Aus Freude am Fahren

Когда Фома пьяный, с бутылкой коньяка в руке, едет за рулем в свой загородный особняк, дорога, как назло, чистая и светлая, а умная машина сама держит полосу, даже если Фома этого не делает. Домой его доводит какой-то внутренний автопилот, потому что по ощущениям приезжает он как-то слишком быстро, а дорога остается в памяти смазанным пятном. На всякий случай, перед тем, как войти в дом, Фома оглядывается на автомобиль, чтобы убедиться, что на нем нет пятен крови и вмятин в форме человека. Но машина чуть блестит, на ней ни царапинки, и Фома смотрит на нее долгую минуту, ощущая некое предательство с ее стороны. Умный аппарат не позволяет лишних движений и, скорее всего, даже если бы Фома решил утопить педаль газа и влететь в дерево, машина была бы вдребезги, а он бы отделался ушибами. Почему-то чувствовать себя таким защищенным более чем неприятно. Где-то на подкорке, под толщей алкоголя, скребется мысль, что вся защищенность — лишь иллюзия. Никто не защищен. И Фома не может не думать о том, что было бы, будь на Паше хотя бы бронежилет в тот роковой момент. Мозг возвращается раз за разом к тому, что Фома так старательно пытается утопить в алкоголе, и это совершенно не помогает, но он продолжает пытаться, заходя в кухню за очередной бутылкой. Паша не одобрял его «вхождения в штопор», но Паши больше нет, и больше некому его открыто осудить. Поэтому Фома салютует сам себе графином и меньше, чем через час, вырубается на ближайшем диване. Дни сливаются во что-то однообразно-невнятное. Фома перестает отслеживать даты, дни недели и бутылки. Телефон не берет, гостей не впускает, бродит от стенки к стенке и спит, где придется и когда придется. Большей частью просто дремлет, подрываясь от знакомого «Фома, ты где?», только чтобы убедиться, что Пашин голос ему снова приснился. Паши нет, Паша погиб, Паша лежит под слоем земли в красивом живописном месте, как Фома ему когда-то и обещал. Только сейчас вообще не смешно. Фома не может заставить себя поехать на кладбище и еще раз увидеть это все после похорон. Потому что пока он не смотрит на Пашину могилу, можно напиваться до беспамятства и ловить обрывки причудливо смешанных воспоминаний во сне. Фома боится того момента, когда Паша перестанет ему сниться. Ехать ни на какие разборки Фома не хочет совершенно, но в доме, как назло, закончилось все, что содержит пищевой этиловый спирт. Трезветь больно и морально и физически, поэтому Фома выбирается в город и соглашается заехать на стрелку с каким-то Мхом, который на поверку оказывается залетным второсортным авторитетом и легко укладывается мордой в капот своей пафосной яркой машинки, явно взятой в аренду. Это все так глупо и несерьезно, что Фома звереет от одной мысли, что потратил время на какой-то убогий кусок дерьма, когда вместо этого уже мог бы пить в каком-нибудь баре. Идея пристрелить этого придурка кажется такой соблазнительной, что Фому удерживает от этого поступка только мысль, что труп отложит его попадание в бар еще на какое-то время, а он и так уже потерял его достаточно. Детали встречи не откладываются в памяти, только уже к вечеру где-то мелькает обрывок какого-то разговора, мол Фома с залётным обошелся круче, чем следовало бы, отчего этот Мох сбежал назад в Красноярск первым рейсом, бросив своих людей, пообещав отомстить. Фома не придает этому значения. Есть вещи, которые волнуют его намного сильнее: например, то, что бутылка коньяка быстро заканчивается, и что мужик на другом конце барной стойки со спины очень похож на Пашу. Разумеется, стоит подойти поближе и сморгнуть пьяную дымку, мужик оказывается совершенно незнакомым, поэтому Фома решает, что пора ехать домой. Дома в тишине он может хотя бы слышать свои галлюцинации. Мох оказывается мразью хоть и трусливой, но злопамятной. Когда Фоме сообщают, что на него зарядили киллера, в его привычном распорядке дня ничего не меняется. Страха нет, даже интереса нет. Возможно, он слишком много раз умирал. Возможно, в этот раз ему хочется умереть по-настоящему. И киллер — это даже неплохо. Быстро, неожиданно и не больно. В этот раз Фоме совершенно точно не страшно. В завещании он указал, где его нужно похоронить. Место было куплено и оставлено заранее. И все знали, что рядом с Пашей будет похоронена отнюдь не его жена. Киллера внезапно арестовывает Михайлов, и Фома в это даже сразу не верит. Михайлов, который медальки зарабатывал в основном на Пашиных заслугах, а до этого просто зарабатывал в полиции прибавку к зарплате за крышу? Реалистичность история приобретает, когда Фоме доносят детали: Михайлов арестовал киллера по глупой случайности, когда по пьяни подрался с этим самым киллером в баре, а оперативно прибывший наряд ППС забрал обоих и уже в отделе разобрался, кого выпустить, а кого посадить надолго. Это глупо до смешного, и Фома в который раз чувствует себя обманутым. Машина не съезжает с дороги, печень не отказывает от алкоголя на завтрак, обед и ужин, и даже Михайлов раз в год проявил себя и закрыл киллера, которого Фома ждал. Когда в один особо плохой день Фома в тишине своего кабинета приставляет пистолет к виску, и идеально чистое и ухоженное оружие дает осечку, он решает, что хватит и пора перестать испытывать судьбу. Как там, бог хранит дураков и пьяниц? Фома почти уверен, что если его кто-то и хранит, то это не бог. Не по чину, так сказать, не заслужил. Но умереть каким-либо из выбранных способов ему, вероятно, не суждено, как бы он ни пытался. Думать о том, что Паша даже после смерти хранит его, дурака, так же, как охранял при жизни, одновременно безумно больно и немного приятно. Будто Паше настолько не все равно, что он не хочет, чтобы Фома ушел из этой реальности раньше времени. А Фома всегда делал то, чего хотел Паша. И даже если сейчас это желание под вопросом, Фома предпочитает перестраховаться. Поэтому он берет себя в руки, перестает пить и возвращается к работе. Каким-то чудом уже примерно через неделю от него отстают все проверяющие инстанции с минимальными усилиями и финансовыми потерями. Взятки, если и приходится давать, то настолько мелкие, что в них даже стыдно признаваться. Полиция бы, если бы узнала, посмеялась бы, посоветовав шикануть на эту взятку от души: купить мороженое и заказать такси до дома, еще на жетон в метро останется. И это все так до ненормального нормально, что Фома какое-то время существует в уверенности, что все-таки допился до белой горячки и вообще перестал различать сон и реальность. Или уснул навсегда. Но солнце всходит и садится, дни проходят, и мир вокруг почему-то продолжает жить, как ни в чем ни бывало. Фома не понимает, как и почему, но продолжает существовать в нем будто по инерции, исполняя свою привычную роль. Братва уверена, что он вернулся, а Фома не уверен, куда ему действительно хочется вернуться. Но в голове держится воспоминание об осечке, и Фома тоже держится, как может. Таня приезжает, когда Фома у себя в кабаке размышляет, стоит ли грохнуть очередного оборзевшего придурка или спустить на тормозах и просто выгнать из города. Они не разговаривали с похорон, потому что они друг для друга — худшее напоминание о том, кого они оба потеряли. Таня выглядит хорошо, по-деловому аккуратная и собранная, только в глазах холодная пустота. Но Фома уверен, что она справится, в конце концов, ей не впервой. — Я уезжаю назад в Москву, — без предисловий сообщает Таня. — Это тебе. Вот дарственная. Я на ней ездить не буду. Фома не смотрит на бумаги, но подставляет ладонь, чтобы Таня уронила в нее ключ от Пашиной БМВ. Болезненно символично, что Паша купил эту машину ценой собственной крови, когда думал, что Фома мертв. И вот, теперь сам Паша мертв по-настоящему, а Фоме немым укором за его прошлые решения осталась его машина. Он не спрашивает, почему Таня просто не продала тачку. Понимает. — Спасибо. Таня мотает головой, будто его благодарность — это нечто неуместное, и уходит так же, как и пришла, без вежливых реверансов. — Прощай, Фома. Они не обнимаются на прощание, Фома даже не встает из-за стола, когда Таня покидает его кабинет. Он смотрит на ключи в своей ладони, пока Таня убегает так быстро, как только позволяет широкий быстрый шаг. Потому что их искренность и слезы не друг для друга. Они всегда все понимали друг о друге с самой первой встречи на Пашиной кухне. Фома знал, что Паша не любит Таню, Таня знала, что Паша не любит ее и знала, что Фома любит Пашу. Что знал Паша, останется тайной для них обоих, но они оба знают, что вряд ли еще когда-нибудь увидятся. Машина стоит у самого входа, Тане повезло припарковаться очень близко, будто на небольшой парковке кто-то освободил место специально для нее. И пару минут Фома просто смотрит на черный БМВ, будто видит его впервые. Машина так неразрывно ассоциируется с Пашей, что Фома оглядывается по сторонам, ожидая, что Паша сейчас вернется, выйдет из-за угла и начнет суетливо рассказывать про очередное дело, в котором ему нужна помощь. Но Паша не выходит ни через минуту, ни через пять, и когда Фому догоняет осознанием, что Паша не придет больше никогда, у него закрадывается мысль, что Таня своим подарком нарочно решила сделать больно напоследок. За то, что Паша всегда выбирал Фому. За то, что Паша не любил ее достаточно, чтобы терпеть эту боль после его смерти. Машина с остаточным запахом Пашиного одеколона в салоне — такое живое напоминание, что Фома, сев за руль, на мгновение задыхается. Руки дрожат, а дорога почему-то расплывается перед глазами, будто в дождь. Но пустить за руль хоть кого-то Фома не готов. Даже если под днищем бомба, в багажнике труп, бардачок под завязку набит наркотой, а за поворотом стоит патруль ДПС, Фома не может и не хочет выходить из этой машины. Первый «чек» загорается на панели уже через два дня. Фома едет на разборки, но БМВ услужливо глохнет прямо на трассе, едва соблаговолив съехать на обочину, и упорно прикидывается мертвой. Конечно, можно было бы доехать на машине с охраной, но Фома не хочет оставлять Пашину машину без присмотра, будто он оставляет Пашу ради каких-то братков. Приоритеты у Фомы никогда так не работали, поэтому он вместе с охраной ждет прибытия эвакуатора, и, когда приходит время грузить машину, БМВ заводится и своим ходом, без лебёдки, величественно заползает на платформу. Эвакуаторщик только понимающе хмыкает и спешит сложить аппарели, чтобы хозяин своенравной иномарки не отказался от перевозки. Фома, разумеется, отказываться не собирался, следя, чтобы машину аккуратно доставили в его собственный сервис и так же аккуратно согнали с платформы. Разумеется, на стрелку с братвой он опаздывает совершенно, но не может найти в себе сил на то, чтобы переживать по этому поводу, ожидая вердикт мастера. На фоне бубнит радио, и голос ведущей обрывками ввинчивается в мозг даже против воли: «На пустыре накрыли группировку местного авторитета», «много нелегального оружия», «успешная полицейская операция». Мысль о том, что если бы не сломавшаяся машина, он был бы на том же самом пустыре, доходит до Фомы как-то с опозданием. Он не успевает осознать ее, как следует, когда выходит мастер и вручает ключи. — Проверили, просто масла надо было немного долить. — Она поэтому заглохла? — Ну, БМВ сама по себе тачка капризная и с характером, еще и масло ест почти, как топливо, так что, к этому можно либо привыкнуть, либо купить другую. Фома хмыкает, потому что он может купить себе десять новых БМВ и не обеднеть, но это не просто БМВ, это — Пашина БМВ, и он готов вложить в ремонт стоимость десятка новых, только чтобы именно эта машина осталась с ним, даже если со временем придется заменить половину деталей и переварить кузов. Несмотря на дарственную, Фома не хочет считать себя хозяином. Так проще обманываться и надеяться, что Паша однажды вернется, чтобы забрать свою машину обратно. И Фома будет хранить ее, а Паша, возможно, будет хранить их обоих. Стоит закрыть за собой дверь, как хорошая шумоизоляция мгновенно создает почти интимную тишину в салоне, заглушая звуки снаружи до невнятного фонового гула. Фома будто чувствует чей-то взгляд, но не поворачивает голову, чтобы не разочаровываться, смотрит только на приборную панель перед собой. Ощущение, что они остались наедине, но пояснять за свои выкрутасы машина явно не собирается и ни о чем не жалеет. Фома почти уверен, что ему стоит больше спать и меньше пить, но прежде чем завести машину, он решает высказаться. — С твоим хозяином тоже всегда было непросто, но он стоил того. Всегда. И тебя я не брошу. Поедем домой? Хрипнул стартер, зарычал движок, и БМВ плавно покатилась по дороге, как ни в чем ни бывало.