На краю ночи

— Я не хотела тебя помнить. Я мечтала тебя забыть. Всё забыть. — Но? — Он протяжно уточняет. Это упрямое "но" здесь и само напрашивается. Я отвечаю ему с горькой улыбкой, поражаясь твёрдости и стали в своём голосе: — Но помню всё до мельчайших подробностей. Каждую секунду. Он смотрит на меня вдруг посветлевшими глазами. Опасно встречаться с ним взглядом, я прекрасно это понимаю. Но давно проиграла в нашей нелепой и притворной войне. Давно сдалась ему в плен, так ещё и добровольно, почти без боя. Он слегка натянуто ухмыляется, видно понимая это, но вместе с тем не испытывая особого удовольствия. Мы некоторое время молча смотрим друг другу в глаза. И я пытаюсь понять, когда всё успело так радикально поменяться? Неужели я упустила этот момент? А может, хуже того, упускала его медленно, по секундам, на всё закрывая глаза..? Боюсь своих же догадок и ещё больше того, что они окажутся правдой. Но в его взгляде я теряюсь вновь надолго. Неприлично надолго. Обычно те, кто друг друга ненавидят, не смотрят так пристально и с чем-то невыносимо громким.

***

Не хочу думать о прошлом, не хочу звать и пытаться вернуть утерянное. Это больно и безрезультатно. И от этого не легче. От пустых обещаний легче, но тоже больно. Потом. Когда они не исполняются. Обещал ли кто-то из нас другому вечность? Нет. Преданность и любовь? Нет. Смешно. Обещали лишь быть честными и откровенными, даже если это ранит. Но проблемы начались тогда, когда я не смогла быть откровенной даже с собой. Более того, я перестала отличать самообман от реальных чувств. И теперь ненависть между нами неудержимо затухала, тлела, превращаясь непонятно во что. От неё больше не летели искры, не было криков и жарких споров. Было смертельно холодно. И каждый взгляд сквозил этим холодом, слова резали льдом. Должны ли мы были прийти к этому однажды? Да, как и все враги. Хотели мы этого? Навряд ли. Он говорил мне, что любое чувство и отношение к кому-то лучше безразличия. Но теперь в его голосе и взгляде я натыкаюсь именно на безразличие. Мы больше не желаем друг другу смерти и вечности в аду. Мы не желаем ничего. И от этого мучительно, от этого тошно и даже жутко. Наверное, глупо жалеть о том, что кончилась вражда. Да и война эта не приносила ровным счётом ничего, ни пользы, ни вреда. Но на душе теперь пусто. Как будто вырвали что-то необходимое.

***

— Ты изменилась. — Выросла душой. И, кажется, охладела ко многим вещам, — Я отвечаю с притворной надменностью, стараясь даже не смотреть в его сторону. Хотя внутри всё кричит от необъяснимого желания смягчить тон, улыбнуться, быть ближе хотя бы так, невербально. О том, чтобы коснуться его, не может быть и речи. Теперь мы оба знаем, что прикосновения забирают намного больше, чем дают. Хотя в касаниях его рук никогда не было ничего собственнического или потребительского. Щемящая нежность. Или, скорее, осторожность, во многом излишняя. Но этим он забирал остатки моего тепла, а я делилась, не видя грани. И я дрожала, промерзала насквозь в его объятиях, но всё равно боялась отпустить. Я сама прижималась к нему, искала повода прикоснуться, когда он твердил, что это опасно и что не хочет навредить мне. С тех пор, как умерла наша искра вражды, я так хотела раз и навсегда обжечься той самой неосторожной страстью между нами, но из раза в раз обжигалась лишь холодом. Мне было всё равно. Я горела изнутри от одиночества и зияющей пустоты, которую заполняла этими ненужными ссорами, а потом и совсем уж лишними, бесцельными объятиями. Умоляла держать меня до наступления ночи или утра. Это всегда происходило на краю ночи, перед рассветом или кромешной темнотой. Наверное, в какие-то моменты я даже сходила с ума, не понимая, чего пытаюсь добиться. И тогда его равнодушие действовало на меня отрезвляюще. Он словно напоминал ненавязчиво, что мы друг другу никто, и даже "вражда" наша — это сплошное притворство. Я всерьёз пыталась затронуть хоть одну струну его тёмной души. Я хотела получить хоть что-то, хоть малейшую реакцию. Но что бы я ни делала, везде было лишь хладнокровие и пронзительный, но такой же равнодушный взгляд. И это убивало меня сильнее даже, чем одиночество. В моём одиночестве, в моём мире до того, как я кого-то туда впустила, было проще, потому что не было ложных надежд. Я сама обманула себя ожиданиями. И мне не в чем его обвинять. Я искала в его глазах и словах то, что давно умерло в его душе. Я ждала от него признания в ненависти так терпеливо, как никто не ждёт признания в любви. Пусть глупо, но это моя реальность, к которой я сама же привела себя, когда позволила себе слишком много чувствовать. И теперь, как итог всех страданий, я чувствую себя неполноценной, ведь без его присутствия моя жизнь совсем опустеет и потеряет смысл.

***

Однажды была гроза, а мы сидели среди низкорослых изломанных деревьев, и я снова прижималась к нему, словно к возлюбленному. Сейчас думать об этом нелепо и до жути смешно. Как мне вообще хоть на секунду могло прийти в голову, что между нами возможна любовь? Он перебирал мои волосы и гладил по спине, но движения были медленные и монотонные, словно механические. И от этого я сильнее сжималась, зажмуривалась, мечтала раствориться в черноте неба, но не отстранялась. Кажется, я даже проронила случайно, что мне страшно, но не сказала, отчего именно. Я и сейчас мало понимаю, отчего. Наверное, от осознания, что это навсегда. Это натянутое, как струна, звенящее равнодушие между нами. Надо было давным-давно разойтись и никогда больше не пересекаться, но почему-то от этой мысли мне ещё страшнее. Его глаза, невероятного золотисто-серебряного оттенка, загорались всякий раз, когда сверкала молния. И затем гремел гром. И было жутко, но так завораживающе, что я не отводила от него взгляд, даже когда вздрагивала от очередного раската в небе. Я сказала тогда много лишнего и необдуманного. Но на все мои слова он лишь беззвучно посмеивался, щекоча ледяным дыханием мои шею и лицо. Я улыбалась, надеясь хоть так успокоиться. Он успокоил меня чуть иным способом. Помню в ту ночь он поцеловал меня первый, без предупреждения. Просто в один момент плавно обхватил моё лицо пальцами, вынуждая встретить его взгляд, а я не посмела сопротивляться (да и не хотела больше). Я ответила с жадностью, которой не ожидала от самой себя. И мне показалось (только показалось!), что в этом поцелуе промелькнула живая нежность и хоть какое-то чувство, невыразимое желание. Ведь я помню, как крепко и даже несколько упрямо его руки обнимали мою талию. Помню, как глубоко он заглядывал мне в глаза и как искренне шептал комплименты (так ли искренне?). А может, моё искалеченное воображение дорисовало все эти детали самостоятельно, и на деле его поцелуй ничего не значил. Может быть, его тоже душило одиночество и пустота. И я была лишь недолгим утешением, отвлечением. Мне хотелось верить в другое. Мне так хотелось спросить напрямую, но я боялась правды. И ещё больше — тишины. Не того, что он соврёт или признается в ненависти, а того, что он проигнорирует мой отчаянный вопрос. Даже если я скажу, что от этого в последнее время зависит едва ли не вся моя жизнь. Он был мне нужен. Теперь я в этом честно себе призналась. Мне нужно было знать, что я всё ещё живу, что-то чувствую и заставляю других что-то чувствовать. — Если тебя это успокоит, то целоваться с тобой гораздо приятнее, чем сражаться. — С этими словами он растворился в тени. Я упала на колени в безмолвной истерике.

***

— Что ты чувствуешь ко мне.? «Прошу, не говори, что ничего. Можешь кричать и сыпать оскорблениями. Только не равнодушие. Прошу!» — Я не умею чувствовать, милая, — Его тон звучит ровно и спокойно. И это снова убивает меня. Каждый раз, будто в первый. Не знаю, замечает ли он мои страдания, хотя это уже не так важно. Должно быть, он считает меня жалкой и слабой. Но даже в таком случае не находит в себе конкретное ответное чувство. Я сама себе кажусь жалкой. Ужасно жадной до чужого внимания, глупой и наивной. В этом мире я порой чувствую себя брошенным ребёнком. Единственное отличие — это то, что я не беспомощна и вполне жила самостоятельно, одна, упорно делая вид, что всё нормально. И я верила, что так продолжится бесконечно, что мне никто не нужен и никогда не будет нужен. — Я не люблю тебя. Просто ты мне зачем-то нужен. Понимаешь? — Я говорю с ним, совершенно не опасаясь честности, ведь ему в любом случае плевать. Даже если я буду рыдать и признаваться ему в любви, он и бровью не поведёт. Но с каждым днём мне становится привычнее и даже в каком-то смысле легче. Словно я медленно отпускаю миллион нажитых мечтаний и ожиданий с каждым нашим разговором. Будто своим поведением он аккуратно и ненастойчиво срезает с моей души слой за слоем чувствительность, вместо которой нарастает роговой, непробиваемый панцирь. — И ты мне нужна. А то от скуки умру.

***

Наверное, та ночь и тот поцелуй и стали нашим переломным временем. В котором мы застряли. Наверное, лучшим исходом будет, если я стану такой же, как он. Мне не о чем будет жалеть и беспокоиться. Я ничего не буду чувствовать.