Антиной

Кими целует его. Поцелуй — такое простое и такое странное действие, контакт, телесный ритуал между двумя людьми. Так удивительно, думает иногда Тото, если посмотреть на это действо со стороны и попытаться понять его смысл. Почему людям хочется этого — касаться друг друга губами, горячими ртами, сталкивать языки? И это странное размышление. И сейчас Тото об этом не думает. Кими целует его, цепляясь за его пальцы для равновесия, рука у Тото намного больше, и он сжимает её своей маленькой ладонью. Кими стоит на цыпочках, тянется вверх всем своим телом, и Тото придерживает его, и он всё-таки вынужден наклониться. Кими разжимает пальцы, хватаясь за его плечи, тянет на себя, карабкается вверх, не разрывая поцелуя, зажмурившись, Тото чувствует, как он часто-часто дышит носом. Он кладёт руки на его талию. Кими слегка потряхивает, и его живот поджимается под гоночным комбинезоном. Тото держит его крепче, гладит, сжимая и разжимая пальцы на его пояснице, давит большими пальцами в бока. Кими не хватает воздуха, он чуть не захлёбывается, но не отрывается от его губ. Когда Тото держит его за талию, он почти может соединить пальцы. Кими втягивает живот, не пытаясь вырваться или отстраниться, и он невысокий, с узкими плечами, растрёпанными кудрями, и у Тото голова кружится от того, что его несложно будет поднять на руки, совсем лёгкого, стройного. Кими целует его. Руки с плеч ползут к щекам, и он сжимает его голову так сильно, будто хочет впечатать в себя. Тото может только приоткрывать рот, хватая воздух, не поспевая за его напором. Кими резко двигается навстречу, мажет губами по подбородку и тихо, едва слышно всхлипывает, не в силах держаться. И Тото понимает — всё. — Всё, — говорит он, отстраняясь и продолжая придерживать Кими за талию, — всё, нужно идти. Кими смотрит на него, медленно моргая, облизывая припухшие губы. — Нет, пожалуйста, — он снова пытается встать на цыпочки, но Тото удерживает его, — ну пожалуйста, пожалуйста, можно ещё, ещё чуть чуть, — руки обвивают шею, блестящие глаза смотрят снизу вверх. — Тише, — Кими разочарованно вздыхает и надувает губы, — у нас ещё будет время. Он понемногу приходит в себя. Тото поправляет его потные волосы, и не удерживается от того, чтобы провести пальцами по щеке. Кими тянется за прикосновением, из разомкнутых губ вырывается вздох, но Тото мягко сжимает его плечо. — Хорошо? — Мм… — Кими щурит глаза, — ладно. Тото чувствует, что вся нижняя часть его лица всё ещё влажная, и вытирает рот. Кими кусает губу, наблюдая за этим движением — непроизвольно, просто потому что он никогда не сдерживается. Не умеет. Не хочет. Он ведь рядом с Тото. Он ни о чём не переживает. Тото целует его ещё раз, положив руку на затылок, прежде чем они выходят. Они выходят, и всё продолжается так, будто ничего не произошло. Кими бежит дальше, пропадает куда-то, будто ребёнок на детской площадке — только мелькает его кудрявая макушка. Он уходит, а Тото тошнит. Тошнит, когда его окружают камерами и тычут в лицо микрофонами. Тошнит, когда его кто-то в униформе, проходя мимо, хлопает по плечу. Тошнит, когда он разговаривает с командой. Тошнит от света и от звука, от криков, от вспышек. Его тошнит, когда он смотрит на себя в зеркало. Он не слепой. Он видит себя, чувствует отношение к себе, взгляды, улыбки. Он знает, глядя в своё лицо, что всё ещё может быть привлекателен. Всё ещё — ключевые слова. Он подходит ближе, проводя пальцами по лицу, по подбородку и губам, на которых всё ещё горят поцелуи, жаркие прикосновения чужого рта. И он видит морщины. Глубокие, изрезавшие всё лицо, которые никуда больше не исчезнут. Мешки под глазами. Бледную кожу, испещрённую пигментацией, родинками, натянутую кое-где, кое-где почти дряблую. Он смотрит на себя. Он видит возраст. Груду возраста. Все прожитые им годы, сваленные в кучу, как щебень. Его руки были везде. Тото позволял ему себя трогать, пробовать, позволял оставлять засосы и маленькие синяки, и следы зубов, если ему хотелось кусаться. Он видел его всего, он знал его. И говорил, какой он красивый, какой жутко горячий, — Тото вспоминает его голос, с тяжестью упираясь руками в дверцы шкафа по обе стороны от зеркала. Шёпот снова у него в ушах, тихий, всхлипывающий. Тото резко отступает, чувствуя, как ноги становятся ватными, как тело снова его не слушается, отзываясь затруднённым дыханием. Ему тяжело, он будто налился свинцом, он чувствует даже страх, морозом пробегающий по затылку. Он пятится назад, натыкаясь на стол и опираясь рукой на спинку кресла, ему надо посмотреть по сторонам, надо вернуть себе предметы в этой комнате, которая кажется совершенно незнакомой — но перед глазами только его лицо. Его губы, их сегодняшние поцелуи, их вчерашние поцелуи, его жар и лёгкость совсем рядом, они обхватывают, мягко льнут к нему, как свежие простыни, как ветер, в ушах — его шёпот, Тото теряется, сердце болит, тянет вниз, тело такое неподъемное, неуклюжее, нагревшееся… Он оседает на пол. Упирается затылком в подлокотник кресла. И его тошнит. Его тошнит весь день. Он не смотрит в зеркало. Кими целует его, как только они снова оказываются наедине, теперь уже надолго, до глубокой ночи или до самого утра. Кими не даёт ему ступить и шагу, обнимая ладонями лицо и с улыбкой прижимаясь к нему — он ждал весь день, он скучал, и теперь получит своё. Он получит всё, что захочет, потому что Тото разрешит. И Тото закрывает глаза. Всякий раз ему так сложно отпускать себя. Кими заводится быстро и легко, ему достаточно взгляда, тихой фразы, прикосновения — в силу возраста. Он переменчивый и требовательный. Он хочет сейчас, он хочет всегда, везде, хочет всего и сразу для себя одного, он жмётся к нему, хватается за воротник рубашки и пытается расстегнуть пуговицы. Тото тяжёлый и распаляется медленно. Он всегда старается быть спокойным и действовать плавно, ласково, успокаивать его — возбуждённого и дрожащего. Он должен контролировать ситуацию. Он должен направлять его. Чтобы ему было хорошо. Он крепко обхватывает его за талию — Кими вздыхает, от неожиданности приоткрыв рот — приподнимает и ставит на обувницу в прихожей. Кими держится за его плечи. Оглядывает его, гнётся, когда Тото гладит его талию. У него огромные глаза. Плывущий взгляд. Он точно пьяный. Кими хихикает. Тото прижимается к нему со всей силы. Кими нежно обнимает его голову, гладя по волосам. — Что с тобой? Ты со мной. Ты, юный и красивый, голодный, целующий меня в макушку, как ребёнок родителя. Тото опять чувствует подступающую тошноту. — Дай снова поцеловать тебя. Теперь он наверху, обнимает за плечи, и его поцелуй более мягкий, глубокий, медленный. Тото пальцами зарывается в его волосы. Слегка оттягивает, и Кими жалобно, просяще стонет. Тото больше не держится. Остальное он помнит смутно. Он не может вспомнить цифру на двери номера, не знает, сколько в нём комнат. Не знает, где оставили его вещи и какого цвета ковёр. Не помнит, включал он свет или нет. Он не видит ничего кроме чужого лица и падающих на лоб волос и покрасневших, блестящих губ. Он помнит эти губы на своём теле, свои собственные руки под чужой одеждой на гладкой, горячей коже. Пальцы, маленькие и тонкие по сравнению с его, у себя во рту. Округлые плечи. Сильную шею. Тело, закалённое тренировками, красивое, совершенное, абсолютно идеальное. И совсем не детское — Тото плакать готов от облегчения, гладя и вылизывая его тело, уже почти не подростковое, а взрослое, сильное, горячее, гнущееся под ним, мягкое и податливое, но не беспомощное. Помнит отброшенную в сторону футболку и обнимающие шею цепочки и ожерелья из разноцветных бусин. Помнит закинутые на талию ноги. Свою руку, гладящую и сжимающую твёрдый и влажный через ткань член. Тихие вздохи и просьбы. Он опускается, целуя его, чувствуя, как намокает ткань, и рука в его волосах дёргается, сбивается. — Нет, нет, нет… Не ты… Стой, не ты, я… Я хочу… Он всегда говорит много, сбивчиво, повторяя одни и те же слова, пока не вспомнит другие. Иногда сбивается на итальянский. — Я хочу, можно? Я уже давно этого не делал… Они меняются местами. Тото помнит громкий, захлёбывающийся стон, когда он в первый раз за ночь оканчивает с его членом во рту, трогая сам себя через ткань — Тото никогда ему этого не запрещает. Снова тело на белых простынях. Тото ненавидит отельные простыни, у него болит голова от одного прикосновения к этому всегда одинаковому, холодному, мягкому и хрустящему постельному белью. Эти кровати — его проклятье. Он проводит в них бóльшую часть своей жизни. Эта картинка — загорелое тело на фоне белых простыней — въелась ему в мозг. Он никогда не приведёт Кими к себе. Кими никогда не проснётся в его кровати, он никогда не укроет Кими старым, тёплым и тяжёлым шерстяным одеялом. Они всегда будут делать это в одинаковых отельных номерах, на гладких, холодных, идеально белых простынях. Обнажённые бёдра выгибаются навстречу. Он растянутый — может, после прошлого раза, а почти наверняка делал это сам — и в нём хватает места для двух пальцев, а потом и всех трёх, ненадолго в самом конце. Он хнычет, сжимаясь и расслабляясь. Тото помнит скрип кровати. Руки, царапающие спину. Тёмные волосы на белой подушке. — Назови меня. — М? — Назови меня так. Пожалуйста. Как ты называешь. Слова прерываются всхлипами, тихими стонами. — Мой хороший мальчик, — Тото чувствует, как в голове у него что-то замыкается, — мой мальчик. Он вскрикивает, сжимая его внутри. — Маленький мой. Рот, беззвучно открывшийся. Замерший взгляд. Внутри что-то резко сдвигается с места. Всё исчезает, как когда вылетаешь с трассы, чувствуя только давление и жар, и не знаешь, останешься ли жив. Только спустя время он, лёжа на спине, возвращается в реальность. Номер ничем не отличается от сотен других, в которых ему приходилось ночевать. Тот же беззвучный кондиционер. Тёмный ковёр. Кресла, зеркала. Длинные шторы на больших окнах. От номера к номеру меняются только цвета, содержимое мини-бара, расположение мебели. Суть остаётся прежней. Кими ворочается рядом. Задевает его головой, ногой, спихивает лежащую на кровати одежду и наконец затихает у него на плече. Тото не может до него дотронуться. Кими жмётся к нему, тёплый, уставший, дышащий в ухо. Тото должен обнять его, положить под голову руку, чтобы он удобнее устроился, погладить по волосам, сказать что-нибудь. Ему нужна его ласка, забота, ему постоянно нужно чувствовать, что Тото рядом, ему так сильно это нужно. Потому что Тото был рядом всю его жизнь. Он всегда был где-то возле, поддерживал, трепал по мягким волосам, выслушивал обиженный детский голос. Кими махал ему, вытягивая вверх руку, когда замечал на трассе или на тренировках. Быстро обнимал, болтал и улыбался, показывая новые брекеты. Тото смотрел на него. Оценивал, думал и прикидывал, что из него может вырасти — это было его работой. Жал мальчишескую ладонь, улыбаясь в ответ. И любил его, растущего у него на глазах — потому что нельзя было не любить, не поддаваться детскому очарованию. Но он не подозревал. Господи, он не подозревал, он никогда даже не думал. Кими обнимает его и слегка толкает ногой. Он уже скучает по его прикосновениям. А Тото всё лежит, уставившись в потолок, и ничего не может сделать. Он поцеловал его впервые в конце августа, в день, когда ему исполнилось восемнадцать. Все вокруг смеялись, обливали его шампанским, его волосы намокли, с них падали капли, блестевшие на солнце, и текли прямо по лицу, и глаза его светились от счастья. Он тоже веселился. Но смотрел он только на него. Он облизывал губы, невзначай, потому что они были липкие и сладкие от шампанского. Но Тото знал этот взгляд. Знал и не хотел верить, что он принадлежит ему. Кими быстро изменился. Невозможно заметить, как становится подростком ребёнок, как взрослеет подросток. Кими не был взрослым — не был, совсем нет, иначе всё было бы слишком просто. Он был профессионалом, пусть и начинающим, на нём лежала огромная ответственность и он учился с ней справляться. И он мог. Тото видел его в моменты, когда он становился серьёзным, сосредоточенным, когда его жесты не были беспорядочными, а речь становилась чёткой и ровной. Но ему нужна была опора. Ему было сложно. И его тянуло к Тото — страшно, непреодолимо. А Тото с ужасающей силой влекло к нему в ответ. И он не знал — о, Господи — он не знал, как это произошло. В какой момент их объятия стали более тесными и долгими, в какой момент Кими начал чаще и жарче дышать куда-то в шею, прижимаясь к нему, и ещё полсекунды не разжимать пальцев на плечах — будто пытаясь запомнить. В какой момент он начал искать его взглядом, замирать, и тут же отводить его, стоило поймать ответный. В какой момент он стал на секунду задерживать дыхание, находясь рядом, и казаться молчаливым, растерянным и испуганным. Тото не мог не замечать всего этого. Потому что был во много раз старше. Потому что это была первая любовь — и он знал, как это бывает. — Всё хорошо? Его лицо возникает сверху. Красивое и взволнованное. Оно находится так близко, и Тото снова не видит ничего кроме него. — Тото? Ему нравится, как он произносит это прозвище. Он выпадает из оцепенения и гладит его по щеке. Кими улыбается. — Всё хорошо. Ложись. Хочешь чего-нибудь? — Неа, — Кими укладывается обратно, трётся щекой о его плечо, когда Тото его обнимает, — давай полежим так. — Тебе не холодно? — Нет. Первая любовь. Иногда Кими говорил, что они предназначены друг другу судьбой. Когда-то Тото думал так о жене. На самом деле, он был в этом почти уверен, и ему казалось, что он вернётся к ней после сильного, изматывающего увлечения, как уже возвращался раньше. Но теперь он не знал. Потому что это с самого начала не было увлечением. Потому что Тото никого больше не видел, он пропадал, у него темнело в глазах, когда Кими был рядом, по телу прокатывался температурный жар, стоило ему сжать в своей руке маленькую руку, потому что ему больше ничего не было нужно. Волосы Кими слегка щекотали щёку. Когда он впервые заснул рядом с ним, Тото показалось, что он уже где-то видел такие же мягкие крупные черты, нежные приоткрытые губы, спадающие на лоб кудри и что-то слабое, детское в выражении лица. Вот и сейчас он смотрел на него, прикрывшего глаза, и вдруг вспомнил — в Италии, в каком-то музее, давно, много лет назад, он видел эту скульптуру. Тото осторожно высвободил руку и перелёг на бок. Кими открыл глаза. — Ты что-нибудь знаешь про Антиноя? Кими нахмурился. — М? — Ты слышал когда-нибудь историю Антиноя и Адриана? — Это что-то… древнегреческое? — Почти, — Тото улыбнулся, — древнеримское. — Ой, — Кими улыбнулся и плюхнулся на спину, растирая руками лицо, — прости, я очень необразованный, да? — Ничего страшного, — Тото взял его за руку, отводя её от лица. — Так что было с… Анти… — Антиноем. Это не так важно. Просто ты мне его напомнил, есть много скульптур, которые его изображают. Но это совсем не важно. Ты, наверное, хочешь есть? — Нет, я пока не хочу, — Кими перевернулся на живот, подвинулся к нему на локтях, — расскажи. Расскажи, пожалуйста, мне интересно. — Адриан был римским императором во втором веке. В Греции он встретил юношу, Антиноя. Ему было тогда… неизвестно, сколько лет ему было, о нём вообще почти ничего неизвестно. Он был очень молод. Адриану было около пятидесяти. Антиной стал его возлюбленным. Потом, когда они были в Египте, что-то произошло, и Антиной погиб, утонул в Ниле, может быть, покончил с собой. Тото накручивает на палец прядь его волос, затем отпускает. Накручивает и снова отпускает. Кими слушает внимательно, и его брови тревожно сходятся к переносице. — После его смерти Адриан обожествил его. Это не было чем-то удивительным, тогда императоров и их близких часто почитали как богов. Он построил город в его честь, Антинополь. Каждая дорога в нём вела к месту его погребения. Он ещё при жизни Антиноя заказывал для него много скульптурных портретов, но потом это стало ещё популярнее, его воспевали скульпторы, живописцы, поэты, и до нас дошли сотни скульптур, монет, ваз, которые изображают одного и того же человека. Адриану хотелось… Тото не успевает договорить, потому что Кими целует его, крепко прижимаясь к губам и обхватывая лицо ладонями. Он забирается на него сверху, будто хочет обнять всем телом, вдавить себя в него, и Тото хватает его за плечи, прижимает к себе, гладит по спине, по волосам, чувствуя, как он дрожит. — Прости, что рассказал тебе это. Я не должен был. — Нет, — Кими мотает головой, его губы поджимаются, и его лицо очень близко, — нет, спасибо. Спасибо. «Гигантские статуи казались средством выразить те истинные пропорции, какие любовь придаёт живым существам; мне хотелось, чтобы эти изображения были огромными, как лицо, которое видишь совсем близко.» — писал Адриан. Тото стал его первой любовью. Он забрал её у него. Погрузив в спорт, он лишил его нормального, обычного детства и плавного, полноценного взросления. Но он всё ещё мог подарить ему юность — хотя бы несколько лет. Может быть, меньше. Столько, сколько у них есть. Кими был молод, голоден и жаден до жизни. Он сидел на его бёдрах, замерший и задумчивый. Отвернул голову, и крупные тёмные кудри двинулись вслед. Тото погладил его по голове и мягко провёл по щеке. Сколько раз после смерти Антиноя Адриан дотрагивался до скульптур, пытаясь вспомнить ощущение тёплой гладкой кожи, но чувствуя лишь камень? Тото не хотел об этом думать. У них, в конце концов, было всё не так уж трагично. Просто он знал — да и Кими знал тоже — что рано или поздно всё это закончится. Но пока не закончилось — Тото подарит ему всю его нежность, всё внимание и всю любовь. Всё, всё, что он только способен дать.