Серебро и сталь

      Детство перестает быть приятным временем, когда твое самое яркое воспоминание о нем заливается кровью. Так же, как паркет в зале дворца, уваленный трупами прислуги и других мелких аристократов. Ноги несут прочь, волоча за собой друга. Мышцы пронзает острая боль, а перед глазами хладное тело отца. В руках чувствуется тяжесть пистолета и сильная отдача, словно выбивающая суставы из крохотного тела. Картинки мелькают перед глазами дикой каруселью. Одна ночь делает его сиротой. Одна ночь превращает империю в республику. Одна ночь, которая снится в кошмарах.       Люмьер просыпается в слезах. Красные пятна перед глазами растворяются, открывая взору белый старый потолок. За окном только начало светать, но он знал, что уже скоро придется покинуть постель. Спеша утереть влагу с щек, юный Уолдин не торопится засыпать вновь. Страшно даже на час или два провалиться в сон, страшно вновь увидеть кошмар. Прошло два года, но, кажется, еще долго он не будет грезить ни о чем другом. Сейчас для него те события – лишь переломный момент в жизни. Судный день, после которого он стал сиротой, покинул родной дом и город, после которого его разлучили с друзьями и заставили жить в ненавистном месте с ненавистным режимом.       Иначе, как диктаторским, режим жизни в доме дяди назвать невозможно. Бывший военный строил по армейским правилам и сына, и племянника. Он растил не детей, а солдат. Для Люмьера это казалось пыткой и злой шуткой, а не заботой о его безопасности. В этом доме не было даже опоры в виде покойной жены Мартиана, которая, в теории, могла бы сгладить острые углы в поведении супруга. Свою тетю Люмьер не помнил, слишком редко ее видел. Но уверен, что она не была похожа ни на его маму, ни на Грэйс Хитклиф. Общения с последней, как и со всей семьей Хитклиф ему не хватало. О, он бы с таким удовольствием пожаловался на здешнюю каторгу Гедеону! Люмьер готов был променять что угодно, принять сколько угодно наказаний за друга, пусть сваливает на него все, даже самые безумные шалости, все, лишь бы снова вернуться к беззаботным играм.       Максимилиан, троюродный брат, не был похож на его друзей. Он был еще более раздражающим, чем Оскар. Словно копия дяди в миниатюре. Радовало только то, что Макс вынужден жить по тем же законам, что и Люмьер. Может, тот и привык так жить с рождения, но явно тоже не жаловал ранние подъемы и жизнь по расписанию.       К слову о подъемах. Старые часы на первом этаже пробили шесть раз. Люмьер долго привыкал спать по ночам и не просыпаться, когда стрелки отмеряли час. Еще одна пытка в этом доме. Холодный пол резал ступни, вызывая только желание забраться обратно под одеяло, а никак не бодрость. Но Уолдин хорошо усвоил — если не появишься через пол часа на завтраке, будешь наказан. Умывался Люмьер рекордно быстро, не желая находиться в прохладной ванной дольше необходимого. А вот время на переодевание он тянул, как мог. Особенно, когда, снимая ночную рубашку, вновь видел шрам на боку. Неровный, уже бледный рубец неприятно резал взгляд. Порой Люмьеру чудилось, что рана вновь ноет, что его снова пронзает кинжал. Эти воспоминания до сих пор свежие, мучительно длинные. Шрам можно скрыть под одеждой, но память улетучивается лишь тогда, когда в столовой появляется дядя.       За завтраком говорит только старший. Рассказывает, чем сегодня должны будут заняться мальчики, во сколько начнётся тренировка. Боги, тренировка! За окном август, лето вот-вот закончится, а вместо игр на газоне их учат боевым приемам. Быть сильным — это то, чего хочет каждый мальчишка, боевые искусства — это здорово, но не когда твой тренер — Мартиан.       — Сэр, — начал Люмьер, уже жалея, что подал голос.       — Говори, Люмьер.       — Я… Я хотел бы… У моего друга, Гедеона, скоро день рождения. Мог бы я… Могли бы мы поехать в Ромус? Чтобы поздравить его.       — Нет.       Ну конечно! А на что, собственно, приходилось рассчитывать? «Люмьер, мой любимый племянник, конечно мы можем поехать в Ромус! Ты очень давно не видел своих друзей, почему бы нет?» Он два года не то что не виделся, даже не общался ни с Гедеоном, ни с Оскаром. Словно они остались где-то в прошлой жизни. Помнят ли они его вообще? Скучают?       — Могу ли я тогда хотя бы ему позвонить?       — Исключено.       — Почему?       — Люмьер, — мальчик сразу стушевался, вжимая голову в плечи, но это не значит, что он сдастся, — сколько раз мне повторять? Ты не можешь связываться ни с кем из Ромуса.       — Но почему?!       — Это нужно для твоей же безопасности! Ты еще слишком мал, чтобы понять, но в будущем скажешь мне «спасибо». Еще одна выходка – и будешь наказан. Ешь в тишине.       Несправедливо. Единственное слово, звучавшее набатом в голове. И за завтраком, и на тренировке, и еще весь следующий год. Почему всё не может быть, как раньше? Почему его отец погиб? Кто лишил его нормального детства и жизни?       Отец с детства говорил, что Люмьер станет защитником будущего императора, что станет настоящим рыцарем. Но как ему стать таковым, если он живет взаперти? Если Мартиан ничего и слышать не хочет о Бёрко, не хочет рассказывать про отца и всячески игнорирует любые вопросы? Неужели ему всю жизнь придётся жить вот так?

***

      Все неожиданно меняется, когда в руки Люмьера попадает странный свёрток: нечто, обернутое в коричневую бумагу и перевязанное холщовой веревкой. Люмьер еще не знал, что это, но уже понимал, что что-то очень важное. Важное для него. Дядя всегда дарил только практичные подарки, но на восьмилетие преподносит еще и это. По его словам, содержимое принажало Маркусу. Мартиан долго не знал, отдавать ли это Люмьеру. Он еще и сомневался! Это по праву должно принадлежать Люмьеру, но три года дядя хранил это у себя. Наверняка совесть замучила скрывать от племянника то немногое, что осталось ему в наследство. Или мужчина понимал, как мальчик тоскует по отцу? Все это стало неважно, когда Люмьер изучил содержимое дневника.       Для понимания многих слов он был слишком юн, но Люмьер понял главное: это его истинное наследие. Отец писал о многом, почти обо всем. О своей жизни, об истории чистокровных, об императорской династии. Для ребенка был важен сам факт, что отец помнил о нем, вел записи для него. Но это так же значило, что отец был готов к смерти. Маркус не хотел умирать, Люмьер это точно знал, но никогда не отрицал наличие такого риска. Отец был героем. Защитником империи. Такая же судьба ждала Люмьера. За три года он позабыл обо всех словах, что говорил отец. Совесть сжигала стыдом. Люмьер помнил лишь переворот, помнил детские игры, но забыл о главном. А теперь записи отца, нет, он сам напомнил сыну о его истинном предназначении.       Мартиан не признавал слез, они были строго под запретом. Сперва Люмьер научился сдерживать рыдания после кошмаров, потом упрямо кусал губы, убеждая себя, что разбитые коленки не болят. Только слабаки плачут, так говорил дядя. Сейчас Люмьер обещал себе, что плачет в последний раз. И не потому что так сказал его опекун. А потому что он будет сильным ради своего отца. Потому что он станет таким, каким был он. Найдет принца, станет его рыцарем. Это было детской мечтой, но с каждым годом, с каждым новым прочтением страниц дневника это превращалось в цель, в одержимость.       «Дорогой Люмьер,       Если ты читаешь это письмо, то сперва я хочу извиниться. Мне жаль, что я оставил тебя. Мы с мамой хотели бы видеть, как ты растешь, каким замечательным юношей ты становишься. Нам бы хотелось, чтобы ты попал под опеку Уильяма Хитклифа, но подозреваю, что после нашей гибели тебя заберет к себе Мартиан. У моего кузена непростой характер, но не дай ему себя сломить. Ты сильный, и я знаю, ты никогда не забудешь, чему я тебя учил.       Как бы мне ни хотелось написать тебе лучших пожеланий, я должен торопиться. Императора Лукина убили, я, как генерал, ввел военное положение и стараюсь привести страну к порядку, но подавить бунт – непростая задача. Именно поэтому я подозреваю, что скоро покину этот мир, защищая Октавию и тебя. И ты, мой мальчик, как Уолдин, должен знать несколько важный вещей. Первое: младший сын Лукина, Киллиан Парис Бёрко, жив. Северина успела передать его семье Хитклиф. Второе: в будущем ты должен встать на защиту принца. Уолдины испокон веков служат Бёрко, и ты не станешь исключением. Третье: в дневнике я рассказал обо всем, что мне известно о стране и чистокровных. Используй эту информацию с умом. И последнее: ты должен докопаться до правды, узнать, кто поднял восстание против Императора и кто погрузил нашу империю в хаос.       Я верю, что тебе все под силу, потому что ты – мой сын.

С любовью,

твой отец

Маркус Уолдин»

      Письмо отца Люмьер перечитывал каждый год в свой день рождения. С каждым годом в строках, написанных аккуратный почерком, пусть и в явной спешке, появлялся все больший смысл. Из послания от отца написанное превращалось в цель. Люмьер становился старше, он все больше убеждался в своих мотивах, строил планы. Сперва все казалось простым: найти принца, заявить о его правах и стать для него верным мечом и щитом. С возрастом приходило понимание, насколько это на самом деле трудноисполнимо. Мир вокруг – жестокий и сложный. Пока он просто ребенок, которого никто не воспримет всерьез. Сын погибшего генерала, который до конца оставался верен глупцу-императору. И Люмьер клялся всем богам, что заставит их передумать. Заставит уважать его отца, заставит присягнуть в верности Киллиану Парису Бёрко. Нужно лишь немного подождать.       Ошибочно Мартиан полагал, что Люмьер усмирил свой пыл. Из сорванца, готового умолять о связи с прошлыми друзьями, он превратился в покорного юношу. Об истинном характере Люмьера напоминали лишь их драки и стычки с Максом. Мириться с твердолобостью дяди мальчишка мог, но выносить Максимилиана было выше его сил. Брат вел себя так, будто знает больше него, будто он лучше, будто он сильнее. В глубине души Люмьер ему завидовал. Макс жил со своим отцом, в своем доме. В то время как Люмьер продолжал видеть кошмары, а шрам всё так же вызывал отвращение. Это заставляло злиться ещё больше. Люмьер мог положиться только на себя, вокруг все было чужое. Только дневник в ящике стола истинно принадлежал ему. Знал бы он, что однажды чуть не лишится и его.