимал, па. А Айртон привык к обнимашкам в Бразилии. — Он правда выглядел как парень, который любил обнимашки, — смеялся Ален, пока Виктория, вспохнувшая со своего места, тискала его и целовала. — Так и быть, продолжим его дело! - — Наш конфликт все набирал обороты. Из-за него я ушел из Макларена. Перешел в Феррари, но этот кошмар продолжался. Я боялся его на трассе, боялся, что из-за него разобьюсь я, или стану причиной того, что пострадает он… В 1990 году по его вине потерял титул. Не мог его видеть. Не понимал, как человек, которому я не сделал ничего плохого, может так ненавидеть меня.. Но в итоге я не мог злиться! Он выглядел так… Он не выглядел как злодей. — Ален устало покачал головой. — Этот диссонанс все время был внутри: он творил дичь на трассе, обвинял меня в чем-то, а потом я видел его глаза, и там… Там было совсем другое. Это сводило с ума, я не мог злиться, не мог испытывать чистую негативную эмоцию по отношению к этому человеку, которая помогла бы мне тогда пережить это все. Впрочем, я и сам не был белым и пушистым. В Германии в 1991 мы опять столкнулись. Опасный был момент. По наши души собрали комиссию и Айртон неожиданно не стал доказывать всем, что он не при чем. Он был тих, и сказал, что это столкновение, должно быть, его вина. Я внутренне удивился, и тоже сказал, что не отрицаю свою причастность. Так, собственно, и было, момент был спорный. Оба виноваты. Нам озвучили: ребята, ну вы как-то разберитесь. Жирно намекнули, что такое недопустимо на трассе и в следующий раз снова последует дисквалификация или того похуже.. Айртон вдруг сказал, что хочет поговорить со мной наедине. Они остались одни. Комната наполнилась тишиной. Перекинулись парой фраз про столкновение.. Все то же самое, Айртон не отрицал свою вину. Это было странно для Алена, он все невольно ждал какого-то подвоха. Вдруг Айртон встал со своего места, нервно заходил по комнате, будто решаясь на что-то. — Только не перебивай меня. Ален смиренно поднял руки, с некоторой опаской продолжая наблюдать за ним. Айртон выглядел сильно взволнованным и бесконечно уставшим, и что-то больно кольнуло внутри. Неожиданно для себя Ален понял, что ему совсем не нравилось видеть другого таким уязвимым. Наконец Айртон уселся напротив него и положил на стол свои голые руки. Посмотрел с отчаянием. От волнения он начал на португальском, тут же исправляясь, и путаясь в словах. — В моей комнате, где я вырос, везде плакаты с тобой, — устало признался он. Ален поднял брови, но не успел спросить… — Я смотрел как ты гонялся, я обожал тебя. — Он избегал смотреть в глаза, продолжая. — Я хотел гоняться с тобой. Обгонять тебя. Но мне нельзя было… — Чего нельзя? Айртон сглотнул, вдруг уставившись на него в упор блестящими темными глазами. — Я понял, если подружусь с тобой, я не смогу тебя побеждать! Я не мог смотреть тебе в рот, чтобы что-то сам из себя представлять! Ален зажмурился, качая головой, осознание накатывало волной. Он морщился, ожидая продолжения, но его не было, Айртон часто дышал, ткнувшись покрасневшим носом в свои руки. — Ты делал что? — тихо спросил его Ален. — Ругался с тобой. Да, я ругался с тобой! — голос его сорвался. — Я не планировал, я просто… — Ты вел себя как мудак… — Я не вел себя как мудак, — упрямым эхом. Жестом Ален попросил его замолчать. — Подожди. Ты вел себя как мудак, чтобы я тоже начал вести себя как мудак, и ты продолжал злиться…чтобы…быть готовым сносить меня с трассы?.. — Это гонки, Ален, — буркнул Айртон. Тот уставился на него неверяще. — Но ты только что сказал… Упрямец… Ты только что сказал… — Ты назвал меня мудаком. Его глаза покраснели и наполнились влагой. — Только не сейчас, Айртон, только не сейчас. Он сморгнул, и крупные слезы покатились по щекам. — У меня был план. Но… — с трудом продолжил, сдерживая рыдания. Сказал на португальском фразу. — Что? — прислушался Ален. — Мне кажется, что все было неправильно. Я уже не могу думать, что все было правильно. Когда ты назвал меня сейчас мудак. — он вздохнул, едва пересиливая всхлип. — Ты так сильно нравился, что я захотел победить тебя, чтобы самому себе так же сильно нравиться. Но… Получилось наоборот. — Потому что это не так работает, Айртон… После долгого молчания, пока Ален беспомощно смотрел на темную макушку и вздрагивающие плечи (тот спрятал лицо в вытянутых руках), Ален наконец вздохнул, неожиданно для себя, признавшись: — Иногда во время гонки я спрашиваю про тебя. Все думают, из-за места. Но это не всегда так. Айртон тотчас отнял от рук абсолютно мокрое лицо, спросил: — А почему? Ален вымученно улыбнулся ему. — Наверное, потому, что ты гоняешь как ненормальный? И я переживаю за тебя… И я не могу перестать… — Со мной ничего не случится, — как-то мягко уверил его Айртон, растирая покрасневшие глаза. И посмотрел на него открыто, доверяя. — Меня бережет Бог. Я еще не выполнил свою миссию. — Никто из нас не знает, в чем наша миссия, Айртон, — устало выдохнул Ален. — Никто. — Ну, кто-то да знает, — пробормотал Айртон, снова пряча лицо в руках. Его спина еще несколько раз вздрогнула. Алену хотелось утешить его, защитить его, но кроме небрежного хлопка по плечу, касаться его тогда он не смел. Наконец он тоже вытянулся на столе и лег щекой на свои руки. Так близко, что ощущал жар исходивший от его кожи. — Не расскажешь никому? — глухо спросил Айртон, Ален едва разобрал слова, но ответил быстрее, чем осознал. — Никогда. — Ты уже рассказывал. Что я рева. Но я верю тебе опять, — Айртон повернулся к нему, и по волоскам на руках прошлось его горячее дыхание. Снова. И снова. Ален ощутил тот самый вакуум абсолютного спокойствия и прикрыл глаза. — Я больше никому не расскажу, — прошептал он одними губами. Они еще долго сидели рядом друг с другом, без слов. — Мы поговорили. Впервые, кажется, по душам, с того солнечного дня в Швейцарии. Только на этот раз, после всего пережитого нами, это было иначе, глубже, честнее. Из всего наносного вороха вражды, мы вытащили на свет то, что искренне нравимся друг другу. Айртон все еще восхищался мной, как гонщиком, а я не понимал, как он может быть таким быстрым, и признавал его дар. С тех пор все стало по-другому… Впервые он позвонил мне в 1992 году, и тогда все темы были про мое возвращение и про то, что он очень хотел быть в Уильямсе вместе. После, Айртон, конечно, разболтал журналистам, какой я трус, стоило мне наотрез отказаться. Но я твердо стоял на своем. Я действительно боялся - боялся повторения. Боялся, что нам снова снесет крышу, что мы потеряем то хрупкое взаимопонимание.. Что снова начнется кошмар. Я сказал ему, подожди этот году, а в следующем я не стану тебе мешать. Я сдержал обещание… Ален замолчал, невидящим взглядом уставившись перед собой. — Он был избалованным ребенком, пап. — резюмировала Виктория. — Но, конечно, очень интересным. — Он был, — вторил ей Ален. — Словно вечным подростком, безрассудным и ранимым, и, кажется, именно это в нем и привлекало… Он никогда ничего не делал вполсилы.. Если мне по очкам достаточно было просто финишировать, и я мог ехать спокойно, то он гнал всегда. В этом для него был смысл. Его искренне изумляло, что путем стратегии тоже можно побеждать. Не обязательно в каждой гонке гнать, сломя голову, и рисковать всем на свете. Ален светло улыбнулся своим мыслям. — Тогда, в Монте-Карло, он рассказал, что выходил за пределы сознания прямо во время гонки. Пока машина гнала по 300 с лишним километров в час, входя во все эти повороты, он отключился от происходящего, и будто увидел все со стороны. А машина гнала и ставила все новые и новые рекорды круга. Рон орал ему по радио, просил замедлиться. Но как только он сделал это, то вылетел буквально в следующем повороте. — То что с ним было… Это же очень опасно? — Сейчас этому нашли термин. Поток, что-то такое. Но я думаю, что, возможно, это некий механизм движений, как инерция. Элио… Элио де Анджелис рассказывал похожее про игру на пианино. Пальцы сами играют. Из-за многократных повторений, ты перестаешь следить за ними. Я думаю, что-то подобное было и с Айртоном на трассе. Подсознание контролирует все намного лучше, чем сознание. - — Жизнь потом, казалось, преисполнилась злой иронией для него. Я хотел сделать ему подарок своим уходом, избавить от нашего извечного соперничества, мы как магниты сцеплялись на трассе. А в итоге лишил его мотивации, о чем он говорил мне бесконечное количество раз. Изменились правила, стало нельзя использовать некоторые настройки, и машина Уильямса стала неповоротливым куском металла. Айртону никак не удавалось поладить с ней. Я наблюдал за этим со стороны, и не мог ничего поделать. Кроме ответов на его частые звонки. Мы разговаривали с ним. Иногда часами. Это не было жертвой. Это было нужно нам обоим. Как-то он позвал меня в свою квартиру в Монако, когда я был там проездом. Был январь, было жарко. Из окон открывались совершенно потрясающие виды, этаж был высокий - на море, яхты, извилины улиц, по которым мы когда-то гоняли. А Айртон был пасмурный. На нем лица не было. Я не успел сделать шага, как он бросился ко мне, повторяя, как соскучился, обнял и уткнулся, согнувшись, в мое плечо лбом. Я оставался стоять в край растерянный, Ален обнял его, чувствуя его жар, его запах. — Что-то случилось? — шепотом спросил он, давая ему время, вжимаясь в тепло тела ладонями, которые до этого неловко поглаживали по ткани его дорогой смятой футболки. — Все время кажется, что я не там, где должен быть, — едва различимо Айртон прошептал ему в плечо, и он до конца не был уверен, что услышал именно эти слова. Ален застыл, не зная, что ответить, слушая, как часто тот дышит, невольно продолжая прижимать его к себе. Айртон отстранился первый. Он нервно и неловко улыбнулся, пожимая плечами, извиняясь за свой порыв, его глаза были красные и потухшие. Это тогда так сильно испугало Алена. — Что ты имеешь в виду? — все-таки спросил он, хотя ситуация предлагала перелистнуть страницу, Айртон собирался показывать ему безупречную квартиру, то и дело потирая свой покрасневший нос. /Что ты имеешь в виду?/ Этот вопрос повис в воздухе, Айртон долго смотрел на него, казалось, секунды превращались в минуты, он выглядел так, будто сейчас расплачется. Он выглядел так, будто хотел, чтобы его поняли по глазам. Но наконец покачал головой. — Я не могу рассказать. Ален выдохнул, засмеялся устало, поднял руки, в очередной раз сдаваясь… Каких откровений он ждал от него, когда это была не трубка телефона, когда они еще совсем недавно… Все это горько пронеслось в голове, он уже предвкушал эти бессмысленные минуты, где они будут притворяться, что все в порядке… Айртон сглотнул, и все мысли вдруг резко оборвались. Ален сделал к нему шаг, снова сокращая расстояние, взял его за локоть, тот безвольно повиновался. Они опустились на белый диван с мягчайшей обивкой. Айртон сидел склонив голову и уставившись в пол. — Дай мне пару минут, — попросил он. — Конечно, — Ален сказал. — Конечно. — и выдохнул от неожиданности, когда вдруг тот, зажмурившись, улегся ему на колени. — Пять минут. — Айртон… Айртон дышал часто, прерывисто, и почему-то сердце реагировало на это болью. — Айртон… — все повторял Ален. «Что же творится в твоей голове?» Он погладил его волосы, мягкие и теплые, зарываясь в них пальцами, круговыми движениями погладил лоб, щеку, задел покрасневшее ухо. — Если бы я мог тебе помочь, ты бы сказал мне? — спросил он, не дождавшись ответа. В комнате стояла тишина, далекие звуки города доносились из приоткрытым дверей террасы. Он бездумно гладил его лицо, смуглую в веснушках кожу, подмечая, как тот расслабляется, как дрожат его ресницы. Ален думал о том, что Даниэль никогда не просил его о помощи, изо всех сил старался не показывать своей слабости, даже в самые тяжелые времена, он злился, когда Ален видел его беспомощным, и Ален привык притворяться, что ничего не видит - это был негласный договор между ними. Даниэль всегда вел себя как старший брат. И вот Айртон, его младший, который не боялся казаться слабым, но которому он - тоже - не знал, как помочь. Пальцы Алена подрагивали, застыв на чужой щеке. Он не умел быть ласковым, тем более с мужчинами, но очень хотел утешить его сейчас. Они сидели так долго, Айртон, конечно, уснул, своим весом придавливая колени. Снова уснул, чтобы не разговаривать с ним. А потом они притворялись… Играли в жизнь, и Айртон, с отпечатком рисунка брюк на щеке, показывал ему свою роскошную квартиру, и они стояли на балконе, осматривая большой город внизу, и Айртон улыбался искренне, но бесконечно грустно. И Ален так и не узнал, что его так сильно терзало. — Ты не спрашивал его? — удивилась Виктория. — Я не мог. Давить на него никогда не работало. Я знал, что если Айртон захочет, то расскажет мне сам. Еще и заставить слушать, запрещая вешать трубку, как часто бывало. Потом, когда все случилось, Ален часто прокручивал в памяти их телефонные разговоры, ломая голову над тем, что, возможно, Айртон все-таки ему говорил. Не прямым текстом, но в отдельных брошенных фразах, в замечаниях, мимолетных упоминаниях. Не всегда они разговаривали только о гонках и нечестных настройках болида Шумахера. — Я думал еще тогда, — тихо продолжил Ален, подмечая, как внимательно слушает Виктория. — Не мог не думать, что, возможно, он провоцировал таким образом меня вернуться в гонки? — Он мог так поступить? — Я не знаю. Видеть его таким и не иметь возможности помочь было психологически тяжело для меня, потому что напоминало про ситуацию с Даниэлем.. — А ты рассказывал ему про дядю Даниэля? — Я упоминал.. Не мог не упоминать, он помнил ту историю с кошмаром и хотел знать все. Айртон знал факты, и что это было тяжело для меня. Какие-то подробности я ему не рассказывал. Но он видел меня тогда ночью.. — Ален развел руками. Потом улыбнулся чему-то своему. Виктория отразила невольно эту улыбку и промолчала. - — В какой-то из вечеров он позвонил мне. Я вылез из постели ради этого звонка, но ничуть не жалел, конечно же. С ним всегда было интересно поболтать. Он сказал: «Ален, звоню тебе из своего дома детства, из своей комнаты». — Это там, где я вешу на стенах? — тут же среагировал я. Слышно было, что он улыбнулся, и смутился, тихо говоря: «Да». — Еще не содрал их? — Я никогда их не сниму, — как-то слишком серьезно ответил он. Тут все останется так, как было. — Хорошо-хорошо. Я-то в общем не против. Мне лестно там висеть. Только не плюйся в меня! Мы посмеялись, он пошутил на тему того, сколько тот Ален со стены повидал. «Я не хочу знать», - подытожил я. Потом почему-то, как часто бывало, от шуток мы скатились к более серьезным и болезненным темам. Он вдруг сказал: «Ты же знаешь, что я далеко не бедный человек… Но никогда не угадаешь, что самое ценное, из вещей, я имею». — Какое-то ценное воспоминание? — предположил Ален, чувствуя горечь на языке, потому что снова непонятно почему вспомнил Даниэля. — Почти угадал, — мягко прозвучал голос на том конце провода. — Тут, на краю стола у меня лежит колесико от детской машинки. — Что? Айртон.. — Ален до боли сжал рукой лицо, пытаясь заглушить то ли рыдания, то ли смех, то ли все это вместе, и еще странное горячее чувство, что разливалось по груди. — Машинку я еще тогда, в детстве, потерял. Это был Альфа ромео. Вот осталось только колесико… Не забираю отсюда, потому что боюсь потерять.. Ты чего? Ты смеешься там? — он дождался сдавленного «Нет, Айртон» и успокоенно продолжил: «Тогда, в пять или шесть лет, держа это колесико в руках я представлял, как мне кажется, намного большее, чем узнал потом и увидел, когда попал в Формулу 1. Это был какой-то фантастический мир, полный волшебства, безумной скорости, где нет аварий, и самый достойный занимает первую строчку». — И это, конечно, ты, — поддакнул Ален. — Конечно я, — мягко согласился Айртон на том конце. — Поэтому это колесико самое ценное, что у меня есть. И это знаешь только ты. — Самое ценное, что у нас есть, это мечта. После похорон, когда Вивьен оставила его одного в этой комнате, и сказала, что он может взять на память все, что захочет из его вещей, Ален уже знал, что это будет. Он очень постарался сдержать себя, сбрасывая оцепенение, постарался не расплакаться. Расплывающимся от слез взглядом долго смотрел на громоздкий дубовый стол, не сразу обнаруживая это дурацкое потертое колесико от детской машинки на самом его краю. Там, где оставил его Айртон. Сжимая металлический кругляшок пальцами, он почувствовал, что слезы без спроса сами текут по щекам. Позже Вивьен посмотрела на него встревоженно, когда он без слов показал на ладони, что забрал с собой. И также без слов отдала ему со стола фотографию в рамочке - их совместное фото с Айртоном, когда последнего утвердили в Макларен в 1987 году. Это колесико, о котором Ален тоже никогда никому не говорил, стало и его самым ценным воспоминанием. Но не о волшебном мире Формулы 1, а о маленьком мальчике, о мечтах, о доверии. О любви. - «Все думают, что мы до сих пор враги, — вздохнул как-то во время их последнего телефонного разговора Айртон. — Это не нравится мне». Тот апрельский телефонный разговор начался с шутки Айртона о том, что он придет в его комментаторскую будку, если снова вылетит с трассы. «Все очень удивятся», — вскользь заметил Ален. Айртон замолчал, об трубку ударяло только его дыхание. Невыспавшийся Ален прикрыл глаза… — Я думаю, что надо рассказать, - наконец прозвучал его голос. — Что? Как? — Все изменилось. Но для остального мира мы враги.. Эти вопросы иногда… — Ален так и видел, как тот морщит нос. — Я хочу, чтобы все знали. — Подожди. Что ты скажешь? — Правду? Что ты всегда был моим любимым гонщиком? — теперь было слышно, как он улыбался. — Айртон… Вместо этого был тот привет в прямом эфире во время утренних первомайских заездов в Имоле. «Привет моему… — Айртон запнулся, все же исправляя себя, — нашему дорогому другу Алену Просту. Я скучаю по тебе». Я скучаю по тебе. Сколько раз эти слова он слышал от Айртона за тот короткий отрезок времени, что был им отведен. Намного чаще, чем он некоторых своих друзей, что были рядом годами. Того будто мучала жажда. «Когда тебя нет на трассе, я не чувствую смысла всего этого. Все потеряло вкус, цвет. С кем мне соревноваться? С этим глупым мальчишкой, с его жульничающей командой? С тем, кого я уже давно победил? Я не понимаю, что я делаю там, Ален. Мне не хватает тебя…» Ален, сразу после эфира, после дурацкого интервью, которое его заставили дать; поддаваясь порыву, прибежал в боксы, где застал Айртона занятым - они только пересеклись взглядами. Глазами тот попросил его подождать. Ален медленно направился в столовую, положил на тарелку яичницу с беконом и начал разжевывать, без аппетита, уставившись перед собой. И минуты спустя Айртон, вихрем, появился там. Он подошел к его столику. Все смотрели на них. Уже позже Алену удалось наконец застать его одного, в маленькой комнатке в боксах Уильямса. Айртон, без футболки, делал разминку, и, казалось, облегченно выдохнул, когда увидел его в дверях. Они так много разговаривали по телефону, а лично – несоизмеримо меньше, Айртон все повторял «наверстаем», «привыкнем». Ален что-то неловко спросил его про машину, наблюдая за тем, как гнется покрытое испариной смуглое тело. «Недоволен машиной», — как-то без эмоций сказал Айртон. Он был сосредоточен, но почему-то казалось, что не на гонке. — Ты в порядке? Я не хочу мешать. — Нет, ты не мешаешь. Подожди. — Айртон вытер испарину со лба, улыбнулся ему слабо, останавливая. — Как там, в комментаторской? — Негде развернуться. Только пульт и экраны.. Я буду следить за тобой. — А болеть за кого будешь? — снова улыбнулся одними губами Айртон. — За тебя, конечно, — Ален развел руками. — За кого же еще… — Мне не хватает тебя на трассе, Ален, — снова тот выдохнул из себя эту мысль. — Но я здесь, я поблизости. Не отдавая себе отчета, Ален протянул ему руки. Тут, как всегда не вовремя, кто-то дернул дверь, что-то громко начал говорить. Айртон пинком резко захлопнул ее. Снова обернулся к Алену, но момент был упущен. Он сглотнул, взял почему-то за запястья неловко зависшие перед ним руки. — После гонки сразу улетаю, но я позвоню тебе сегодня или завтра. Где ты будешь? — Дома…Тоже улечу. — Хорошо. Я позвоню. Он чуть покачивал руки Алена в своих, и они опять молчали. И так много было в его глазах. — Ну не буду мешать тебе, — наконец снова пробормотал Ален, все переживая, что отвлекает, и отнял руки. — Я буду болеть за тебя! — напомнил он. — А если... нет, ничего. Он хотел сказать «если вылетишь, приходи в комментаторскую, но передумал, потому что для Айртона не должно быть никаких если. Он обязательно выиграет. Вот и все. Айртон улыбнулся ему тепло и пообещал. — Я позвоню. Он задержался в дверях, оборачиваясь к Алену, всматриваясь в его лицо целое мгновение. Когда через час он вылетел с трассы, Ален среди прочих мыслей подумал, что, возможно, теперь Айртон придет к нему в будку. Но. Айртон… Просто исчез навсегда. Впервые Ален разрешил себе расплакаться, когда зашел в свою гостинную и увидел телефонный аппарат. — Понял, что не будет больше этих его ночных звонков с неизменным «я соскучился», которых я, не признаваясь себе в этом, так ждал. Я не мог сам звонить Айртону, потому что он часто перемещался и не сидел на одном месте. — Ален замолчал на несколько секунд. — Если бы я знал, что та наша встреча будет последней, я бы обнял его. Я бы признался наконец, что он мне тоже очень и очень дорог. — Я думаю, он знал об этом, па. Ты отвечал ночью на его звонки! Такое сделаешь только ради очень дорогого человека. Я вот не уверена, что готова на такое ради кого-то. Ален посмеялся. — Возможно, ты права, Вик. Но это же был Айртон. Возможно, в его голову вообще не приходило, что кто-то может не взять трубку. — А мне кажется, что многие не брали, — она улыбнулась сама себе. Ален смутился, пожал плечами, не споря. — Из-за того, что прошло так мало времени, я сначала не мог осознать до конца, что потерял вместе с ним. Это было невыносимо тяжело, с каждым днем осознавать все новые и новые грани этой… боли. — Это сильно ранило тебя тогда? Ален несколько раз кивнул, закрываясь ладонями, пытаясь вернуть самообладание, чтобы не тревожить ее. Наконец смог встретится с ней глазами. Она смотрела с нежностью и сочувствием. — Столько раз рассказывал об этом, но все еще… — Время не лечит? — Ох милая. Ты никогда полностью не исцелишься от боли, когда теряешь родного человека. Но время трансформирует прожитое. Остается не только боль. Виктория подошла к нему, обнимая со спины его худые плечи и голову, пытаясь переварить внутри все услышанное. — Знаешь, что скажу? То, что Айртона тянуло к тебе, говорит о его хорошем вкусе. Он разбирался! Ален затрясся в беззвучном смехе в ее объятиях. — То, что тебя тянуло к нему – ну… говорит о нашем фамильном авантюризме. — Ох Вик. Она вздохнула, внезапно посерьезнев, крепче сжимая его в объятиях. — Я люблю тебя, па. Мне очень жаль, что все так получилось. Хотя — пробормотала она себе под нос. — Боюсь, если бы он остался жив, меня бы не было. Ален бережно гладил ее руки, тихо смеясь. — Ну нет, детка. Мы что-нибудь бы придумали. - — А что потом, если не гонки? — Гонки не цель моей жизни, — тихо говорил ему Айртон в телефонную трубку. Уже кажется брезжил рассвет, Ален полулежал в кресле, но они никак не могли остановиться. — Да ты что. — Мое влияние… В Бразилии. Которое я получил. Меня это иногда пугает, знаешь. Я хотел этого? Я не знаю, чего хотел. Я был орудием. И теперь, я.. Я хотел бы помогать... этому… миру. — Ты помогаешь, я знаю. — Это даже не желание, Ален, прежде всего. Понимаешь? — он дожидался тихого «да». — Это мой… долг. — его голос тоже звучал тихо, но твердо. — Понимаешь, я не могу просто смотреть, как голодают дети, как вырубают леса… Я… пока думаю, что могу сделать. — Если думать обо всем этом, можно сойти с ума. — Я придумаю, Ален. — Ты придумаешь, конечно, ты придумаешь. А если что… то будет озарение. — Я так в это верю… — И я верю. Я в тебя верю. Они несколько минут просто дышали в трубку. Его дыхание успокаивало Алена, и присоединившееся тихое шмыганье, как ни странно, тоже. Как будто он сидел рядом и тер и без того покрасневшие глаза. — А в личном? — вдруг спросил после долгой тишины Ален. — Женюсь на Адриане. — глухо ответил его голос из-за тысячи километров. — Моя семья… Они... — он хмыкнул грустно. — Не хотели бы, чтобы она стала моей женой. Но… — Ты любишь ее? — Ален сам не понимал, как у него вырвался этот вопрос. Наверное, он был слишком сонным, чтобы позволить себе переступить некую грань, которая все еще оставалась в их разговорах. — Прости. Я к тому, что… — С ней легко. И весело. Она очень меня поддерживает. — Но то чувство… Я имею в виду, что стоит поругаться с семьей, если есть то чувство. Мне кажется. — А ты романтик? — улыбнулся Айртон и вздохнул, его голос зазвучал тверже. — Я так решил. Они должны будут принять… И снова, после продолжительного молчания, когда Ален уже начал проваливаться в сон, зажав между подлокотником и щекой трубку, Айртон сказал. — Я не смогу жениться на том, кого я люблю. Тишина. — Эй, ты там спишь? Я все слышу, Ален. Ален?.. Хочешь, я колыбельную спою? Он вздохнул, прислушиваясь к тихому далекому сопению. И запел почти шепотом. -Brilha brilha estrelinha… Brilha brilha só pra mim*… Сейчас гудок будет, Ален. Прости… - *Свети, свети, звездочка. Свети, свети, только для меня (с) бр.порт, колыбельная *** Он приснился Алену после своей смерти, сразу же, как тот смог уснуть. Это был необычный сон; этот сон в тисках сознания, разломанного болью, остался ясным, ярким воспоминанием. Алена обдало потоком воздуха, стремительностью, спешкой, нетерпением. Он кожей ощутил, что вошел Айртон, словно вырвавшись, как перед гонкой, от донимающих его журналистов, механиков, инженеров. Он забежал, едва переведя дыхание, прошелся взглядом по комнате, сразу замечая Алена, сидящего в углу, закрывшегося от боли и от света руками, так давно, что ныли колени. Без раздумий он подошел к нему. Потянул к себе. Ален встал на пошатывающихся ногах. Он подмечал все. Волосы Айртона были в беспорядке, такая знакомая картина. Один из локонов прилип ко лбу, уши покраснели, на футболке, кажется, была капля крови. Он не мог говорить, Ален знал, и в его глазах было это «ну же!». Ален понимал его без слов. /Кажется мы кое-что не успели сделать/ Айртон слабо улыбнулся, везде было его дыхание, он, как всегда, часто дышал, весь порывистый, торопливый. Не раздавалось ни звука, но кто-то будто бы звал его из-за дверей, и Ален вцепился в его футболку, беззвучно, в муке, открывая рот. Из которого не раздалось ни звука. Пальцы сминали ткань, ощущали ее шероховатую текстуру, Айртон вдруг склонился к нему, обхватил его голову теплом ладоней и… тронул его губы своими губами. Поцелуй был жадный, нетерпеливый, такой, как Ален и предполагал бы, если бы думал об этом. Он чувствовал все: тепло губ, их влажность, напор, отчаяние, соленый привкус, и прощание. В ушах шумело от оглушающих чувств. Чистешее счастье и чистейшая боль. А потом вдруг на него опустился этот знакомый вакуум, как колпаком закрывая от всего мира. Ален больше не смог открыть глаз. И не смог отпустить его футболку. Он вжимался в него и дышал, дышал его запахом. Пока не проснулся. — Это было стремительно. Это было так похоже на Айртона. Это был его последний эксперимент. Мне так сильно не хватало его. Я хотел отдать ему все. Когда проснулся, я все также сидел в углу, на корточках, ветер трепал занавески, и никакого Айртона в комнате больше никогда не было. Как и за ее пределами. С тех пор я должен был смириться с тем, что Айртон остался только внутри меня. Ален тихо улыбнулся, и растер ладонью застывшее лицо, переводя взгляд на пустой стул. Виктория давно ушла в дом, и Фиби явно хотела того же, поскуливая у его ног. Совсем стемнело, только на горизонте, там, где зашло солнце, светлела розовая полоса.