Frost

Холодно. Сердитый март ветром чешет кожу, как жёсткой щёткой. Куртка сваливается с плеч, Кай только сжимает рукава красными пальцами, не застёгивается. В глазах щиплет, но это из-за льдинок: одна – в хрусталик, вторая – в сердце. Должно быть, они делают больно и холодно. Снег крупой в лицо, словно иглы. Хюнин жмурится, стиснув зубы, и ощущает, как слеза кипятком плавит щеку. Сегодня снова не получилось. Субин выпивал шоты на спор, Ёнджун подначивал. Бомгю смеялся так громко, что на них оборачивались из-за соседних столиков. Тэхён складывал птиц из салфеток, пока кто-то не пролил на них соджу. Хюнин Каю было весело. Ребята были с ним милы и дружелюбны, смеялись над его шутками, подливали в его стакан, делились секретами и спрашивали, не смущают ли они его. Им было не всё равно – они хотели разделить с ним свою радость. Но Кай, как всегда, смотрел за их спины и искал подвохи. Они просто вежливы. Они не твои друзья. Это не надолго. Ты в их компании лишь гость, а вежливые гости знают, когда следует уйти. Снова не получилось себя обмануть. Кай вытирает слезу онемевшей ладонью. Не плачь, сам виноват – знаешь, новый человек в чужую компанию входит клином. Они дали тебе уйти, потому что с тобой тесно. В одну реку дважды не входят, а Хюнин Кай и не выходил: он идёт вброд по тине, в мутной воде по шею, не ровён час – захлебнётся. Бог знает, почему Тэхён решил познакомить Кая с остальными своими друзьями. Они разные. Пока Ёнджун, Бомгю и Субин обсуждали планы на будущее, Хюнин Кай молчаливо смотрел на отражения света в гранях стакана. Он перестал строить планы четыре года назад. Кай не знает, как тяжело сдавать на права в большом городе, как красиво зреют мандарины на острове Чеджу и как нежно перекатываются по запястью жемчужины из майорки. Но если бы его спросили, он бы рассказал, что на тёплой коже шрамы розовеют, а на холодной становятся серыми швами в мраморе капилляров. Что после пачки снотворного всё равно проснёшься. Что после самой длинной ночи всё ещё нужно прибираться в доме, готовить еду и выходить на работу. Навряд ли они хотели бы это слышать. Тэхён ближе к ним, чем к нему. Хотеть его себе – эгоистично. Кана можно найти на полароидных снимках с бенгальскими огнями в руках, в островках солнечного света на полу, в свитерах с орнаментами, на открытии новой кофейни, где подают латте на альтернативном, но его никогда не найдёшь на мосту с мокрыми перилами в раннее туманное утро. Кай проверял. Хюнин не чувствует ног, но идёт вперёд. Он заслужил холод, спазмы мышц и царапины на обветренных руках. Его нашли в снегу однажды, в следующий раз найдут подснежником среди луж. — Кай! — из-за спины раздаётся, и Кай поворачивается медленно, надеясь, что показалось. Тэхён догоняет его, ловит одышку и краснеет щеками, выпуская облака пара изо рта. — Фух, успел. Я тоже решил уйти, мне уже не по себе. А ты... Кан ступорится и оглядывает младшего, дыша через открытый рот, а его улыбка – самая красивая в мире – меркнет. Каю становится стыдно за то, что он его огорчил. Он не хотел. — Ты что, плакал? — Тэхён касается большим пальцем его скулы, чтобы подтереть слезу. Через мгновения она бы стянула кожу застывшим следом. — Хюка, ты хорошо себя чувствуешь? — Д-да, — а голос предаёт, ломается, как корочка льда. Корочка на ране. — Что случилось? — Тэхён поджимает брови в сочувственном выражении и кладёт ладони на его плечи. — Ребята задели тебя чем-то? Ты им очень понравился, они хотели бы провести с тобой больше времени. Кай смотрит на друга, облизывает горький привкус с губ, а слёзы брызгают сами собой. Тэхён тянет его на себя, и Хюнин мог бы оттолкнуть, но вместо этого склоняет голову, тяжёлую от тревог, как дерево склоняет ветки под грузом собственных плодов. — Кай, скажи мне, что случилось? — Ничего, — всхлипывает младший. Тэхён обнимает его, запустив руки под куртку, и прижимается так крепко, будто хочет стать с ним единым целым. Кай дрожит всем телом, ощущая, как тёплые ладони соединяются в замок над его поясницей. — Всё хорошо, слышишь? Ты можешь мне рассказать. Я люблю людей так сильно, что не хочу причинять им себя. Хочешь ли ты знать? Кай обнимает его сильнее, запахивая в свою куртку. — Я просто хочу домой, — шепчет он. — Если бы я знал, что ты пойдёшь за мной, я бы бежал быстрее. Думал, ты останешься с ребятами. — Я тоже хочу домой с тобой, — отвечает Тэхён и растирает его щёки рукавом своей кофты. — Мне кажется, я испортил вечер. — Что ты, ничего не испорчено. Ну, не плачь, пожалуйста, Хюка... С чего ты это взял? — ласково мяукает Кан. Кай смотрит в его глаза и теряет последние крупицы рассудка. — Я, ну... Не могу веселиться в компаниях. Не умею. Это не для меня. Чем больше я буду улыбаться, тем хуже будет потом. Наверное, я просто испортил всем настроение, когда скис и ушёл. — Я тоже иногда так чувствую себя. Но сегодня всё было хорошо, никто не злится на тебя, Хюка. Слёзы будут литься вечность. — Давай вернёмся домой. Я сделаю тебе чай с имбирём. Погляди, какой ты холодный, — произносит Тэхён и дышит на чужую ладонь, серую в каждом шраме. — Будет плохо, если ты заболеешь. Не хочу, чтобы ты мучился температурой. Кай шмыгает носом и прячет лицо в вороте его толстовки. Жмурится, ноет, как калитка на замороженных петлях, и пытается вплавиться в чужую грудь. Будет больно, но придётся потерпеть. Когда Тэхён гладит его по заиндевелым волосам, печаль нападает новым жестоким порывом. Кан принимает его таким, какой он есть: отчаянным, унылым, беспокойным, безнадёжным, неспособным на счастье и веру – со всеми изъянами. Кай не строит планы вот уже четыре года, но есть один верный: предать себя объятиям Кан Тэхёна и удобрить его цветы своей кровью. Потому что человека со всеми изъянами принимает только могильная земля.