Пойдем вместе

Одиночество. Глупое чувство, такое липкое и до невозможности противное. Его руки обвивают горло, не позволяя сделать лишний вдох, язык, не позволяя произнести ни слова, когда знакомые макушки вновь удаляются вперед, позабыв о твоем существовании. Оно пахнет как самое горькое разочарование. На вкус как соль вперемешку с перцем. Неприятно, одним словом, но терпимо. По крайней мере, пока ты не задыхаешься в нем окончательно, а щупальца мерзкие не обвивают тело полностью. Наверное, глупо чувствовать одиночество, когда рядом есть друзья? Джисон думает, что определенно. Однако по-другому никак не может описать мурашки по коже, гулкую пустоту под ребрами, и отсутствие тепла, когда кто-то обращается к нему с вопросом. Глупости. Какая-то подделка на настоящую дружбу, возможно? Хотя, может, Хан слишком много требует? Их пятеро, естественно, кто-то из них останется позади: группы делятся по парам и так или иначе один останется не у дел. Придется барахтаться, искать таких же изгоев из других групп, где дружат по трое. Или кооперироваться с ботаниками, которые ходят по одиночке. Кого Джисон пытается обмануть? Даже отличники все объединились в группы и хихикают над своими приколами, не обращая внимания на других. Менять круг общения во взрослом (относительно) возрасте тяжело. Ему двадцать. Из друзей четверо парней, которые вроде как немного разделяют его любовь к учебе, чуть-чуть готовы поддержать словом, а еще хихикают с мемов, которые исправно отправляются в общий чат каждое утро. Если, конечно, три часа ночи можно назвать утром. Может, он просто накручивает себя? Ведет себя по-детски, эгоистично в попытках влиться в круговорот событий. Может, ему стоит отдалиться, сделать шаг назад и посмотреть, может, так станет лучше? Что ж, они не разговаривают. На парах он сидит один, на лекции ходит с понурой головой, в обнимку с планшетом, иногда спрашивая у незнакомых людей, можно ли подсесть к ним рядышком. Ему не отказывают. Обычно. Свободные места отыскать легко, так что он пересиливает себя каждый раз и просит подвинуться на стульчик влево, чтобы сесть самому с краю. Тормошить всех ужасно. Он чувствует стыд, лижущий щеки, кончики ушей. Из-за него не получается нормально говорить, хочется спрятаться и не высовывать голову. Дурацкий социум. Они идут вчетвером. Снова. А он плетется позади, осматривает спины и по сторонам головой вертит, думая, как выглядит со стороны. Смешно, наверное? Как брошенный щенок, который ждет внимания от своих любимых хозяев. Может, как пятое колесо, хвостик, как что-то лишнее, от чего так легко избавиться, когда станет ненужным? Может, Хан утрирует? Творческая душа ищет метафоры, сравнения. Из сравнений только холодная кровать по утрам, нежелание просыпаться в шесть утра ради пар, а еще тоска по чему-то теплому и родному. Всё ведь было хорошо, что изменилось? Может, он сам стал отдаляться? Проводит времени меньше, реже участвует в диалогах, отвечает односложно. Защитная реакция, поведенческий паттерн. Когда ты сам отталкиваешь человека, внутри кажется, будто бы тебе не больно: это ведь не тебя отвергли, а ты сам, добровольно, без принуждения. Глупый механизм, из-за которого, возможно, Хан растеряет всех своих знакомых. На лекции пусто. Утро. Восемь утра на часах, тикающих бесшумно, точно застыв на нужной отметке, вот только секундная стрелка так или иначе двигается по кругу. Ему страшно, ему боязно, ему одиноко. Он хочет вернуться домой и никогда не выходить из комнаты. Не видеть счастливые лица своих некогда друзей, не слышать их громкий смех, шутки, которые раньше они делили на четверых. С приходом новенького точно что-то изменилось. Джисон не зря переживал об этом, получается? Стул рядом хлопает спинкой. Рядом кто-то садится, но Джисон не обращает внимания: его взгляд прикован к группе из четверых, которая смотрелась органично, свободно, крепко. Без Хана. Без глуповатого, чуть неуклюжего и чрезмерно драматичного парня, который всегда всё портил. Ему никогда так не говорили, но по взору было понятно. По тяжелой тишине, повисшей в воздухе. По односложным ответам. Может, ему не стоит ни с кем общаться? Ну так, на всякий случай. — Привет, надеюсь, тут не было занято? — голос возвращает его на землю, аккуратно раздаваясь слева. Джисон моргает и поворачивает голову. Светлые волосы касаются плеч, распущенные, пока карие глаза смотрели на него с вопросом и толикой тепла. Так, наверное, обращаются к незнакомцам, когда их невольно потревожили. Вот только никто ему не мешает тосковать в одиночестве. Есть человек рядом или нет — без разницы. Вот только эти веснушки на щеках… они искусственные или действительно такие яркие на бледной коже? — Нет, — прокашливается Джисон, прежде чем отворачивается. Раскрытая тетрадка манит что-то нарисовать, хоть какую-то каракулю, лишь бы вытравить красивый образ из головы.        — Здорово. Меня Феликс зовут, а ты? — не унимается собеседник, почему-то строя из себя вежливого человека. Джисон-то знает, что ничем не примечателен, чтобы вот так просто с ним заговорить. — Джисон. — Приятно познакомиться, — теперь уже новый знакомый улыбается ему так ярко, что все подозрения на розыгрыш исчезают. Не может такой светлый парень участвовать в чем-то столь гнилом. Феликс начинает рыться в рюкзаке. Достает тетрадку, ручку — базовый набор студента — и упаковку скиттлс. — Будешь? Я вот зеленые люблю. — Красные, если не трудно, — всё-таки выговаривает он, когда в ладошку приземляется три шарика такого цвета. — Спасибо. — Да не за что, — машет рукой парень, возвращаясь к собеседнику. — Нам с тобой так полтора часа сидеть. Миленький блокнот, это Куроми, да? — Ага… — Супер, я тоже люблю её. У меня даже бутылка есть с ее изображением, потом покажу. Феликс из Австралии. У него мало друзей, в основном они с хореографического, так что ему немного одиноко в четырех стенах без грамотного знания языка (несмотря на это, акцент у парня милый, да и понимает он всё, что говорят вокруг). У него на сумке брелок с плюшевым цыпленком. Под чехлом карточка с персонажем какой-то игры. На обоях телефона стоят пиксельные монстрики, которые прыгают по темному фону. Джисон улыбается, когда тот рассказывает о своей истории готовки. Кивает, когда ему хотят перерасказать рецепт шоколадного брауни от бабушки, а еще по-глупому смеется, когда они находят общие интересы в музыке и мемах. Странно так. На них косится передний ряд, и ему стоило бы прикрыть рот, смущенно замолкнуть и извиниться за вторжение в личное пространство. Вот только Ли рядышком смеется точно так же, только чуть ниже, вызывая глупые мурашки по коже. Наверное, вот так ощущается дружба? Обоюдными шутками, смехом одним на двоих, бесконечными толчками в ребра, война за чистый листок чужой тетради, а еще сладости, поделенные между собой. После лекции Феликс первым касается его плеча и пожимает своими, мол, не хочешь со мной на обед? Джисон не отказывает, потому что а: не умеет, б: не хочет. И то и то складывается потрясающе. Потому что наблюдать за веснушками лишние тридцать минут, умиляться с кошечек на фотографиях и кушать слоенный пирог — лучшее, что могло с ним произойти в четырех стенах кампуса. Они договариваются встретиться после пар. Джисон смеется громко, ярко, когда Феликс надувает губы, и в шутку называет его солнышком, впервые ощущая такую легкость при общении, отсутствие внутренних загонов, которые всегда душили его. В груди что-то будто бы теплеет. Становится легче улыбаться знакомым. Прибавляется энергия. Вот он занимает место рядом со старостой группы и поддерживает его разговор о какой-то дораме, вот улыбается ярко и задает интересующие вопросы на паре так, словно его подменили. Это так странно. Разве может один контакт с незнакомцем принести столько положительного? Хан не уверен, но почему-то внутренне надеется, что еще сможет встретиться с этим парнем. У Феликса длинные светлые волосы и он собирает их в незамысловатый хвостик. А хочется пригладить их, причесать и заплести в косичку, маленькую, но красивую. У него есть заколки в виде цветочков. Как-то пришлось купить в подарок одногруппнице, но его немного опередили с идеей для подарка. Так что теперь Джисон слушает бархатный голос, поедает медовик, кивает в такт к каждому вопросу. Жует, надувая щеки. И впервые никто не смеется над его странной привычкой, не называет прожорливой белкой. — Это мило, — в конце произносит Ли, когда они идут в сторону какого-то парка. Пары закончились, им пора расходиться, но они все равно упорно держатся рядом друг с другом, будто бы боясь, что магия исчезнет, всё вновь станет унылым, серым, как только они отдаляться. Рюкзак на одном плече не такой уж тяжелый. Голова не так сильно болит после четырех пар. А мысли не витают вокруг бесконечной горы домашнего задания, нет. Все его внимание сконцентрировано на Феликсе. У него сумка на плече. На ней много-много значков с разными персонажами, все тот же миленький брелок, а еще до ужаса милая нашивка в виде белого минималистичного котика. Тот показывает «класс» и улыбается свой мордочкой. Жаль, что Джисон не умеет рисовать, а только сочинять. Он бы смог изобразить весь тот образ, который возникает у него в голове, передать кому-то без слов всё то, что он чувствует в данный момент — бесконечную теплоту, и, что самое главное, наполненность без одиночества. — Что мило? — То, как ты ешь, — аккуратно подсказывает Феликс, когда они уже ступают на дорожку для ходьбы. Видимо, их прогулка подзатянется, но Хан совсем не против. — В каком плане? — не понимает всё же парень, пока спотыкается на ровном месте, а его ловят за руку, не позволяя упасть на землю. Феликс не смеется, лишь сжимает ладошку сильнее, делясь теплом. — Ну, ты надуваешь щеки, прости, вдруг я выражусь не совсем корректно, но это все равно умиляет, — хихикает парень, но почему-то не так, как это делали друзья раньше. — Как маленькая белочка. Тут было больше смущения, теплоты и нежелания задеть чувства. Джисон не обижается ни капли. Наоборот, кусает щеку с внутренней стороны, не понимая, как относиться к подобному. Стоит ли сказать «спасибо»? Пошутить? Усмехнуться? Проигнорировать? Он понятия не имеет, потому что если раньше и встречался с таким замечанием, то там был виден злобный подтекст, на который можно было забиться в угол или огрызнуться. Сделать вид, что его не задело. Но тут… тут даже вид делать не надо. И это так странно. Волнующе. Феликс не делает ничего плохого. Он наблюдает за ним еще несколько недель, во время коротких перерывов, окон, посиделок в библиотеке после пар, куда они ходят вдвоем, хоть и сидят часто порознь: Джисону нужен компьютер, а Ли носит с собой ноутбук в плюшевой сумке. Наощупь она такие же мягкая, как и всё остальное, что ассоциируется с ним. А еще внутри нее лежат карамельки со вкусом кофе, которыми часто делятся. Будто бы подслащивая чуть-чуть жизнь. Ли не жадничал, только протягивал раскрытую ладонь, на которой лежало пять разных вкусов. Мол, выбери один. Но раз за разом отдавал все, не принимая возражения. У Феликса есть друзья: Минхо и Хёнджин. На первый взгляд они выглядят грозно, но хихикают с неловкости Джисона и тепло улыбаются, протягивая руку. Наверное, его впервые знакомят с чьим-то товарищами по своему желанию. Как будто бы раньше другие пытались оградить от этого. А теперь вот, они сидят вчетвером, в тесном кафе, где мало людей, но очень вкусная выпечка и коктейли. Минхо встречается с Хёнджином, и по ним это видно сразу. Старший платит за другого, вытирает остатки молока с краешка губ салфеткой, бережно, хоть и причитая о том, что тот ведет себя как ребенок. Накладывает из общего ассорти самые вкусные печеньки. Параллельно разговаривает с ними. У Минхо темные волосы, кошачьи глаза и цепкий взгляд, который, как жесты, видит тебя насквозь. Но мягкий голос, а еще скромная улыбка, стоит Хвану аккуратно наклониться и клюнуть его куда-то в щеку, прерывая «дедовские размышления», и повернуться с счастливой улыбкой. У Хёнджина глаза с искорками хитрости, светлые волосы, а еще громкий смех, почти такой же, как у Хана. Джисону немного завидно. Он хочет так же. Чтобы его любили, такого неуклюжего и нескладного, чтобы его так же обнимали, даже когда он не в настроении и ворчит. Просто хочет понимания, наверное? Жаль, что пока такой человек еще не нашелся. Его размышления прерывает Феликс, который аккуратно делится своим десертом и на тарелку кладет половинку моти с манговым вкусом. Он вроде как дорогой. Так что Джисон хлопает несколько раз глазами, порываясь отодвинуть тарелку и вернуть лакомство обратно соседу. На него притворно шикают и слегка щипают за плечо. Вскрик выходит больше от неожиданности, чем от боли. Вот только младший все равно извиняется и шутит невпопад из-за неловкости. Становится теплее. И слаще, потому что моти ему пришелся по душе. На улице становится прохладно, когда они выходят. Хёнджин чуть ли не дрожит, пока Минхо цокает с налетом раздражения, но молча отдает свою кожанку, накидывая на плечи возлюбленного. Получает в ответ поцелуй благодарности. Хан с Феликсом кривятся наигранно, но хихикают, когда замечают покрасневшие уши «от холода» у старшего. У Феликса руки холодные, хотя до этого всегда были теплыми. И это так странно ощущается, каким-то диссонансом в голове, сбоем в системе, бесконечным пустым окном, которое нельзя закрыть с первого раза — вот настолько назойливо и так же противно. Он греет ладошку в своей теплой руке, а после выдыхает. Он не то чтобы герой. Просто любит одеваться как капуста, чтобы скрыть свою фигуру на фоне блеклого университета. Потому на нём теплая водолазка, а поверх худи, которую он снимает и протягивает младшему. Минхо и Хёнджин идут впереди, разговаривая между собой. Но останавливаются, замечая, что болтовня позади стихла. Феликс теперь отводит взгляд, но сжимает чужую ладошку сильнее, натягивая капюшон от противного ветра. А у Джисона противные бабочки в животе, от которых он не хочет избавляться. Не понятно, в чём дело, но все его друзья почему-то возвращаются к нему. Подсаживаются рядом на лекции, пытаются втянуть в житейский разговор о погоде, выходных, о том, кто как сильно хочет кушать после пары с Чонсоном. Хан искренне не понимает, что происходит. Он уже привык быть наедине с собой. Привык сидеть в одиночке, лишь иногда перемешивая со с другими одногруппниками. Привык блуждать взглядом по тетради, вместо бессмысленных разговоров. Привык, потому что на перемене его всегда будет ждать Феликс с яркими веснушками, открытыми руками для объятий и смехом, который всегда растекался бальзамом на душу. Спросить хочется, да колется. Он сидит одну пару, вторую, в таком напряжении. Сжимает пальцы в кулаки, порывается что-то сказать, ответить, но лишь отмалчивается, чувствуя себя не в своей тарелке. Какая муха их укусила? Почему они не вспоминали о нём чуть ли не целый месяц, а теперь самовольно вторглись в его пространство. Решили вытеснить место для Феликса, которое он занял с самого утра. Нет уж, так дело не пойдет. Он не хочет менять Феликса на кого-либо. Тот уникален, в какой-то мере. Ни у кого еще не было столько значков с май литл пони, длинных светлых волос, красивых веснушек на щеках и низкого голоса, который напевал ему мелодии иногда, стоило им оказаться в тесном многолюдном пространстве. Ему страшно и боязно, но он вдыхает больше воздуха. Прикрывает глаза. Понимает, что так или иначе нужно что-то ответить. Лекция скоро начнется, а его новый друг придет через несколько минут, ведь забежал за выпечкой перед парой. — Слушайте, — прокашливается Джисон, чем обращает внимание всех трех парней рядом с ним. С краю свободное место нагло заняла чья-то пятая точка, и он намерен разобраться с этим недоумением. — Что вы здесь делаете? — Как что? Учимся. — Нет, — мотает головой Хан. — Я имею в виду, почему вы здесь: на пятом ряду, а не последнем, рядом со мной, сидите и разговариваете так, будто бы ничего не случилось? — А что случилось? — усмехается первый парень, подперев рукой подбородок. — Это ты нам скажи, Сон-а. Это почему-то вызывает мурашки по коже. Неприятные. Как будто бы его обмазали чем-то липким с ног до головы, а теперь виновники улыбались, наблюдая за тем, как он пытается снять эту неприятную слизь. Лицемерие, быть может? Хан не знает, как оно ощущается, но точно не хочет, чтобы такое прозвище вырывалось из уст его бывших друзей. Бывших, потому что, возможно, он и глупый, а еще социально неловкий. Но теперь понимает, как выглядит настоящий друг. Тот, кто не бросает тебя на полпути в университет. Тот, кто ждет тебя, даже если ты всех порой задерживаешь. Тот, кто смеется над твоими шутками, но не называет балбесом. Тот, кто всегда крепко обнимает, а не корит за слезы. Ни одно из перечисленных к этим парням не относилось. Ни капли. — Я занял место для своего друга, — коротко говорит Хан, поднимая взгляд со своих сцепленных рук на парня рядом. — Уйди, пожалуйста. — А я думал, мы твои друзья, Джисон. Ты что, обиделся на нас? — журит его другой парень с четвертого ряда, обернувшись. — Ты ведь сам понимаешь, что всякое бывает, нет смысла зачеркивать всех, если те не могут уделить тебе все свое время. — Я не думаю, что хочу это обсуждать сейчас, — вздыхает устало парень. У него болит голова. Ноют виски. Ему хочется плакать, потому что на него давят со всех сторон, а еще говорят так, будто бы это он сам себе что-то напридумал, а теперь сидит и дуется понапрасну. — Если ты не уйдешь, все нормально. Я поищу другое место. — Джисон, — другой парень хватает его за локоть, останавливая от сборов вещей. — Мы просто хотим пообщаться с тобой, в этом ведь нет ничего страшного, верно? — Я не хочу, — шепчет едва слышно парень, сглатывая тяжелый ком. — Чего? — поднимает брови собеседник. Почему-то все то, что когда-то так яростно бросалось ему в глазах, всплывает вновь, как осколки воспоминаний. И из прогулки, когда он всегда оставался где-то позади. И обед в одиночестве, потому что «он слишком медленно ест». И прогулка от одного корпуса к другому наедине с музыкой или городской суетой, потому что «он слишком медленно идет». Интересно, что изменилось теперь? Он не стал быстрее, не стал общительнее, не стал активнее. Он просто стал таким, каким был изначально. Немного шумный, все еще неуклюжий и готовый споткнуться об воздух, но понимая, что его все равно поймают. Немного с размытыми границами, неуверенностью в себе, но теплыми объятиями, которые он дарит Минхо, Хёнджину или Феликсу, когда видит их в коридоре или рядом. А теперь они предлагают это всё забыть? Перечеркнуть? Сделать вид, что ничего не произошло, и вот этого месяца игнора не было. Не было холодного молчания в ответ на его неловкие попытки поздороваться, не было глупых кивков невпопад, когда он пытался рассказать что-то про вчерашний вечер. Не было. Конечно нет, всё это по волшебству должно рассыпаться вдребезги, потому что вот же — они сидят рядом. Все такие же, нисколько не изменившиеся. Может, изменился сам Джисон? — Простите, я все еще не хочу с вами общаться, — выдыхает он, поднимаясь с места. На восьмом ряду слева было как раз два свободных места с краю. — Хорошо вам послушать лекцию. Он встает и даже не успевает отойди от ряда подальше, как тот, кто тянул к нему руку больше всех, цокает недовольно и закатывает глаза. Нарочно громко, чтобы слова дошли до адресата, говорит: — Я же вам говорил, он слишком странный. И чего с ним вообще Минхо носится? Бред какой-то. Сердце сжимается в тиски. Ну, зато теперь он понимает, что произошло с его «друзьями», раз те внезапно вспомнили, что их всегда было пятеро, а не четверо в компании. Он сглатывает тяжелый ком, выдыхает. Поднимается выше по ступенькам и всё так же привычно занимает еще одно место в ожидании. Феликс находит его не сразу. Бегает глазами по их привычному месту, но замечает лишь кучку каких-то парней, которые вечно косятся в чью-то сторону… ох, это ведь Джисон. Интересно, почему тот сидит так далеко, хотя сам жаловался на тихий голос лектора? Не успел занять место? Первый ряд все еще пустовал, так что они могут спуститься, ничего страшного. Рука сжимает лямку сумки сильнее, пока ноги аккуратно минуют ступеньки. Он останавливается рядом с Ханом, который лежал на своей тетрадке, накинув сверху капюшон, будто бы укрываясь от всего мира. Он знает, что ему не нравятся громкие звуки. Не нравятся толпы людей и их суматошное бормотание, потому списывает всё на это, когда присаживается рядом. Ставит сумку на стол, прежде чем поворачивается. Нарушать границы и пугать совсем не хочется. Но, видимо, Хан сидит в наушниках, раз не откликается. Рука аккуратно касается противоположного плеча, чуть-чуть прикрывая. Почему-то именно сейчас хочется поделиться с ним теплом и обнимашками. Такой мягкий и слегка пушистый. Феликс кусает нижнюю губу, чтобы скрыть глупую улыбку. — Все в порядке? — спрашивает он, когда лицо всё-таки отрывается от горизонтальное поверхности. На щеке маленький след от ручки. Кудряшки вьются волнами, падая на лоб. Джисон очаровательный, когда потирает глаза, а после глупо моргает, видимо, в попытках собрать образ младшего после сна. — Да, — кивает Хан, зевая. Феликс убирает руку с плеча, по-глупому желая остановиться. Положить ее обратно, чуть подольше. — Прости, те парни, они… я не совсем лажу с ними, так что посидим сегодня здесь? — Хэ-эй, — аккуратно щипает его за плечо Ли. — Всё в порядке. Тебе самому будет комфортно сидеть здесь? Там свободно на третьем и первом рядах. — Комфортно, — кивает Хан. — Тогда всё в порядке. Мне непринципиально, где именно сидеть. А если те придурки как-то обидели тебя, то скажи мне, я им устрою, — показывает кулак Феликс, вызывая теплую улыбку у собеседника. Камень с души. Когда Джисон печален, отчего-то сжимается сердце и очень хочется его успокоить, принять и заверить, что всё хорошо. — Спасибо, — шепчет Хан, потому что лектор уже начал включать презентацию и рассказывать о сегодняшней теме. — Да не за что, я же пока ничего не сделал, — пожимает плечами Феликс, но протягивает под столом плитку с кокосовым батончиком, прекрасно зная, как его любит собеседник. — Держи. Лекция проходит относительно спокойно. И Джисон, и Феликс успевают записывать слова лектора, параллельно фотографируя слайды с графиками и схемами. Улыбаются, пихаются иногда локтями, когда тянутся к одной и той же ручке. Синяя с белой фигуркой призрака на конце. Феликс подарил ему такую несколько дней назад, купив где-то эти парные вещицы. Теперь они постоянно путались и менялись. Так, что понять где чья ручка было сложно. Не то чтобы они хотели обижаться из-за этого. Проходит еще несколько месяцев. Так странно. Его бывшие друзья теперь не подходят к нему, а он сам обсуждает проекты с другими одногруппниками, иногда хихикая, иногда занимая им места на семинарах. Иногда сам, опаздывая, плюхается на стул, который оставили специально для него. И липкое ощущение сходит на нет, вот только на место ему приходит что-то другое, странное, но не менее волнительное. Феликс делает столько, сколько ни один человек в университете не сделал ему за все два года обучения. Да, иногда Джисон выбирается с Минхо, чтобы посмотреть новое аниме в прокате. Иногда хихикает с Хёнджином, когда их друзья заболевают и им приходится делить столик на двоих, параллельно воркуя и «признаваясь» в любви друг к другу. Совместные селфи все еще хранились в папке «избранное». Подарки лежат на верхней полочки, заботливо протираемые от пыли каждую неделю. Там и книжка про Гарри Поттера, и фигурка с Флаттершай, и стопка нераспакованной манги, потому что жалко. Хёнджин дарил ее, хихикая невпопад и поздравляя с днем рождения. Надеясь, что подарок ему понравится. А как ему может не понравиться томики «Моей геройской академии»? Феликс тогда улыбался и выносил тортик, сделанный своими руками. Джисон плакал, честно, от эмоций, от радости, от того, как сильно его обнимали чужие руки, от того, каким вкусным был брауни с шоколадной начинкой, от того, как мило ворковал Феликс, пока вытирал ему слезы салфеткой. Хёнджин потом несколько дней кошмарил его этим. Щеки наливались теплом из-за легкого укола стыда, но Ли всегда крепко брал его за руку и показывал язык Хвану, вынуждая того закатить глаза. Джисон не умеет рисовать. Он просил помощи у Хвана, но нарисовать то, что так прочно замело в голове, никак не получается, поэтому он переключается. Пишет стихи, музыку, которая набросками лежит по всей квартире. Натыкается на знакомые строчки и хмурит брови. Не то. Не это. Его пока ничего не устраивает, но все равно что-то тащит и тянет его вновь сесть за письменный стол и набросать несколько слов, лишь бы оставить маленький намек о чем-то важном. Он не знает, с кем можно это обсудить. Честно. Что-то мелкими иголочками покалывает сердце, вызывает прилив нежности, когда Феликс на лекции засыпает вновь, но руку его держит крепко-крепко, не отпуская совсем. Джисон поправляет его челку. Натягивает капюшон, чтобы свет в аудитории не беспокоил его. Кусает щеку, но понятия не имеет, что делать с этим. Бесконечные мысли погружают его в размышления. Он ощущает покалывание на кончиках пальцев. Чувствует это бесконечное желание лишний раз аккуратно коснуться носа, пригладить волосы, сжать руку сильнее. Сделать хоть что-то, чтобы выразить признательность и всю ту щемящую нежность, которая клубится в нём не первый день. Феликс ощущается для него, как дом. Как человек, которому можно доверить свои секреты, страхи, переживания. Потому что тот никогда не отвечал ему небрежностью, никогда не называл нытиком, никогда не укорял в страхах. Лишь прижимал ближе к себе. Позволял утыкаться носом куда-то в шею и дышать, глубоко, успокаивая бешеное сердце от теплых рук, что аккуратно сжимали талию, от бархатного голоса, из-за которого мурашки по коже бежали. Голос Феликса всегда его успокаивал. Заземлял. Хотелось слушать его еще и еще, пока не наступит утро, не пройдет день, не вернется ночь в свои владения. Для него хотелось сделать так много. Облечь в слова. Но те, как назло, застревали посередине горла, стоило ему обратить на себя внимание теплых карих глаз, услышать вопрос. Всё внутри будто бы застывало. А вдруг он всё испортит? Вдруг надумал себе, а ничего на самом деле не было? А вдруг через пару месяцев он точно так же надоест, и с ним перестанут считаться, перестанут звать на совместные посиделки? Вот только эти мысли всегда выветривались из головы, стоило Ликсу притянуть его к себе поближе, занять место в столовой, прислать картинку квокки с подписью «ты» и голубыми сердечками в конце. Так странно, но только голубые. Любимый цвет младшего. Это узнал Хан недавно, когда выбирал подарок на день рождения своего знакомого. Он подарил ему толстовку, василькового цвета, с изображением цыпленка посередине. Нарисованный, мультяшный такой. Быть может, нелепый и не совсем уместный для подарка. Но крепкие объятия Феликса доказали обратное, как и слова благодарности. На Феликсе сейчас та самая толстовка, а Джисон борется с тем, чтобы не затискать его окончательно. Тот выглядит совсем плюшевым с распущенными волосами, пушистыми после фена, с немного сонным морганием. Хотелось зацеловать его в веснушки. Погладить, как котенка, под подбородком, самыми кончиками пальцев. Может, тот тоже бы так замурчал? И эти мысли перестали так сильно пугать в последнее время. — Да признайся ты ему и всё, — закатывает глаза Минхо, когда младший в пятый раз за серию вздыхает. Ему даже думать не надо, над чем тот так усердно тревожиться. — Ч-что? Ты о чем, хён? — О Феликсе, конечно, — голос звучит с нотками раздражения, палец щелкает по чужому лбу, вызывая вскрик, пока аниме ставится на паузу. — Что тебе мешает это сделать? — Тебе легко говорить, хён, — ноет Джисон, надавливая затылком на чужое плечо посильнее. — Тебя Хёнджин любит. — А тебя Феликс нет, что ли? — Любит, но не так, наверное, как я его. — А как ты его любишь? — интересуется Ли, окончательно убрав ноутбук на стол рядышком. Разговор будет явно длинным. — Ну, я его обнимать хочу- — Он тоже тебя, если ты не заметил. — Трогать… — Ты уже, и он тоже, — закатывает глаза Ли. — Целовать, — неуверенно заканчивает Джисон, ощущая какую-то странную щекотку в горле. Наверное, стресс. — Ну вот и спроси его, хочет ли он с тобой целоваться. Пока что вы в остальных желаниях совпадаете, — пожимает плечами Минхо. — Тебе легко говорить, — вновь жалуется Джисон, надувая губы. — Ты взял, признался и всё. А тут… тут ведь не знаешь, правда ли всё взаимно. — А тебе хочется это узнать? — интересуется Ли. Джисон прикусывает нижнюю губу. Думает. С одной стороны: очень хочется, волнение так и пробирает его мелкими мурашками, как и желание узнать ответ. С другой стороны: вдруг тот будет отрицательный? Как минус в уравнении, про который ты забыл и вспомнил лишь при сверке ответа. Вдруг он всё воспринимает не так, как есть на самом деле? Может, он один такой, странный, нескладный, со своими проблемами в виде влюбленности. Которая не проходит уже сколько месяцев. — Не знаю, — выдыхает Хан, повернувшись к Ли. — А как ты признался хёну? — Ну, — парень неловко шмыгает носом, хотя у самого горят кончики ушей. — У нас с ним всё к этому шло, будто бы. Не знаю. Просто в один момент решили попробовать, и всё. — И как? — Как видишь, пока всё в порядке, — хмыкает Ли, прежде чем его телефон загорается уведомлениями. — А ты не жалеешь о своем решении? Ну, может, вам просто стоило бы остаться лучшими друзьями? — пытает удачу парень, но встречает лишь мягкий взгляд кошачьих глаз. — Сон-а, в жизни бывает столько возможностей для выбора, никогда не узнаешь, какой из них лучше. Главное, чтобы тебя это устраивало, понимаешь? Вот меня устраивает, что Хёнджин в очередной раз потянул связки, пока разминался впопыхах перед тренировкой. Так что я сейчас пойду его провожать. Если тебя устраивает нынешнее положение дел, то можешь оставить, как есть. Это твой выбор в любом случае, и он должен быть осознанным. Кто знает, может, если ты скажешь ему о своих чувствах, всё станет гораздо лучше? Необязательно думать только в негативном ключе, ладно? Джисон остается в квартире наедине со своими мыслями. Ноутбук все так же показывает заставку. Миска с попкорном опустела, как и место рядом. Он провел Минхо до дверей, но тот лишь потрепал его по плечу, улыбнувшись краешком губ. Очевидно, что он беспокоился о своем парне, потому так торопился. Даже провод для зарядки телефона оставил, так что придется встретиться на выходных и вернуть потерянную вещь. Экран телефона вновь загорается. Руки смахивают экран блокировки, открывают чат, где ему уже прислал сообщение Феликс. Спрашивает, свободен ли он сейчас. Джисон смотрит на время на ноутбуке. Пять часов вечера. Можно отмолчаться и отсидеться дома, но почему-то теперь, после разговора с хёном, ему нужно увидеть парня вновь. Посмотреть в его глаза, пересчитать веснушки и сбиться на десятой вновь. Рядом с Феликсом нет нужды притворяться. Они могут находиться в тишине. Могут гулять по известным улочкам парка, держась иногда за руки или пихаясь локтями куда-то под ребра. Они могут беседовать на странные темы. Об экзистенциальном кризисе, о домашней работе, о манге, которую начали читать совсем недавно. Феликс выглядит красиво в привычной джинсовке, с распущенными волосами и все с такой же теплой, согревающей улыбкой. Джисон не сдерживается и притягивает его для объятий. Сжимает крепче обычного. Но никто не говорит ни слова. Горячие — теперь уже да — ладони находят свое место на лопатках, пока сам парень утыкается подбородком куда-то в стык между плечом и шеей. Дует на ушко, вызывая мурашки, и смеются низким голосом. И в этот момент Хан прикрывает глаза, и думает, что ничего страшного, если он попробует, верно ведь? Потому что оставаться друзьями, когда руки волей-неволей тянутся к шее, а губы — к щекам, слишком тяжело. Феликс хихикает едва различимо, но отвечает с той же нежностью, аккуратно целуя куда-то в линию челюсти. Счастливый, с таким же блеском в глазах, только иным. Более мягким и ярким, наверное? — Ну вот, — ворчит Минхо, когда они вновь собираются вчетвером у него в квартире. — Мне снова смотреть, как эти двое милуются? — шепчет он Хёнджину, что лишь качает головой. — Только не ври мне тут, что ты не рад за них, — грозится он, прежде чем аккуратно целует в губы, чтобы прервать словесный поток. — Мило. Ты только посмотри, как они подходят друг другу. — Очень мило, — закатывает глаза Ли, но улыбки не сдерживает. Потому что видит, как счастливы эти двое рядом друг с другом с самого начала. Феликс всё такой же теплый и пушистый по утрам, только теперь вместе с кофе и сладкими батончиками приносит порцию поцелуев, пока Джисон прикрывает глаза и чувствует себя комфортно. Раскрывает руки для объятий. Притягивает хихикающего парня к себе, прежде чем прижимает к себе. Крепче, чем обычно. Так, что чувствуют только они — теплую нежность, затапливающую внутренности. Джисон все так же не любит шумные толпы людей, оставаться в узких пространствах и разрывать знакомства. Вот только ему это всё дается легче, особенно от осознания, что его обязательно подхватят, если что-то пойдет не так. Обнимут и позволят спрятаться от внешнего мира куда-то в плечо.

***Бонус***

Джисон находит Феликса не в самом лучшем состоянии, когда случается первый разгар сессии. Преподаватели бубнят направо и налево, трубят о недопуске, о пропущенных лекциях и семинарах так, будто бы студенты совершили громадное преступление. Хан и Ли живут вместе уже как полгода, перебрались на последнем курсе, спонтанно, но оттого не менее любимо. И вот теперь, проснувшись внезапно от жажды, Джисон видит его. Чуть сгорбленная фигура, белоснежная макушка с небрежным хвостиком, пишущая что-то в тетрадь. На часах три часа ночи. Уже совсем поздно, а им завтра к девяти. Хан вздыхает. Наливает в стакан воды, выпивает половину, вновь возвращая взгляд к своему парню. Парню. Еще полтора года назад он никогда бы не подумал о том, что будет встречаться с кем-то, как Феликс. Потому что тот был невероятен. Мягок и восприимчив к эмоциям, подставляющий плечо каждый раз, когда требовалась помощь. Аккуратно целующий за ушком по утрам и чуть ли не мурлычащий от пальцев под подбородком, стоит только потянуться. Всё-таки тот больше походил на котенка. Джисон каждый раз удивлялся. Как возможно, чтобы кто-то с таким большим добрым сердцем и горячими руками полюбил его, причем так крепко, что до сих пор не отпускает. Никогда и ни за что. — Ты в порядке? — аккуратно подходит он ближе, целуя куда-то в макушку сонного парня. На Феликсе серая футболка, которую одолжили еще пару месяцев назад и никак не могли вернуть. Не то чтобы Хан требовал. Наоборот, каждый раз пытался сбагрить свои вещи, чувствуя глупые мурашки и румянец на щеках, когда Ликс поворачивался к нему с такой же счастливой улыбкой. Теперь на нем не было лица. Усталость съедала его на глазах. И единственное, что хотелось: выбросить бумаги и ноутбук в окно, чтобы возлюбленный никогда не видел их и не думал об этом. Но это так глупо. Хан понимает, сам ведь закрывает сессию впопыхах, ворча под нос каждый раз, когда что-то не сходится в расчетах. Ли даже не вздрагивает. Отрывается от своих записей и смотрит на него таким же блеклым, чуть помутненным от дымки сна, взглядом, как будто бы уже научился спать с открытыми глазами. Хан кусает щеку изнутри — дурацкая привычка, от которой он не отучился до сих пор. Аккуратно прижимается губами ко лбу младшего, ощущая легкую дрожь. — Устал? — спрашивает он шепотом, чтобы не перегружать еще больше. Феликс лишь кивает, не имея сил сказать ни слова. — Много еще? — тот вновь мотает головой. — Пойдем со мной в кровать, Ликс. Мне без тебя холодно, — чуть-чуть ноет он, как маленький ребенок. Наклоняется ниже, обвивает конечностями возлюбленного и тычется носом куда-то в шею. Ему важно почувствовать, ощутить, что того понемногу опускает. — Не могу, — голос хриплый, но все такой же бесцветный. — Послезавтра отчет, а у меня не готова даже половина и- — Ликс, — прерывает его мягко Хан, аккуратно перехватывая бледные и прохладные ладони. Странно так, когда парню нехорошо, руки страдают в первую очередь. Он согревает их своими, сжимая чуть сильнее. — Ты самый прекрасный человек в этом мире. Но даже самым прекрасным нужен отдых, понимаешь? — вкрадчиво доносит он, как маленькому ребенку. — Пойдём, я не могу без тебя. — Хорошо, — выдыхает Феликс, прежде чем окончательно закрывает тетрадь с записями и плетется следом за Джисоном. Тот устраивается в кровати поудобнее, двигается левее, чтобы можно было запросто обхватить конечностями уставшее тело. Младший ложится рядом. Сил нет даже двигаться, он просто прикрывает глаза, прекрасно понимая, что о нём позаботятся. И не ошибается. Хан аккуратно укрывает их теплым одеялом со звездочками, целует куда-то в макушку, прежде чем притягивает к себе, позволяя выдохнуть. Сладковатый запах геля для душа, теплота кожи, размеренное дыхание — всё это действует как снотворное. Персональное успокоительное для взвинченных нервов Феликса. Он прикрывает глаза, ощущая, как аккуратно его обнимают, будто бы боясь переборщить. На улыбку нет сил, как и на благодарности, но он знает, что Джисон его понимает. Принимает таким, какой он есть. Осознает, что не всегда хватает энергии на солнечную улыбку, на крепкие объятия или смешные шутки. — Сладких снов, — шепчет в темноту Хан. И Феликс окончательно засыпает, убаюканный родным теплом. Джисон всегда был таким: слишком добрым по отношению к нему, слишком заботящимся, до невозможности самым милым человеком, которого когда-либо он встречал. И он рад, что в тот день подсел к парню в толстовке, с покрашенными волосами, на лекции. Рядом с ним он чувствует себя, как дома.