apparaître nu

Они «сходятся» спустя столько лет, что никому из них не хочется считать, сколько прошло на самом деле. Привыкают друг к другу постепенно — Стива все еще коробят события щелчка, и порой он вбегает в комнату Баки поздно ночью, просто чтобы увидеть, что он живой. Они купили просторную квартиру-двухэтажку, на двоих, условно поделив её пополам, но все равно большую часть времени проводили рядом. Роджерс готовил завтрак на двоих, а Барнс без лишних вопросов убирал обе комнаты, «закрепленные» за Стивом. Они жили вместе, но не были вместе полноценно. «Это» — началось между ними еще до заморозки и Гидры, возможно, даже до войны, но «это» никогда не было чем-то большим, чем желание обоих. Теперь, когда у них была общая квартира, за окном мир не требовал их срочной помощи, а самой большой проблемой на неделе стало решение, какой фильм посмотреть, они могли позволить себе «это». Двадцать первый век, союз между суперсолдатом-с-щитом и суперсолдатом-с-механической-рукой давно не карается по закону и даже не особо осуждается окружающими. И, боже, как бы Баки хотел, чтобы «это» у них сложилось, переросло из духовного в материальное, но он боялся оказывать инициативу. Все еще потрепанный обнулениями, заморозками и прочей ересью, оставшейся в нём от Зимнего Солдата, он стал куда робее и эмоциональней, чем был. Получить от Стива отказ сейчас, было для Барнса сравнимо с очередным нашествием инопланетян, из которого ему не удастся выбраться живым. Роджерс значил для него все и даже больше. И Баки для него значил столько же. Но Стив был джентельменом по природе — сначала рестораны, танцы, фильмы, свидания и романтика, все, как у нормальных людей. Барнс странно реагировал на оказанные знаки внимания, периодически хмурясь так, что Роджерс чувствовал себя полным идиотом. Но Баки не отвергал его, ходил и в рестораны, и в кино, только на танцы не согласился — слишком людно и «уже старомодно». Стив не обиделся, нашел другой вариант, и они замечательно провели вечер на викторине, выиграв пинту пива за счёт финального раунда, связанного непосредственно с Мстителями. Они много разговаривали — за завтраком, обсуждая планы на день и новости, идущие по телевизору, в течение дня, когда каждый был занят своими делами, но все равно находился в пределах досягаемости, вечерами, за просмотром кино или где-то в ресторане. Больше всего они говорили о будущем, таким образом старательно избегая общего и раздельного прошлого. Обсуждать ни то, ни другое, ни у одного из них не было желания. Шрамы все еще болели, не затянувшись до конца, и будучи суперсолдатами, они имели полное право отложить разговоры о прошлом на потом. И так, в уже приевшейся рутине и общем быте, они наконец-то сошлись, абсолютно внезапно для самих себя. «Это» существовало уже уйму времени, но только в весенний вечер достигло своего волшебного апогея, перетекая из чего-то приторно-метафорического, в реальное и вполне ощутимое. Только вот последствий исполнения «этого» никто из них не ожидал. Стив поставил на паузу недавно вышедший блокбастер, который они смотрели. Несколько мгновений в полумраке комнаты царила тишина, напряженная и слегка давящая, но Роджерс просто повернулся к Баки, прижимаясь своими губами к его. Барнс опешил, абсолютно не ожидая поцелуя именно в этот момент, и ответил на него столь неловко, что постыдился собственных движений. Он столько лет не целовался, что был уверен в том, что разучился это делать. Стив, едва почувствовав ответную инициативу, быстро напомнил ему, какого это — перехватывать чужое дыхание, ощущать влажный след на губах, скользить языком по небу и делать резкий вдох, боясь потерять сознание от чувственности момента. Что-то пошло не так — ни Роджерс, ни сам Баки не могли сказать, что именно послужило спусковым крючком, потому что Стив в этот момент одной рукой перехватил его ладонь, а другой сжал мягкое бедро, увлекаясь теплыми губами. Барнс просто вздрогнул, замирая, а потом весь затрясся, по щекам бесконтрольно потекли слезы и он вперил пустой взгляд в стену. Роджерс перепугался до одури — чуть ли не сорвал голос, пытаясь докричаться до Баки, и уже успел позвонить в Ваканду и Брюсу, подозревая в «сбое» что-то, что было связано с обнулениями или заморозкой. Барнс пришёл в себя самостоятельно минут через двадцать, тяжело дыша и все еще продолжая рыдать, сам того не осознавая. Стив держался от него на расстоянии — боясь не за себя и свою сохранность, а за реакцию Баки на его прикосновения. Барнс, однако, придя в себя, тут же прижался к Роджерсу, бормоча что-то невнятное. Он сам не понял что произошло — ему просто было до безумия страшно. Стив убаюкивал его, как ребенка, пока Баки не вырубился, лёжа головой у него на груди. Они списали произошедшее на что-то, о чем сами понятия не имели, и решили «забыть и забить», точно также, как на многие вещи в своей жизни. Все шло отлично — они продолжали свою уютную совместно-прикладную бытовуху в Бруклине, ходили в рестораны и на выставки, томно целовались и как подростки держались за руки на улице, гуляя поздними вечерами. Дальше поцелуев они долго не заходили — хотя оба думали о чем-то большем. Прелюдия случилась спонтанно — они больше месяца уже спали в постели Стива, и Роджерс привычно будил Баки поцелуями куда попало. Влажные следы высыхали на коже столь стремительно, что Барнс даже не успевал осмыслить, куда именно они приходились. Рука Стива блуждала по постели, и внезапно наткнулась на бедро Баки, ласково, чуть ли не по-детски сжимая. Барнс подался на прикосновение, нежась в обилие заботы и покоя. Пальцы Роджерса пробежались по бедру, и наткнулись на тазовую кость, поглаживая и очерчивая кончиками. Баки улыбнулся собственным мыслям, все еще не желая открывать глаз, наслаждаясь лишь осязанием. Рука скользнула выше, проходясь по животу, и замерла на груди. Вторая догнала её, и Стив приподнялся над ним, накрывая собой. Барнс хотел в кои-то веки открыть глаза, лучезарно улыбаясь Роджерсу, но хватка на плече неприятно сдавила, и Баки нахмурился. Кожу на боку засаднило, и колени разъехались сами по себе. Запястье, живое, а не искусственое, странные образом тянуло, а металлическая рука будто исчезла, не подавая признаков жизни. Крупные, мозолистые руки раздвинули ноги против его воли, раскрывая Барнса, выставляя на показ, как объект. Горло отчего-то схватил спазм, а волосы прилипли ко лбу, влажные и грязные, неприятно цепляющиеся к коже. Боль была столь резкой и столь невыносимой, что заставила Баки выгнуться в позвоночнике до хруста, но закричать ему почему-то не удалось. Ему хотелось выть раненным зверем, от того, как внутри рвутся мышцы под давлением крупного члена, двигающегося без какой-либо предварительной подготовки. Зубы стирались в пыль, её вкус оседал на языке, и резина, её запах, внезапно откуда-то взявшийся, въедался в мозг. Толчок, два, третий, удар по лицу, еще толчок, руки, раздвигающие ноги шире, хотя куда там шире, вывихнутое бедро, и вновь ощущение рвущихся мышц от нового резкого толчка, потому что регенерация в его случае штука с опозданием. Кровь не успевает сбежать вниз по бедрам, она застывает, превращаясь в неприятную корку, и когда член вновь загоняют внутрь по самые яйца, Баки ощущает, как эта корка трескается, точно также, как лопаются кровеносные сосуды внутри него. Ему удаётся сделать вдох лишь когда Стив поливает его ледяной водой из стакана. Барнс внезапно приходит в себя, и осознаёт, где именно он находится, и самое главное, с кем именно. Роджерс выглядит до смерти перепуганным, в руках у него пустой стакан и телефон, глаза отчего-то наполнены слезами, и лишь глядя на влажные очи Стива, Баки понимает, что по его собственному лицу бесконтрольно текут ручьи, пока он продолжает неосознанно шептать: «Хватит. Не надо. Пожалуйста, не надо, хватит.» Роджерс падает на колени перед кроватью, и Барнс вздрагивает, взирая на него с недоумением. — Бак, — еле слышно произносит Стив, и Баки стекает к нему на пол, поглаживая по плечу. — Что они с тобой делали? — с глухим отчанияем произносит Роджерс, и Барнс по привычке дергает плечом с протезом. Внезапно накативший декаданс не умоляет ситуацию, и Баки откидывает голову на кровать, вперив взгляд в потолок. — Нихрена не помню, — искренне отзывается он, и Стив слабо смеется, копируя его позу. — В моменте я здесь, с тобой, все хорошо, а потом внезапно оказываюсь где-то в подвале Гидры на обнулении, только вместо разряда тока в меня кто-то сует член, — Баки морщится, с нежеланием рассказывать это, но понимает, что если не скажет, Роджерс будет винить себя в произошедшем. — Видимо это было не единожды. Случалось иногда, судя по всему, — Барнс не видит, но чувствует взгляд Стива на себе, наполненный горечью и сожалением, что «не спас, не успел, не помог». Все эти Стивовы «не» Баки уже давно выучил, и мирился с ними и чувством вины Роджерса также, как Стив мирился с его бионическим протезом, то есть молча, принимающе и с любовью. Они выясняют границы дозволенного — будь у Барнса воля в этом вопросе, он бы распластался на Роджерсе звездой, затрахал бы его до смерти и не отпускал из постели вовсе, но Баки вырубает, когда Стив даже случайно сжимает его волосы или кожу на загривке, Барнс начинает бессознательно пытаться выбраться, если Роджерс хоть немного придавливает его к постели, Баки рыдает, выпадая из реальности, если Стив сжимает в руках его задницу, и Барнса выключает от мира, если Роджерс кусает его, куда бы то ни было. Каждый раз, по крупице они собирают информацию о том, что делать с Баки можно, а что нельзя. Если Стив больше тридцати минут тратит на свои пальцы, смазку и задницу Барнса, то последний нежится в его руках как мартовский кот, льнет к груди и пытается поцеловать в любое доступное место на теле Роджерса. Если во время минета Стив поглаживает Баки по щеке, не касаясь при этом его волос, то Барнс спокойно принимает, не срываясь на внезапные флешбеки, а напротив, прибавляя ещё больше энтузиазма. Если Роджерс, распластанный под ним шепчет о том, как сильно любит его, то Баки хнычет, с упоением толкаясь в жаркое тело и целует Стива так, словно не может им напиться. Исследование Барнса увлекательное занятие, и Роджерс готов был потратить годы на то, чтобы когда-то точно быть уверенным в том, что секс не кончится истерикой и отключкой Баки от происходящего.