stay, even in dreams

Проходит какое-то время, прежде чем его глаза соглашаются открыться. Они словно охраняют его, не давая увидеть то, что ждет мужчину по ту сторону. Тяжелые, неподатливые, словно двери, к которым нельзя прикасаться. Но затем они размыкаются, и сквозь них хлынул поток света — желто-золотой — разливается по кровати, застревает в складках простыней, растекается по руке, жар пробирается вглубь. Где-то внутри этого сияния есть другое тело. Фигура, длинная и томная, с кожей и конечностями, пронизывающими его. — Наконец-то проснулся? — слова скользили, словно шелк, между его пальцев. Баку пытается поймать их, прижать к стенке, но они разлетаются по голове, отдаются эхом, а затем затихают. Что-то касается его шеи — медленно, едва заметно. Приоткрытым ртом скользит вверх и вниз по нежной линии его тела, сухие лепестки скользят по коже, щекоча. Глаза снова закрываются словно мир сопротивляется ему. Вместо этого его рука движется, нащупывая под грубой тканью изгиб талии. Пальцы тянутся туда, скользя по трущейся коже. Он напевает, возможно, вздыхает. Звук вызывает низкий и игривый смех, вибрация которого проходит по шее Баку и проникает в сердце. Пальцы касаются его челюсти, а затем поцелуй, словно мазок кистью, касается уголка его губ. — Ты снова опоздаешь, — шепчет голос, сладкий, как мед. Давящая тяжесть начинает таять, тепло рассеивается, сантиметр за сантиметром, и прежде чем он чувствует, как оно уходит, глаза Баку распахиваются, руки следуют за ним без раздумий, хватая все, что попадается ему под руку – он хватает запястье. Тонкое, хрупкое, оно целиком помещается в хватку Баку, его большой палец прижат к костяшке под кожей. Бэкджин падает на простыни. Матрас прогибается. Пряди черных волос рассыпаются, закрывая глаза. Они длиннее, чем помнит Баку. Его кожа тоже выглядит бледнее, почти прозрачной в лучах утреннего света, словно белая бумага, прикрытая солнцем. — Ты уже опоздал, — шепчет Бэкджин. Он ловит взгляд Баку, и на его губах появляется улыбка — застенчивая, едва заметная. Баку впитывает все. Его губы тоже бледные, румянец увял. — Нет, я не опаздываю, — отвечает Баку. Сейчас он не может вспомнить, куда именно. Вместо этого он наклоняется, лбом прижимается к лбу Бэкджина, закрывает глаза и ждет — ожидает знакомого аромата дыма от костра, земли. Но его нет. Когда он снова открывает глаза, Бэкджин все еще рядом, смотрит на него, и под ладонями Баку контуры такие, какими они должны быть, тело, которое он знает. Это он. И все же мир кажется наклоненным по-другому, чуть смещенным, словно на полшага в сторону. Улыбка Бэкджина на мгновение углубляется, затем исчезает. Его рука скользит вверх, крепко сжимает руку Баку — один раз, затем еще раз. — Что ты делаешь, Хумин? Улыбка исчезает полностью. Его взгляд перемещается, останавливается на своей руке, затем его пальцы ослабевают, пока не остается лишь самое легкое прикосновение. — Тебя не должно быть здесь. Он поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Баку. Улыбка возвращается, но уже не такая милая, как раньше, а более холодная, с трагедией внутри, и что-то внутри Баку разбивается на куски. — Ты тоже, — шепчет Баку в ответ, голос его становится слабым от боли в груди. Он обхватывает лицо Бэкджина ладонями, проводя большим пальцем по нежной коже под глазом. Бэкджин закрывает глаза от этого прикосновения, ресницы опускаются, тени ложатся на щеки. Баку наклоняется, зарывается лицом между подушкой и шеей, пытаясь уловить аромат — но встречает лишь пустоту. Он чувствует, как пальцы Бэкджина обхватывают его затылок, перебирая пряди волос.  — Я скучаю по тебе, Бэкджин-а, — говорит Баку, а затем, как будто его чувства доходят до него, говоря, что это не реально. Всего лишь игра его жестокого разума. Он протягивает руки, они блуждают в отчаянии, пробираясь по заученным линиям. — Я так сильно по тебе скучаю, — повторяет он, словно шепот помог бы унять боль. Эту тупую, ноющую боль в груди, которая пульсирует, разрывает и царапает. Но Бэкджин здесь, в его объятиях, и он чувствует себя как дома. Что-то, построенное на песке, готовое рухнуть. — Тебе нужно проснуться, — прорезается голос Бэкджина, как будто он слышит, о чем думает Баку. Баку не поднимает головы. Он прижимается все ближе, пока между ними не остается свободного пространства, не остается воздуха. Баку спит. Должно быть, так и есть. Тепло разливается по его груди, дыхание касается шеи, сердцебиение отвечает его собственному, и вот он, Бэкджин, в его объятиях. — Останься, — умоляет Баку, уткнувшись губами в его волосы. — Просто позволь мне остаться. Грудь сжимается, ребра болят, и что-то острое вонзается в бок. Его дыхание сбивается, замирает, становится слабым. «У него слишком низкое давление. Почему?» Другой голос, резкий и торопливый: «Принесите мне аппарат УЗИ». Он все еще чувствует его – ровное и живое биение сердца Бэкджина под ним. Тепло тоже есть, но стены комнаты стали темнее. Свет теперь распределяется иначе, тяжелее, сгущаясь в тени. Во рту ощущается легкий привкус металла, когда он пытается сглотнуть. — Я здесь. Ты же знаешь, я всегда буду здесь, — говорит Бэкджин. Баку думает, что это голос Бэкджина. Он путается с чьим-то еще. — Дыхание в левом легком не прослушивается. Приготовьтесь к декомпрессии. Холод давит на его бок. Что-то твердое, исследующее, пальцы впиваются в кость. Он моргает, открывая и закрывая глаза от резкого света, а когда снова их открывает, видит, как над ним, наполовину в поле его зрения, двигаются синие перчатки.  Он слышит другой голос, ближе, прорезающий пелену. — Господин, вы меня слышите? Сожмите мою руку, если слышите мой голос. Что-то касается его ладони. Он сгибает пальцы, слабые, дрожащие, но этого достаточно.  — Ладно, он сжал мою руку. Мир снова распадается на фрагменты. Его глаза закрываются, хотя тепло под ним не меркнет. Он снова в постели, под ним мягкие простыни. Бэкджин ждет, терпеливый и спокойный. Баку слышит легкую тень улыбки, когда он говорит. — Все в порядке, — бормочет Бэкджин. Его пальцы касаются щеки Баку, большой палец нежно надавливает на ямочку под ухом. — Можешь идти. Все в порядке. — Нет, — шепчет Баку в его голове, едва шевеля губами. Его руки сжимаются, притягивая Бэкджина к себе невыносимо близко, не давая ему ускользнуть, не давая уйти. Он не помнит, что было дальше. Где-то по дороге в больницу сознание рушится и уплывает, и в тот момент, когда он наклоняется, чтобы поцеловать Бэкджина — в последний раз, возможно, на какое-то время, — он шагает в темноту, и тепло снова покидает его. Проснувшись, он задастся вопросом: придется ли ему пережить еще одну встречу со смертью, чтобы его стал преследовать призрак Бэкджина? И вот он просыпается. Наступает новый день, яркий и безразличный. Автокатастрофа, пьяный водитель, пребывание в больнице — все это уйдет в прошлое, утихнет, потеряет детали, останется лишь тихими синяками на коже. И они тоже исчезнут. Он вернется домой и ляжет на кровать, чувствуя, как матрас растягивается под его телом, каково на вкус пустое пространство. Позже он присоединится к друзьям. Они будут смеяться. Он тоже будет смеяться. Может быть, он навестит могилу Бэкджина. Может быть, теперь он будет делать это чаще. Пока визиты не станут ритуалом, привычкой, со временем станут реже, но не исчезнут совсем. Потому что он должен. Потому что если он этого не сделает, эта боль в груди сожрет его заживо.  Он принесет цветы, один раз, потом еще. А потом съест такую ​​горячую еду, что она обожжет горло, и все будет думать и думать. О Бэкджине. И о скорой помощи. И обо всем, что было до этого. С годами огонь в его груди будет гореть не так яростно, но боль останется — тихая вспышка, мерцание, которое отказывается угасать, подпитываемое его вечной тоской и неугасающими воспоминаниями. Но он уйдет. Он останется.  Он посетит море, хотя Бэкджин всегда его ненавидел. Песок будет скользить между его пальцами, и он будет слушать приливы, как они приходят и уходят, приходят и уходят. Он останется там на часы, на дни, и в ритме волн позволит разлуке поглотить себя целиком, позволит себе принять молчаливую настойчивость того, кто больше никогда не вернется. И иногда, когда ветерок подхватывает именно так, он слышит шепот в соленом воздухе, знакомое тепло, ласкающее затылок, и наконец верит, что какая-то часть Бэкджина – а может быть, и весь – всегда будет здесь, с ним. Голос может померкнуть в памяти, запах древесины может ускользнуть от сознания, но Бэкджин всегда будет, пока существует Баку.