Любовь в степени гугол

— Я люблю тебя в степени гугол. Джон произносит это внезапно, нарушая устоявшуюся в комнате тишину, прерываемую лишь глухим стуком шагов альтер-эго по периметру помещения. Однако, говорит он медленно, чётко и ровно, словно смакуя. Значение его слов резонирует с больно серьёзным и сосредоточенным выражением лица. Невольно в голове Невозможного мироходца проносится риторический вопрос: с чего вдруг Харрис заговорил об этом, и почему именно гугóл, а не, например, гугóлплекс, раз тот настолько скуп на это понятие — «любовь». Лололошка в ступоре замирает, прекращая бесцельную ходьбу, что происходила в попытке выискивать в действиях своего любимого альтер-эго у доски хоть какой-то смысл. И задумывается. Гугол — это много. Очень много. Его даже толком для вычислений редко используют. Это единица со ста нулями. Большое число, но, наверное, недостаточно, чтобы… выразить в нём чувства. Они — в спокойном, беспрепятственном месте. Там, где никто их не потревожит. Там, где нет Организации, игр со временем, Синклита и всего-всего-всего, что было в недалёком прошлом, изнуряющем и насыщенном, утомляющем и незабываемом. Теперь есть возможность для отдыха. Здесь пахнет тишиной, кофе и монологами. Здесь бело, но не как в одиночной палате, где мог бы оказаться, сойди с ума до того, как всё закончилось; здесь стерильно, но не до абсурда и блеска, не слепит глаза и не вызывает отторжение; здесь фигура его JDH, одетого во всё самое белоснежное и удивительным образом чистое, без намёка на пятна, порой цветом сливается с пространством, — и остаётся только оранжевый шарф и ехидная улыбка. Резкий стук ручкой по столу. Тук-тук-тук-тук-тук. Пять раз. Слышно и ритмично по такой же белой поверхности с липким кофейным кольцом от кружки на нём и кучей каких-то чертежей, который Джон называет просто «нужное, трогать нельзя». Лололошка хмурится, отводит взгляд с пола, куда уставился, в задумчивости пытаясь придумать, как бы обиженно-язвительно парировать в ответ на «любовь в степени гугол», и вдруг обнаруживает у крупной ни к селу ни к городу доски пустоту. Теперь Джон элегантно рассиживается за письменным, кажется, столом, в деловитой позе, и смотрит сквозь непробиваемую призму солнцезащитных очков на Лололошку тем взглядом, который тот вслепую прочтёт. «Обрати уже на меня внимание, бестолочь». А если открыть вид на чёрные с карим отблеском глаза, то можно развидеть то, что никогда не будет озвучено: «Я беспокоюсь, когда ты смотришь в одну точку». Поэтому Лололошка смотрит на него внимательно. Ему, в этом немом ментально связанном диалоге, одобрительно кивают, но в лице не меняются, сохраняя прежнюю недовольную оболочку. — Краса-авчик, — тянет Джон лениво, припускает левой рукой очки, второй вертя меж пальцев ручку, — глаза в тон голоса расслабленны, до невозможности без напряжения. На мгновение Харрис неосознанно прикусывает пластиковый округлый конец ручки, но уже через секунду с промелькнувшей на неизменных чертах лица брезгливостью отстраняет от зубов и как ни в чём не бывало подбрасывает её в воздухе. Спрашивает так же: — Ты вообще меня слушал? — Слушал, — бурчит Лололошка, отзываясь сразу же, и снова потупляет взгляд, скрещивая руки неприступной крепостью, пряча мягкость и тёплое чувство. — И что же я говорил? — с толикой лукавства в вопросе смягчается Джон, возвращает очки на место и выпрямляется, — ранее примыкал грудью к столу. Лололошка долго не думает. Повторять смысла нет. Он уже сдерживается от того, чтобы не закатить глаза на очередную словесную выходку Харриса. Его нагло берут на слабо. — Гугол — это как-то мало, Джон, — заявляет он спокойно, но в его голосе читается напускная обида. Он неопределённо делает шаг вперёд. Дистанция почти не сокращается. Губы Джона расплываются в поистине самодовольной улыбке. Теперь, когда он убеждён в том, что всё внимание бывшего штурмовика направленно исключительно на него, он уверенно, непринуждённо откидывается назад к спинке стула. На месте разворачивается лицом к собеседнику и вальяжно забрасывает ногу на ногу с вызывающим видом. — Сколько? — пытливо спрашивает он, не скрывая глумливой ухмылочки. В голове Лололошки складывается ассоциация с вредным учителем, который задаёт вопрос по уроку, и намеренно делает вид, что сам не знает ответ на него. Обычно такое просто выводит на нервы. Ло, впрочем, почти не теряется. Всё он знает. А не скажет. Либо запнётся в ответе, либо растеряет слова. Чёрта с два он будет принижаться перед Харрисом, который только этого и ждёт. Поэтому думает. Пытается вспомнить, что было больше, чем гугол. Это десять в сотой степени. Ох… Математика точно не его конёк, как бы он ни старался вникать. Но он вспоминает. Сразу отвергает все числа вроде асанкхеи и дуодециллиона. Не зря листал книжки в бункере, чтобы не сойти с ума, с мыслью «вот если выберусь, вкину такое, что Джон будет в шоке!». Он вспоминал его слишком часто. И ждал точно так же. — Тогда я… — тянет он почти решительно. — люблю тебя в степени гуголплекс! — торжественно восклицает он и с победным видом ставит руки в бока. На учёного, стоит сказать, это производит интересный эффект, как и хотелось. Впечатлённый, он, старательно скрывая изумление, замирает на момент. Улыбочка пропала. Джон заинтересованно клонит голову набок, пытливо вглядывается в лицо двойника. — Откуда знаешь? — спрашивает Харрис недоверчиво, будто пытается понять: это банальный блеф и попытка поумничать круче, чем он, или его альтер-эго в самом деле поумнел. А он ждал растерянность и непонимание. Наблюдает, как тот подходит ненамного ближе, словно не зная, какую траекторию себе задать. — Так нечестно. — А… так… — мнётся Лололошка, останавливаясь в нескольких метрах от Джона и отворачивается на мгновение. Не верит, что нечестно. Признаётся: — В бункере вычитывал найденные книги. Большинство было бесполезно в моей ситуации, — он вдруг улыбается нервно, усмехается так же. — Зато узнал про теорию множеств… — Гуголплекс… — повторяет Джон медлительно, словно не слыша чужого объяснения, смотрит на доску, представляя на ней краткую запись числа. Лололошка смотрит туда же. Похвалы он так и не получает. И думает, чем он заслужил любовь в гуголе, а не бесконечности. Мироходец с голубым шарфом подходит к доске, у которой минутами ранее JDH докучно выстаивал позицию, и нагло стирает белёсым рукавом такие же надписи мелом — там какие-то зарисовки, какая-то непонятная сфера, какая-то формула и ещё много всего «какого-то». Как минимум, Ло уже гордится, что смог удивить своего гения, пускай тот блестяще прячет это, тем самым почти раздосадывая. На тёмной поверхности доски остаётся смазанное пыльное пятно. Джон же хочет запротестовать, недовольно следя за тем, как все его теоретические и гипотетические труды исчезают по вине того, кого он любит, на самом деле, больше даже чем в степени гуголплекса. Но молчит. Лишь разок цокает языком в немом осуждении, не ожидая сожалений и извинений. Гуголплекс — это десять в степени гугол, то-бишь в десять миллиардов раз больше гугола. Но можно любить и больше. Мироходцам по крайней мере можно. Пока всё не кончено и пока что-то можно исправить. Пока живут и пока ничего не сломалось в хрупком глобальном мирке, когда снова придётся расстаться каждый своей дорогой и страдать. Лололошка тоскливо подхватывает в руку мозолящий глаза белый кусок мела, пачкает в нём ладонь, и начинает незатейливо беспорядочной строчкой вырисовывать единицу и затем нули. Даже не разделяет трёхзначный ряд пробелами. Разговорная пауза выдерживается меньше чем в минуту. Джон закатывает глаза, монотонно подсчитывая каждый проявляющийся ноль — кривой и будто насмехающийся над ним. Из этих нулей уже выстроился внушительный ряд. Перед глазами плывёт, и Джон предательски сбивается со счёта. Это гугол или больше? Да Лололошке доски не хватит, чтобы расписать! — Сократи, — жёстко командует Джон, прерывая числовую тираду своего альтер-эго — требовательно и чтобы посмотреть реакцию. Надеется увидеть ошибку, недочёт и ломку. Лололошка поворачивается на него, хмыкает. Формальная запись выглядит как… Не раздражается. Стирает всё безобразие в очередной раз, неуверенно пишет, скрежеча мелком. Не возражает и слушается. Не потому, что подчиняется, а потому что принимает вызов. Хотя звучит глупо. Но вот на доске уже красуется аккуратное коротенькое 10¹⁰⁰ — гугол. Это Джона. Ниже пишет гуголплекс — 10¹⁰¹⁰⁰. Джон смотрит на белым мелом выведенное число и непроизвольно хмурится. Его взгляд, как сканер, проходится по доске, словно ища подвох, ошибку, хоть малейшую неточность. Но нет. Обидно. Его ожидания пересилили. Притом тот, кто ещё вчера не мог отличить интеграл от дифференциала! Пауза. Самого большого числа по сути нет, ведь цепочка натуральных чисел может продолжаться бесконечно. Но у всего, кроме бесконечности, всё-таки есть предел. — …Но это не бесконечность, — произносят оба одновременно, медленно. Джон — мнимо серьёзно, с долей несвойственной ему снисходительности, Лололошка — спокойно, с нотками меланхолии и явной констанцией факта. Невозможный мироходец оборачивается, задерживается взглядом на своей противоположности. Слова совпали точно. У всего есть конец. И у их любви, какой бы ни была она, соответственно тоже. Любовь разве вообще можно измерить в цифрах? Навряд ли. Это чувство, сильнее, чем любое вычисление, и точно не оно ни в каком проявлении. Но они уже начали. Лололошка не успевает вклинить хоть какое-то защитное или упрекающее слово. Его нахально опереждают: — Центиллион, — тоном между привкуса победы и болезненного удара выдаёт Джон, привстаёт с места и опирается руками к столу, прямо вытянувшись считай во весь рост. Лололошка на миг недоумённо выгибает бровь. Вспоминает быстро. Негодует, что Джон быстро переобулся и выбрал такое число. Негодует, а возразить не может. Это чуть больше гугола. Меньше гуголплекса. — Любишь меня размером с центиллион? — спрашивает Лололошка риторически, спокойно и глухо, без недоверия, лишь уточнением. Джон говорит правду всегда. Но любит недоговаривать. И спорить… Ставка не особо повышается. Лололошка старается делать вид, что не против. — Сомневаешься? — в ответ мурлычет Джон. Ло цокает языком недовольно. Абсурдная провокация. — Это немало, милый. Недостаточно книжек читал. Сдаёшься? Ждёт, когда Лололошка скажет желанное им «сдаюсь». И желательно, чтобы это звучало соответствующе. Лололошка пока заднюю давать не спешит. Хотя ощущает лёгкую понурость. Глупо звучит, конечно. Шипит тихо, а его слышат замечательно, смеются нескрываемо. Но злиться не получается. В груди-то теплеет от этого смеха. Если прислушаться, то он вовсе не издевательский. Он… другой. Такой, какой хотелось услышать за время расставания. <10³⁰³ — возводит в степень Лололошка чётко, рядом с гуголом, и слышит протяжное, многозначительно «О-о-о» позади. Думает снова, чем бы ответить на этот раз. Уже недолго. Очень быстро пишет в своей строке <10³⁰⁰³. — А я люблю тебя в миллеиллионе! — возглашает он оживлённо, с толикой ответной резкости и разворачивается в сторону Джона. На его лице мелькает улыбка: смесь эдакого злорадства и самодовольствия. Число специально меньше прошлого. Джон быстро прячет замешательство и лениво приподнимает бровь. — Всего лишь миллеиллион, — тянет Джон с обманчивым разочарованием и отстраняется от стола плавной манерой. Лололошка задерживается взглядом на нём, но вскоре отворачивается. Интересно, Джон сам-то собирается сдаваться? Миллеиллион — и то много. Его даже применяют почти нигде. Как и остальные побольше… В строке Джона теперь красуются два числа — одно больше другого в какой-то степени. В строке Лололошки — намеренный упадок. Позади — внезапный звук столкновения чего-то с полом. Лололошка вздрагивает, в голову бьёт беспокойство и он резко оборачивается, в тот момент забывая, о чём думал только что и взглядом ищет Джона на прежнем месте. С задачей справляется быстро: почти сразу же находит прославленного учёного верх тормашками неподалёку. Тот в своём репертуаре стоит на голове, придерживаясь руками к холодному полу. Лололошка не знает, что чувствует. Он же соскучился по всему, что связано с Джоном… Так и застывает нелепо с бледным огрызком мела между пальцев и поистине растерянным выражением лица. Понял, что отвык. — О-о, красавчик, видел бы ты свою физиономию, — комментирует Джон с хитрой лыбой. Его тело устойчиво держится в позе, руки, согнутые в локтях, лежат в пол, но ноги почти незаметно покачиваются слегка из стороны в сторону. Пола пиджака смешно свисает вниз, загнувшись по пояс. — Обижаешься? Моя любовь к тебе возрастает в микриллионы. Можешь себе представить? Лололошка выходит из оцепенения почти сразу же, смущённо смотрит, потом прячет глаза, чтобы кое-кто не заметил странный блеск в них и искреннюю рассеянность. Гнусно, что очков, подобно тем, что у Джона, у него не осталось. Обезоруживает. Слышит в ответ забавистую усмешку. От этих выходок он отвык. И очень, очень хочет снова привыкнуть. Ло без понятия, как записать микриллион, и нужно ли вообще. Он обиженно дует губу, но только для вида. Осторожно, но точным броском кидает в Джона мел, целясь иронично точно в сердце. Джон машинально убирает руку из стойки, приподнимаясь на другой, ловко заключает «патрон» в кулак, не давая долететь до цели, и в ту же секунду провально теряет опору и плюхается без прежней грации неуклюже на пол. — Ай! Как жестоко! — шипит Харрис, потирает ушибленный бок. Лололошка не сдерживает снисходительное посмеивание. На миг боялся, что от такой попытки повыпендриваться, Джон сломает себе шею. Но пронесло. Да что с ним может случиться? — А моя любовь к тебе равна фемтиллиону, — мягко говорит Лололошка, щурится и складывает руки на груди, с умилением и уж точно без капли сочувствия наблюдая за тем, как Джон встаёт. Очки того косо сползли, открывая вид на злющие глазки. Харрис бормочет что-то, небрежным движением поправляет очки, поднимается и складывается обратно в гордую стойку, только рука на бедре выдаёт у него признак ноющего ушиба. Отряхивается как ни в чём не бывало, смахивая с одежды невидимые пылинки. Даже не больно толком, на самом деле, но возможность скорчить пострадавшего Джон не упускает. — Придурок в квадрате, — бурчит Джон достаточно слышно, намеренно, добавляет: — Что ты говоришь! Какой же это фемтиллион, если ты меня чуть не убил? — драматично восклицает он и театрально кладёт ладонь тыльной стороной на лоб, немного отворачиваясь для пущего вида. Лололошка скептичен. Джон многострадальчески вздыхает, но, не получая желаемой реакции (на которую, в общем-то, не надеялся), умолкает. — Я любя, — притворно-невинно, но самым ласковым тоном оправдывается Лололошка. Он впервые за долгое, очень долгое время, и даже вне него, улыбается. И улыбается не вымученно, не натянуто, а, кажется, действительно по-настоящему. От этого Джон на миг мешкается. Впрочем, закатывает глаза, только его собственная улыбка всё равно пробивается сквозь мнимое страдание. Он снимает очки и с напускной задумчивостью крутит в руках, словно рассматривает нечто самое-самое важное. — Знаешь, любовь — это, конечно, прекрасно, — тянет Джон со старанием бесцветно, — но число — вещь либо конкретная, либо непостижимая. Твой фемтиллион — это просто пшик. Тёмные стёкла снова скрывают глаза. Джон с каким-то неясным для собеседника душевным удовлетворением медленной походкой оказывается снова близко и приподнимает ладонью его голову за подбородок. Несчастный мел затерялся на полу. Лололошка молчит, но в глазах читается нетерпеливое «тебе больше нечего комментировать?». — Люблю тебя со второе число Скьюза, — лепечет он протяжно, и Лололошка, может не видит, но почему-то догадывается, что Джон на момент своих слов хитро щурится. А ещё тянет время. Харрис роняет неожиданный вздох. Одно движение, и Лололошка, юрко развернувшись в самое выгодное для него положение, одной только рукой перехватывает любимого двойника за запястье, а второй подозрительно крепко поддерживает под поясницей, резко наклонив и заставив прогнуться в спине. — Ты сдаёшь позиции странным образом, Лололошка, — сбитый с толку, усмехается Джон, — подрагивающая улыбка выдаёт его и он для надёжности цепко кладёт ладони на плечи альтер-эго. Раздражает эта неестественная для её обладателя самодовольная улыбочка, в точности как не в его характер игривый порыв. — А вот и нет! — уверенно возражает Лололошка, нависая неподвижно. Внутри него всё ликует. Он по подрагивающей мышце лица, идентичного своему, замечает, что застал Джона врасплох. Не томя, заявляет: — Моя любовь к тебе число Грэма! — и оставляет дразнящий короткий поцелуй на его губах. Джон, кажется, уже не впечатлён выкинутым Лололошкой действием, но на поцелуй пару секунд растерянно хлопает ресницами. Только после, не поддаваясь в дальнейшем, рывком выпрямляется в прежнее положение, потому что спина, даже со всей его гибкостью, начала уставать. Но это телодвижение не спасает его от продолжительности хватки. — А моя — функция ВВ от 1917 аргументов! — восклицает Джон с явной победой в голосе и нагло взъерошивает волосы Первого. Лололошка хмыкает, но этой манипуляции не сопротивляется, на удивление наслаждаясь почти массажными движениями на своей голове. Он выпускает Джона из хватки, и тот сразу же отстраняется и делает колесо в сторону, наверняка торжествует, что не слышит возражений. Ло наблюдает за отдалением молча, почти растерянно. BB, оно же Занятой бобёр. И это настолько много, что математика толком неспособна ни доказать, ни опровергнуть существование этого числа. У него даже предела нет как такового. Мысленное блуждание прекращается скоро. — Тогда моя, — с предвкушением возглашает Лололошка. — ординар Чёрча-Клини! — он хитро расплывается в улыбке и выжидающе ставит руки в бока. Джон готовится возмущаться. Это уже ход против правил. Если они, конечно, были. — Эй, недостижимые бесконечности не используем! — отвергает Джон сию же секунду, отмахивается рукой в сторону, как от нечто бессмысленного. В целом он впечатлён, что с ним вообще стали спорить о… любви в числах. И что Лололошка, оказывается, умеет запоминать даже такие числовые тонкости. На уступки идти не хочется, но он уже делает это неосознанно. С демонстративной усталостью Джон взваливается обратно за стол. Скрещивает руки на груди, смотрит. Лололошка сдаётся автоматически, только улыбается неловко. Хотя никто не говорил, что недостижимость в этом споре под запретом. — Сойдёмся на том, что любим друг-друга бесконечно-сильно? — примирительно предлагает он. Подходит близко, первым решает, что уже и не знает числа больше, чем тот ординар и бесконечность. — Только если ты алеф-нуль, а я омега, — с возникшей на губах отзывчивой ухмылочкой беззаговорочно соглашается Джон, складывая руки на груди. Усмехается, встречая негодование. — Опять ты за своё, Джон! — возмущается Лололошка тут же, не оценив сомнительное предложение, но… Смягчается. И тоже беззлобно усмехается. Это капитуляция.