Цена доверия

Сочи, апрель. Что можно делать в конце апреля на черноморском курорте? Точно не купаться. Но как только врачи говорят, что он здоров, как бык, Константин тут же отправляется на пляж. Супруга Юля говорит, что он сумасшедший, но идет следом. С тех пор, как он был освобожден и полностью реабилитирован, она боится расставаться с ним даже на полчаса. И куда бы он ни шел — следует за ним. Ей кажется, что в любой момент иллюзия растает, и снова придет страх и одиночество. Ариадна солидарна с матерью. Но он не слушает. Идет, лезет в ледяную воду и одним мощным рывком окунается с головой. Ноги немеют от холода, но он довольно фыркает, плывет вдоль берега, разрезая широкими гребками черную, прорезанную волнами воду. Краем глаза видит на берегу две обеспокоенные женские фигуры, а также бесстрастно замершего в стороне водителя служебной машины. Небольшой привет от товарища Сталина. Руку, так хорошо восстановленную врачами, вдруг пронзает острой, режущей болью. И на контрасте настигает воспоминание, как этих пальцев касались его руки, распутывая тугую веревку. Настроение продолжать водные процедуры пропадает также резко, как появилось. Он выходит, принимает у жены большое вафельное полотенце и до красна растирает им заиндевевшую кожу, пока та не начинает гореть. А сильнее всего горит лицо — в том месте, где он не так уж давно касался его. Левую руку отпускает не сразу, уже по дороге в санаторий. Рокоссовский гонит от себя эту фантомную боль, равно как и ненужное смятение. Но мысль, что могущество этого человека так велико, что может распространиться на любую, даже самую интимную сферу его жизни, поселяется внутри гниющей занозой. Товарищ Сталин далеко, но его присутствие чувствуется неотступно: в нанятом для него водителе, в совершенно не по-советски роскошном курорте «только для своих», в молчаливом и невероятно нелюбопытном медперсонале. Во врачах, которые и бровью не повели, увидев его во всей «красе»: со сломанными ребрами, отбитыми молотком пальцами ног и парой выбитых зубов. Два неправильно сросшихся пальца на руке были мелочью, но их пришлось сломать и срастить заново. Над зубами поработал виртуоз-хирург, их теперь было не отличить от настоящих. Экстерьер был восстановлен быстро, профессионально и без лишних вопросов. Когда Юля, увидев его после всего, сказала «Какой ты у меня красивый, Костя», он только поморщился. Красивый. Не только для тебя, Юленька. Забыться и не думать о том, что цена свободы была бессовестно завышена, помогла служба. Еще в санатории он начал входить в курс внутренней и внешней политической ситуации. Вернувшись в Москву, он прорабатывал все донесения разведки, анализировал, строил теории и стратегии, мысленно помещая себя на место врага, и чем дальше, тем яснее понимал: войны не миновать. Его родная Польша уже пала. Враг был у самой границы — в бинокль можно рассмотреть. Обсуждая ситуацию с сослуживцами, Константин узнал хорошую и плохую новости. Его мнение разделяло большинство — и его не разделял Верховный Главнокомандующий. Несмотря на неусыпную работу разведки, несмотря на факты и опыт закаленных боями и политическими интригами подчиненных, товарищ Сталин твердо стоял на своем. Войны не будет. С Гитлером действует договоренность и никому не выгодно ее нарушать. Пускай сидит там, в своей Европе, и делает с ней, что хочет. Мы не мешаем — он не лезет. Что еще вам не понятно?! Даже Жуков, всегда готовый безбашенно ввязаться в любой спор, хмуро молчал. Не верил, но терпел. И каждый из них, глубоко оскорбленный твердолобостью вождя, начал действовать. Втихаря, маскируя мобилизацию под учебные маневры, выводили войска из мест постоянной дислокации, рассредотачивали авиацию на полевых аэродромах, пытались оборудовать укрытия. Рокоссовский, вначале имевший на самом важном, вверенном ему участке у западной границы в подчинении лишь горстку офицеров и устаревшие танки, весной 1941 года слепил из этого сырья настоящую боевую единицу: 9-й механизированный корпус. Непрестанные учения, отработка маневров и взаимодействия между частями дали свои плоды. На очередной инспекции он получил высокую оценку своих навыков и умений бойцов. Все это время Рокоссовский гнал от себя еще одну мысль, гнетущую и неприятную: Сталин желал от него доверия, но вопреки всему не доверял. Показав ему себя в интимной обстановке человеком, которому не чужды обычные эмоции, вождь внезапно выстроил между ними еще более абсурдную стену, чем была раньше. И если раньше препятствием к доверию был совершенно очевидно грязный поклеп на Рокоссовского, к которому Сталин, по натуре мнительный и замкнутый, отнесся со всей серьезностью, то теперь… Что же теперь мешало верить? Рокоссовский готов был лично явиться к нему и сказать, нет, крикнуть, что война на пороге, что нужно срочно предпринимать меры и уходить в глухую, скрытную оборону… если бы не был уверен, что за такой пассаж его немедля расстреляют. Уже не холостыми. Он злился, не понимая этой тупой самоуверенности, абсолютной глухоты к голосу разума, фактам. Сталин был разным: параноидальным, циничным, мстительным. Мог утром улыбнуться человеку, а вечером казнить его и всю его семью впридачу. Но он никогда не был глупым. Он был блестящим тактиком и стратегом в области политической борьбы. Его способность сталкивать лбами оппонентов, играть на их слабостях и интриговать не имела себе равных. Рокоссовский не верил, что Сталин действительно так слеп, что не понимает надвигающейся угрозы. Если только… Если только тот, с кем он разыграл эту шахматную партию не пообещал ему лично не ввязываться в войну. А вот это уже было похоже на правду. Самолюбие и чувство собственного превосходства — я сам все решу, один, без советников и разведки, — могло сыграть с вождем злую шутку. Поставив на кон сто пятьдесят миллионов жизней, пошел ва-банк, даже не имея козырей в рукаве. «Смерть одного человека — это трагедия, смерть миллионов — статистика». Как бы он хотел стряхнуть его с небес на землю!.. Взять так это за грудки и как… Телефонный звонок грянул как гром, заставляя его вздрогнуть. Коротко переведя дух, он снял трубку. — Рокоссовский слушает. — Товарищ Рокоссовский, — сказал Сталин. — Давно не виделись. Приезжайте в гости. Машина за вами уже выехала. — Слушаюсь, — ответил он, но в ухо уже зазвучали гудки. Константин аккуратно опустил трубку на рычаг. Смутное чувство тревоги, будто его мысли могли быть подслушаны, смешалось с нервным возбуждением. Вызывает. Зачем? Говорить им официально не о чем, если только, пользуясь случаем, всерьез не попробовать убедить его в неправоте — а на такое еще никто до него не отваживался. А неофициально… Рокоссовский машинально коснулся скулы. Нельзя было об этом думать. А мысли — нехорошие, пугающие, — так и лезли в голову. Он привел себя в порядок, надел китель, награды, критически осмотрелся в зеркале. Теперь его красота, которую воспринимал как данность — да пользовался ей по прямому назначению, в тесном общении с дамами, — была безупречна и ничем не испорчена. Привыкший к тому, что всегда был объектом вожделения, тайного и не очень, самых разных женщин, он в один момент с очевидной ясностью понял — для мужчин он тоже может быть вполне привлекателен. И он бы мог остаться к этому шокирующему открытию безразличным, если бы не человек, в приказной манере только что позвавший его «в гости». К такому безразличным не останешься в любом случае. И не скажешь «нет». Впрочем, о цене «да» они также не говорили. Рокоссовский замер, поймав собственный расширенный взгляд в зеркале: его осенило. Что если «да» продается за доверие? *** Машина приезжает через полчаса. Вороной Паккард с безмолвным водителем, лицо у которого настолько непримечательное, что взгляд сам собой соскальзывает с него, цепляясь за что угодно другое: безупречную форму, фуражку, начищенные сапоги. Пожелай он позднее опознать этого человека, ни за что не справился бы. Дорога проходит в абсолютной тишине. В дверце бронированной машины встроен карман, в котором покоится бутылка вина и пара бокалов, но Рокоссовский игнорирует их. Не время и не место для расслабления. Паккард летит на окраину Москвы, в Кунцево. Любимая дача Сталина встречает их высоченным забором и настоящим КПП у ворот. Вооруженная охрана внимательно смотрит на него через бронированные стекла и кивает шоферу: можно. Под колесами уютно шуршит гравий. Вокруг — дивный сад, высокие и довольно густо посаженные деревья. Безупречно подстриженный газон доносит запахи свежескошенной травы. Откуда-то издалека аппетитно тянет шашлыками. Дача — не роскошный дворец, а скорее солидный загородный дом, выкрашенный в маскировочный темно-зеленый цвет, под стать окружающему хвойному лесу. Едва машина притормаживает у входа, из дверей навстречу выходит сам хозяин, одетый исключительно неформально: в белую льняную рубаху навыпуск и такие же простые брюки. Он кажется приземленным, даже немного уставшим, и в этот момент так легко можно поверить ему, расслабиться. Но Рокоссовский сдержанно протягивает руку. — Товарищ Сталин. — Константин Константинович… Не стесняйтесь, я сегодня не по службе. Отдохнули в Сочи? Вид получше. И Сталин неожиданно улыбается. Такой резкий контраст с самой сутью этого человека, с его жестким, жестоким характером заставляет задуматься о реальной силе его власти. Ему не нужно быть в форме, в окружении советников в своем рабочем кабинете, чтобы все равно оставаться Сталиным. От слова «сталь». Хорошо, что он сам одет по полной форме. Это не дает ему шанса или повода дать слабину и хоть на секунду представить, что это своего рода дружеская встреча. Какая угодно, но «дружба» это точно не то слово. Рокоссовский щелкает каблуками и коротко склоняет голову. — Да, спасибо, поправился. Он замечает, что прежде, чем проводить его в дом, Сталин внимательно рассматривает его левую руку. Но ничего не говорит. Видимо, выглядит она действительно хорошо. Если бы она еще также хорошо работала, как раньше… Что ж, и это пройдет. В конце концов, он должен быть благодарен своим мучителям за то, что оставили ему правую. Пусть и сделано это было в надежде на то, что он отчается и начнет писать ответные доносы. Они проходят на веранду, где накрыт стол на двоих. Лаваш, козий сыр, зелень, под крышкой на серебряном блюде тот самый шашлык в окружении запеченных на огне овощей, в широкой хрустальной вазе покоятся разнообразные фрукты. Довершают картину две бутылки красного вина — Киндзмараули и Хванчкара. Сталин жестом указывает ему на одно из плетеных кресел, в другом располагается сам, закинув ногу на ногу. — Выберите, — говорит он, кивая на вино. Рокоссовский прекрасно осведомлен, что Сталин обожает Хванчкару. Настолько, что даже «национализировал» его, лишив дворянского имени Кипиани. И раз уж все вокруг на этой даче навязано ему без права выбора, Константин закусывает удила. Он ровно смотрит в глаза своего визави и говорит: — Киндзмараули. Сталин смотрит на него с неприкрытым весельем во взгляде, будто именно такого ответа он ожидал. — Почему? Он мог бы просто сказать, что ему нравится вкус. Но такой неинтересный ответ, пожалуй, разочарует Сталина. А разочаровывать его было опасно, да и не хотелось, на самом деле. — Оно прекрасно сочетается с овощами гриль и фруктами, — легкий кивок на стол. — А еще с десертами. Десертов на столе нет. Сталин улыбается и делает едва заметный жест рукой, который волшебным образом призывает к ним вышколенного слугу. — Десерт, — велит он, и уже через минуту натюрморт на столе пополняется креманками с пышными белыми шапками безе, которое еще даже не застыло полностью. Это удивительно, но оказывается, что Сталин может говорить на отстраненные темы. Миновав обязательный пункт всех светских бесед про погоду, они переключаются на Паккард, с него на подъем советской промышленности и ЗИС-101, на котором, по их неожиданно единодушному мнению, и должен ездить глава государства. — Бронебойные качества хромают, — признается Сталин, отпивая из бокала выбранное Рокоссовским вино. Константин тоже делает большой глоток и решается. Уж больно момент подходящий. — Кстати, о бронебойности. В моем ведении недостаточно современных танков, в основном БТ-5 и БТ-7. А хотелось бы побольше Т-34 и КВ. — Он делает паузу, встречаясь с его настороженным взглядом под нависшими бровями, и осторожно договаривает: — Товарищ Сталин, на западных границах стоит небывалая концентрация войск. Разведка докладывает… Сталин обрывает его, без гнева, но с явной досадой: — Разведка часто видит то, что хочет видеть. Англичане хотят столкнуть нас с Германией лбами. Не надо играть в их игры. Он секунду молчит, а потом прибавляет устало: — Все вокруг твердят одно и то же. Кто-то за спиной, боясь обидеть, как Ворошилов или Василевский. А кто-то пытается влобовую, как Жуков. Но Жуков — таран. Хам к тому же, хотя и преданный, как собака. Но ты… Он смотрит Константину в глаза, и от этого «ты» прошибает холодный пот. — Ты интеллигент, Костя. Вежливый и чуткий. Ты людей любишь. Не таран, не грубая сила… Эффектный клинок с инкрустированным эфесом, умеющий с хирургической точностью проводить самые сложные операции. Мне будет жаль расстреливать тебя. Рокоссовский сидит прямо, будто лом проглотил. Ладони потеют от этих ласковых слов, в конце втоптанных в грязь их суровой действительности. — У вас красивый сад, — говорит он, отчаянно желая смены темы. И первым встает, вынуждая хозяина также подняться. Сталин легко принимает эту игру, будто и сам желает поскорее забыть сказанное. Он жестом приглашает его спуститься по ступеням и следует за ним. Вечереет. Рокоссовский почтительно пропускает его вперед, позволяя устроить себе небольшую экскурсию. Разговор ненадолго возвращается в безопасное русло. Сталин рассказывает о постройке дачи, о редких деревьях и кустарниках, привезенных сюда со всех концов страны. Тяжелый и удушающий, как камень на шее, вопрос о том, с какой целью его позвали «в гости» приходится отложить на потом. Константин молча следует за вождем по мягкой траве, исподволь наблюдая за ним: каким необычно спокойным и домашним он может быть, прохаживаясь между клумб с цветами в этой простой одежде и легких летних туфлях. Пожалуй, это было даже красиво — видеть его таким. Рокоссовский спотыкается о камушек на этой мысли и бросает быстрый взгляд на спину хозяина. Не заметил. Камушек мыском сапога откидывается в сторону, в кусты рододендрона. Не хватало еще, чтобы садовник за свою оплошность лишился работы… или жизни. Они останавливаются отдохнуть у неизвестных цветов, выстреливающих вверх сине-фиолетовыми свечками соцветий. Рокоссовский вообще плохо разбирается в цветах, в отличие от хозяина дачи. Сталин достает из кармана штанов трубку, зажигалку. Прикуривает и кивает Константину: — Курите. Ему не сильно хочется, но он за компанию достает портсигар, вкладывает в губы папиросу и хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. А, черт, забыл! Рядом прыскает огнем бензиновая зажигалка Сталина, и вождь с прищуром наблюдает за тем, как Рокоссовский вынужден тянуться к ней кончиком папиросы. — Ирисы, — Сталин кивает на цветы, у которых они стоят. — Меня уверяли, что они в подмосковной почве ни за что не будут расти. Он приседает у клумбы, ласково гладит самый крупный цветок по лепесткам. — А выжил. Зацвел. Он резким, точным движением срывает его. Встает, показывая ближе. — Упрямый цветок. Силу воли имеет. И, не глядя на Рокоссовского, протягивает ему жестом, будто отдает только что подписанные документы. Константин машинально берет — левой рукой, потому что в правой дымящаяся папироса, — и оба замечают, как эта рука дрожит. Это не страх и не смущение, говорит себе Константин. Просто последствия травмы. Нервы еще не до конца восстановились и иногда покалеченную длань коротит, будто пронзает разрядом тока. Вот как сейчас, в мимолетном прикосновении его пальцев. Они несколько секунд смотрят, а потом его большая, горячая и грубая ладонь обхватывает подрагивающие пальцы и крепко сжимает, прекращая дрожь. Рокоссовский думает, что даже с очень большой натяжкой это нельзя отнести к рукопожатию. И что здешняя обслуга никогда еще ничего подобного не видела. Впрочем… Он не уверен на сто процентов. Что думает об этом Сталин, он не знает. Константин провожает взглядом его отступление и дает себе — им? — секунд тридцать, чтобы перевести дух. Тушит недокуренную папиросу в клумбе, убирает обратно в портсигар, оправляет форму и аккуратно устраивает ирис в кармане. Вождя он нагоняет на ступенях дома. Сталин стоит, сложив за спиной руки, и смотрит куда-то поверх головы Рокоссовского. По его позе ясно: встреча окончена. Досада берет за горло давящей, тугой хваткой. К чему все это было? Если он хотел что-то сказать или сделать, то какого черта не сказал и не сделал? Не могло же все быть устроено только ради посиделок на веранде и совершенно лишнего эпизода с цветком. Как жаль ему непонятно на что потраченного времени. Как многое они могли бы обсудить, пусть даже беседа привела бы его обратно в заточение. Помнится, он обещал ему маршала. Пусть даже на самом деле имел в виду другое. Что ж, пора напомнить ему об этом. Рокоссовский поднимается к нему навстречу, нахмуренный от решительного настроя, сжав кулаки, будто собираясь отражать удар, останавливается прямо перед ним, на ступеньке ниже — так, что теперь они, в общем-то, одного роста, — и говорит: — Война будет, Иосиф Виссарионович. Они ударят. И очень скоро. Повисает пауза, пронизанная электричеством, как перед грозой. Может шарахнет, а может и мимо пройдет. Сталин говорит тихо, почти без эмоций: — Вы не боитесь никогда уже не вернуться с этой дачи? Рокоссовский смотрит на него с ледяным спокойствием в серых глазах. — Нет. Не боюсь. Вы сами позвали меня — тогда, год назад. Вам нужен маршал, а маршалами не становятся на учениях. Значит, войне быть, и вы это тоже понимаете. Вопреки всем ожиданиям взгляд карих глаз напротив неуловимо смягчается. Сталин смотрит на его крутые плечи, на начищенные до блеска медали, пересчитывает глазами позолоченные пуговицы и останавливается на неловко стиснутом карманом ирисе. По-хозяйски просовывает туда руку, освобождая цветок. Рокоссовский чувствует, как теплеют его щеки, но сохраняет невозмутимый вид. Сталин поднимает немного мятый цветок к его лицу, вровень с глазами, тыльной стороной указательного пальца едва ощутимо касаясь той самой скулы. Молча прищурившись оценивает картину, будто сличает два на первый взгляд похожих предмета. Медленно опускает руку, прочерчивая шершавой костяшкой пальца линию от скулы до челюсти по идеально гладкой коже. Ощущения настолько неожиданно приятные, что Константин покрывается мурашками и коротко вздыхает, но взгляд не отводит. — Этот цвет вам к лицу, — вкрадчиво сообщает Сталин, отмечая про себя, что Рокоссовский не железный. Он реагирует — и реагирует так, как ему того и хотелось. Понимая, что на сегодня достаточно, он тщательно закрепляет несчастный ирис в петельке у верхней пуговицы и разглаживает на безупречно облегающем молодецкую фигуру кителе несуществующую морщину. Тело под тканью горячее, будто у него жар. Рядом с ними, все еще оглушенно молчащими, останавливается Паккард. Водитель открывает пассажирскую дверь и застывает рядом с ней истуканом по стойке смирно. — Товарищ Сталин… — Рокоссовский предпринимает последнюю попытку достучаться. Голос подводит, звучит слабо и неуверенно. — Костя. Скоро увидимся. Спасибо за вечер. Рокоссовский молча кивает, садится в машину. И, пока его везут обратно в Москву, понимает: «Скоро увидимся» это не какой-то скользкий намек. Это ответ на его предупреждение. Сталин действительно не дурак, и он только что подтвердил ему свое доверие. Значит, у него получилось! Он обдумывает эту мысль тщательно и подробно, разворачивая ее в голове как карту боевых действий, на все возможное пространство воображаемого стола. Но где-то на самом краешке, почти вытесненное из поля зрения, еще держится «Спасибо за вечер». Что ж, с этим теперь тоже понятно. Цена доверия была озвучена и закреплена россыпью мурашек и горящей от прикосновений кожей. Оставалось решить, как поступать в случае инфляции.