Амулет

— Дор Рикардо, ваши вещи. Смуглый черноволосый слуга принёс хорошо знакомую Дику унарскую куртку и белый плащ. В этой одежде он стоял на площади святого Фабиана всего несколько дней назад. По традиции унарскую куртку полагалось хранить, но Ричарду она напоминала лишь о пережитом унижении и самых отвратительных месяцах в его жизни. — Оставьте здесь. Дик никак не мог привыкнуть приказывать людям Алвы. Всё ему чудилась в них какая-то затаённая насмешка, словно они только притворялись вышколенной прислугой, а на деле были разбойниками, как и все кэналлийцы. Слуга положил одежду на кресло и удалился. Ричард провёл рукой по плотной ткани, по канавкам стёжки, тронул круглые пуговицы — в голове шевельнулось какое смутное отрывочное воспоминание, что-то хорошее, связанное с такими же пуговицами. Чьи-то длинные ловкие пальцы теребят и крутят обтянутый тканью кругляш. Чей-то смех? Воспоминание ускользало, не давалось, зато откуда-то появилась уверенность, что вспомнить надо, что это очень важно. Дик поднял куртку из кресла, встряхнул. Безотчетно проверил карманы. В левом что-то плотное ткнулось в руку, оцарапало тонким зазубренным краем, пальцы запутались в шнурке — добыча оказалась треугольным зубом какого-то животного, оправленным в серебро. Дик повертел безделушку в руках. Ощущение было знакомым и приятным, будто он делал это не в первый раз, но удивительно — он не мог вспомнить, откуда у него взялась эта вещь. Расставаться с зубом не хотелось, и Ричард снова сунул находку в карман. Он и сам не заметил, как обзавëлся новой привычкой. Подвеску тянуло трогать. Отполированный прохладный зуб в руке теплел, а немного болезненное прикосновение к острым мелким зазубринам на кромке доставляло странное удовольствие. Тайна зуба не давала Дику покоя. Он попробовал поискать книги с описаниями редких животных в библиотеке особняка, пролистал десяток трактатов, рассматривая гравюры, но ничего похожего так и не обнаружил. Загадка разрешилась совершенно случайно, когда Алва застал Ричарда над толстым томом «Галереи редких и диковинных животных». Дик изучал изображение ярко-синего ушастого зверя с длинным носом, напоминающим охотничий рожок, и задумчиво поигрывал подвеской. Алва подошёл бесшумно, опёрся о спинку кресла. — У этого художника была весьма богатая фантазия, — насмешливо и лениво произнёс он. — И никакого представления о масштабе… Что это, юноша? Откуда у вас акулий зуб? Услышав голос эра прямо над своим ухом, Ричард вздрогнул, торопливо закрыл книгу и вскочил на ноги. — Кажется, это подарок, эр Рокэ. Алва бесцеремонно подхватил шнурок, немного подтянул к себе, приподнял, разглядывая подвеску и стараясь не касаться самого зуба. — Кажется? На Кэналлоа такие амулеты дарят только близким людям. Кто-то был так щедр, что отдал вам свою удачу, Ричард Окделл, а вы не уверены. Кэналлоа? Акулий зуб? Дик готов был поклясться, что никогда не знал никого из кэналлийцев настолько близко, чтобы обмениваться подарками, но слова Алвы будто задели что-то в памяти — перед внутренним взором мелькнула чья-то быстрая белозубая улыбка, длинные смуглые пальцы, выстукивающие ритм по тёмному дереву парты… В Лаик не было кэналлийцев. Ричард помнил девятнадцать имён и девятнадцать лиц — и никого, кто мог бы подарить ему амулет на удачу. Разве что Берто в последнее утро, когда им позволили забрать личное оружие? Но Фабианов день почти забылся, будто выжженный лихорадочным жаром после укуса. Он мог бы назвать Алве имя Альберто Салины, но отчего-то всё внутри противилось этой идее, поэтому Ричард промолчал. А Ворон выпустил подвеску и совершенно серьёзно посоветовал: — Берегите этот подарок, юноша. Смущение заставило Ричарда забыть о всех правилах учтивости, и он лишь кивнул в ответ. Ночью, перед тем, как задуть свечу у кровати, он повесил акулий зуб на шею. Кто бы ни был таинственный даритель, он желал ему удачи. Ворон был прав — от таких подарков не отказываются. Зуб чуть царапнул кожу на груди, а потом потеплел, словно неведомый друг к нему прикоснулся кончиками пальцев. И тогда Ричарду впервые за несколько дней захотелось улыбнуться. Большую часть времени Ричард бродил по огромному дому, предоставленный сам себе. После слов эра Августа жизнь Рокэ Алвы представлялась ему чередой извращённых развлечений и излишеств, но на деле кроме чрезмерной роскоши упрекнуть эра было не в чем. Тот вставал рано, упражнялся, принимал посетителей. Чаще всего это были гонцы в запылённых сапогах и адъютанты, нагруженные футлярами для писем и кожаными папками. Иногда он запирался в кабинете с гостями, иногда пропадал где-то целыми днями и возвращался поздно и довольный. Но где бы он ни развлекался, Дика он с собой не брал и искушать его словно не собирался. После дня рождения королевы настроение у Ричарда испортилось. Беседа с эром Августом вернула все его сомнения. Хотелось предпринять что-то, хоть бы отправиться в город или написать Налю, и Дик начал с того, что пошёл навестить Баловника, запасшись на кухне морковкой. Конюшни особняка все ещё вызывали у него оторопь и зависть. Нарядное двухэтажное здание с изящной круглой башенкой небольшого манежа, украшенное барельефами с лошадиными мордами и парящими воронами, само напоминало маленький замок. И разительно отличалось от старых почти опустевших конюшен в Надоре. Пако поддерживал образцовый порядок, командуя младшими конюхами и юркими конюшенными мальчишками. Многие кэналлийцы ухаживали за своими лошадьми сами и проводили здесь большую часть времени. Дома Дик и Айрис часто сбегали на конюшню проведать Баловника, но теперь, приближаясь по центральной аллее к входной арке, он испытывал робость и сердился на себя за это. Морковка в кармане казалась глупостью, детской выходкой. Кэналлийцы не будут над ним смеяться открыто, но опять будут смотреть… так! С преувеличенной вежливостью, сверкая тёмными глазами, словно Дик их забавляет. Лучше бы он сразу передал через слугу приказ седлать Баловника. Ричард замедлил шаг, а потом и вовсе присел на каменную скамью, делая вид, что любуется цветущим жасмином. Над белыми лепестками вились пчёлы, где-то трещала сорока. На втором этаже конюшни кто-то распахнул окно, молодой звонкий голос сказал что-то по-кэналлийски, рассмеялся, ему ответил другой, низкий и глубокий. Дик не понял ни слова, но следом полилась музыка, и он замер — мелодия была непривычной, рваной и резкой, лихорадочной, она проникала под кожу до самых костей. Струны звенели, сердились и плакали одновременно. Ричард никогда не слышал, чтобы так играли на лютне. — Por favor, Pablo, canta esta canción, — попросил звонкий голос, и Дика пробрал озноб, несмотря на жаркое, почти летнее солнце. Потому что ему почудился внезапно другой голос, такой же молодой и весёлый, шепотом напевающий незнакомые слова: «Cuando el amor llega así… Знаешь, что значит amor, Рикардо?» — Cuando el amor llega así, — вторя голосу из памяти, спел кто-то низким бархатным голосом, — de esta manera, uno no se da ni cuenta… Акулий зуб на шее стал обжигающе ледяным, острые края болезненно впились в кожу, и Ричард вскочил на ноги. «El carutal reverdece… y la soga se revienta…», — продолжал шептать голос в голове, будтоо подсказывая слова певцу. Слова, которые Дику негде было узнать, смысл которых он не понимал — кроме одного. «Te quiero, mi amor». Он рванул пуговицу колета, нащупал на груди амулет, хотел было сорвать и его, но вместо этого обхватил рукой. «Так говорят у нас, Рикардо. Кэналлийский — язык страсти». Песня оборвалась. Кто-то третий сердито выговаривал певцу и его товарищу. Амулет теплел в сжатом кулаке, а голос в голове пропал, словно его и не было. Дик решил, что ему померещилось. И не такое бывает, если долго сидеть на солнце без шляпы, а может, виной был аромат жасмина или ещё каких-нибудь неизвестных южных цветов. Или безделье — недаром матушка и отец Маттео твердили, что от праздности происходят только одни беды и грешные мысли. Ричард развернулся и направился в дом, пытаясь выкинуть из головы глупости и придумать себе занятие. Особняк встретил его прохладой и полумраком. Тяжёлые занавеси на окнах почти во всех залах были задёрнуты, оставляя весеннему солнцу только узкие щели, тускло поблескивали позолоченные рамы картин, с которых на Дика смотрели внимательные глаза людей и животных. Морисские ковры глушили шаги. Он взбежал по лестнице, в своих покоях рухнул на колени у кровати, зашептал молитву святому Алану, только привычные слова не приносили успокоения. Чужой голос больше не приходил, а отзвук его остался, как остаётся под кожей заноза, и постоянно напоминал о себе. Был же кто-то. Кто-то когда-то говорил с Диком, пел ему кэналлийские песни, смеялся, подарил амулет с акульим зубом. — …верной дорогой направь помыслы мои, не дай утратить их чистоту, — шептал Дик. Святой Алан строго смотрел на него с крошечного образа, подаренного матушкой, и ничем не помогал. На следующий день Ричард впервые увидел тень. Зеркало в гардеробной было дорогим и новым, не чета мутному стеклу из купальни в Лаик. Поверхность его была ясной, амальгама чистой. Ричарду нравилось смотреть на свое отражение, пусть даже в ненавистных цветах Алва. Было что-то завораживающее в возможности увидеть себя словно со стороны целиком, как видят другие. Приставленный к нему слуга никак не показывал своего удивления, как будто в особняке на улице Мимоз такое времяпровождение было в порядке вещей. Дома Ричард непременно выслушал бы сначала долгое ворчания Тэдди, а потом ещё и нравоучения матушки о скромности и грехе тщеславия. А здесь можно было примерить три разных воротника или попробовать зачесать немного отросшие волосы по-другому, чтобы не напоминали об унарской стрижке, — никто и слова ни скажет. Тень появилась у него за спиной, когда он примерял новый колет, чёрный, с вышивкой синим шнуром. Краем глаза заметив движение, Дик решил, что пришёл паж, повернулся к нему — и обнаружил пустую комнату и закрытую дверь. Померещилось, подумал он, возвращаясь к зеркалу. Тень была там, за левым плечом его отражения — смутный стройный силуэт в унарской куртке с шапкой тёмных кудрей. Лица Дик различить не мог, стоило всмотреться, как черты начинали расплываться. Он медленно отступил вправо, повернул голову, чувствуя, как леденеет желудок и бешено колотится сердце — совсем как тогда, в холодной старой галерее, когда он увидел призрачную процессию. Тогда его остановили, не дали броситься следом… Кто же это был? Арно? Или Йоганн? «Дурак, стой! Квальдэто цэра!» Дик моргнул. В комнате было пусто и тихо. Тень в зеркале пропала, сколько ни вглядывался Ричард в его сумрачную глубину, в тот день он больше ничего не увидел. Встревоженный её появлением, ночью Ричард спал беспокойно. Ему снились длинные тёмные коридоры с пустыми нишами для статуй и огромными картинами, которые никак не удавалось разглядеть. Дику надо было во что бы то ни стало добраться до самого конца, но он не мог найти нужный поворот. Он проснулся рано утром, весь потный, на влажной подушке. Сон не хотел забываться, и после умывания прохладной водой, и завтрак не лез в горло, даже кэналлийские гренки с корицей и мёдом, к которым Дик успел пристраститься. Он торопливо натянул колет и сапоги и спустился в сад. Влажная от росы трава показалась ему слишком яркой, но здесь-то уж точно ничто не могло напомнить о вязком ночном кошмаре. Ричард прищурился, вдохнул свежий утренний воздух — и услышал такой знакомый звон клинков. На утоптанной площадке для тренировок кто-то был. Эр Рокэ никогда не приглашал Дика туда, а ему так хотелось посмотреть, как фехтует Ворон! Противника Алвы Ричард прежде не видел. Это был высокий и худой южанин, смуглый и темноглазый. Дик и самого Алву не сразу признал — тот повязал голову чёрным платком, как разбойник, а волосы собрал в низкий хвост. Гибкий и ловкий, он то двигался невероятно быстро, то замирал на месте, ленивый и расслабленный, словно кот. Непредсказуемые движения ничем не напоминали ни уроки с капитаном Рутом, ни учебные поединки в Лаик с их строгими правилами, и Ричард затаил дыхание от восторга. Вот оно, настоящее фехтование! Руки и ноги у противника Алвы были длиннее, но Ворон каждый раз уворачивался от его выпадов или стремительно парировал и атаковал сам. Дик не всегда успевал увидеть его движения, но то, что он заметил, ему не терпелось повторить. Забывшись, он встал в стойку и попробовал особым образом вывернуть запястье, коля воображаемой шпагой — и был замечен. — Решили изменить своим привычкам, юноша? — осведомился Алва, посмеиваясь. — Похоже, вы не так безнадёжны, как мне казалось. Южанин улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, светлая и немного печальная. — Признаюсь, я вам завидую, Росио. Мне оруженосца нынче не досталось. — Вам следовало взять молодого Савиньяка, Хорхе, — Алва небрежно махнул Ричарду рукой, подзывая, и тот, удивлённый этим жестом, подошёл ближе. — Возьмите мою шпагу, Окделл, и повторите ещё раз, что вы там изображали. Шпага Ворона! Ладони вспотели от волнения, гладкая кожа рукояти скользила в руке, и Дик пожалел, что оставил перчатки в покоях. Он встал в стойку и попробовал вспомнить движение, чувствуя себя слишком неуклюжим. Жёсткие пальцы легли на локоть и запястье, поправляя. — Теперь колите ещё раз. Недурно, только медленно, надо быстрее. Дик сосредоточился на движении, и часть разговора прослушал — пока Ворон его учит, стоит учиться, чтобы потом суметь его победить. Чужая шпага в руке ощущалась непривычно, а упрямое запястье в нужный момент поворачиваться не желало. Но вдруг вскользь упомянутое имя царапнуло, заставило остановиться. — …История вышла презагадочная! Я готов поклясться, что получил письмо от кардинала с рекомендацией. Но в день Святого Фабиана этого юноши, Паоло Куньо, среди унаров не оказалось. — Вы, разумеется, расспросили? Окделл, не останавливайтесь. Ричард поднял шпагу, уколол снова, не думая, и запястье наконец-то провернулось как надо. Унар Паоло. Чёрные глаза, белозубая улыбка, быстрые смуглые пальцы. «Ричард, ты спишь?» Акулий зуб на груди снова стал ледяным. — Капитан Арамона сообщил мне, что унар Паоло отбыл домой по неотложному делу. А кардинал был удивлён моим вопросом и не сразу вспомнил о собственном письме. — Он и вправду уехал, — самым невежливым образом вмешался Дик, опуская шпагу. — Ночью, вместе с отцом Германом. Они заходили ко мне попрощаться… я решил, что это сон. Он прижал руку к груди, нашаривая амулет. Алва прищурился. — Этот ваш акулий зуб — его подарок? — Да, — теперь Ричард не сомневался, хотя больше ничего вспомнить не получалось, облик Паоло опять ускользал из памяти, равно как и последний разговор. — Действительно, занятная история. Прошения об отпуске из Лаик — большая редкость и требуют моей подписи, а я подобного не подписывал. Давно пора навести порядок в этом загоне. Колючая злая улыбка Алвы не обещала Арамоне ничего хорошего, и Ричард обрадовался. А потом посмотрел на человека, который должен был стать эром Паоло, — и радость угасла, отравленная тревогой. Прошло столько времени, но и путь до Кэналлоа не близкий. Добрался ли тот домой? Не его ли призрак Ричард увидел в зеркале? Забирая шпагу, Алва велел Дику явиться на тренировочную площадку утром со своим оружием и в надлежащем для упражнений виде. Ричард опять лишь кивнул, не вполне осознавая, что это значит. Амулет на груди медленно теплел, но стоило Дику взять его в руку и шепнуть «Паоло», как зуб снова обжег холодом. Ему вспомнились мрачные сказки Нэн о мертвецах, приходящих за живыми родственниками и возлюбленными. В них ничего не было об амулетах, но холод был постоянным спутником покойников. Маленький Дик эти сказки не любил, но потом, когда погиб отец, а матушка раз и навсегда запретила рассказывать детям «эти отвратительные истории», ему иногда хотелось, чтобы они были правдой. Но правдой оказались лишь истории о бестелесных призраках, слепо и безмолвно бредущих мимо живых. И всё же старая Нэн знала только надорские сказки. Может быть, подумалось Дику, на юге рассказывают иное, и существует какой-то способ узнать наверняка, жив Паоло или нет. Он почти слышал строгий голос матушки, осуждающей вульгарные еретические выдумки. Но она не знала всего — были вещи, скрытые от женщин и священников, принадлежащие только мужчинам, древние, тайные, опасные. Отец говорил об этом с Ричардом, но так не успел отвести его в горы к каменному вепрю. Теперь некому было дать Дику совет, не Алву же ему было спрашивать? Нет, ни за что! Утренние тренировки оказались сущим кошмаром — эр гонял Дика по всей площадке, пока не начинали дрожать руки и ноги. Занятия в Лаик по сравнению с этим казались уроками танцев. Хвалил Алва редко и скупо, но каждое неверное движение влекло за собой ядовитый комментарий. Ричард злился, и только эта злость и желание однажды одолеть Ворона заставляли его вставать каждое утро и спускаться в сад или фехтовальный зал. После завтрака Алва пропадал, а Ричард шёл в библиотеку и бродил вдоль шкафов с книгами и свитками. Он обнаружил в одной из книг изображение акулы: морская тварь недобро щерила хищный рот, из которого торчали ноги незадачливого рыбака. Но про амулеты из акульих зубов в книге не было ничего — только о нраве и повадках. Сборника кэналлийских сказок в библиотеке тоже не нашлось, и Ричард от отчаяния взялся читать путевые заметки о Марикьяре и Кэналлоа, оставленные кем-то из Рафиано. Чтение выходило занимательное, но Ричард отчего-то не мог погрузиться в книгу полностью, как с ним обычно бывало, — подвеска на шее беспокоила его. Ему то казалось, что она снова теплеет, то наоборот — что леденеет. Тогда он вскидывал голову, начинал оглядываться, пытаясь уловить зыбкие очертания призрака, вслушивался в тишину до звона в ушах. Но Паоло, если это был он, больше не подавал никаких знаков. Однажды, вернувшись в библиотеку, Ричард увидел, что на центральном столе в ряд разложены небольшие картины. Хуан стоял перед ними в задумчивости, обхватив ладонью подбородок. — Что это? — Соберано велел найти им новое место, — скупо отозвался Хуан, отступая. — Дор Рикардо. Дик подошёл к столу. Картины в особняке всё ещё казались ему непривычными — на юге писали не только портреты и эпизоды охоты, но яркие сочные фрукты, озарённые солнцем виды и игривые сценки, которые матушка сочла бы неприличными. Художники изображали мир красивым и полным радости, и Ричард никогда не уставал его рассматривать. Вот бы кто-нибудь написал матушку с сёстрами не на чёрном фоне, а в окружении цветов и листвы, или Надорский замок над озером! Он скользнул взглядом по разложенным на столе картинам: лесная дорога к далёкой крепости, медная тарелка с гранатами, женщина с лютней… И замер, словно поражённый молнией, не в силах оторвать глаз. — Хуан, постойте. Чей это портрет? Черноволосый юноша на небольшом холсте только что выпустился из Лаик — на нём была унарская куртка, за спиной тянулась в небо Фабианова колонна. Чертами лица он отдалённо напоминал Алву, но в тёмных глазах его Ричард увидел лукавство и решительность. Он знал это лицо, эти черты! — Это соберано Алваро, — отозвался кэналлиец. — В юности. — Невозможно, — Ричард протянул руку, тронул резную раму. — Вы уверены? — Там есть надпись, — Хуан указал на ленту под изображением, на которую Дик не обратил внимания. — Алваро, маркиз Алвасете. Надпись на ленте подтверждала его слова, но Ричард не мог поверить. Его собственные глаза и память твердили иное. Лишь стоило Хуану уйти, он перенёс портрет на стол у окна и устроился рядом с книгой. Время от времени он смотрел на юношу на портрете, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Память возвращала его в мрачные коридоры Лаик, к унарам в одинаковых белых куртках, к постылым скучным урокам. Покрасневшее от бешенства лицо Арамоны помнилось прекрасно, но кто сидел рядом с Диком, когда Свин обнаружил в супнице перчатку? В подобных бесплотных размышлениях провёл Ричард несколько часов и не прочел даже десятка страниц. Да и о том, что он прочёл, не смог бы сказать ни слова. Все марикьярские обычаи смешались в его голове. Он водил пальцами по зазубренной кромке амулета, шептал имя снова и снова — акулий зуб леденел, но тень и голос не возвращались. — Вы витаете в облаках, Окделл, — сказал ему Алва на следующее утро, в очередной раз выбив шпагу из руки. — Всё-таки затеваете заговор? Или ввязались в какие-нибудь глупости? Ричард вспыхнул, бросился за упавшим оружием. — Что вы имеете в виду, эр… монсеньор? — мрачно и с вызовом осведомился он. — В стойку, — скомандовал Алва и только потом снизошёл до пояснения. — Юношам в вашем возрасте свойственно влюбляться не в тех дам или проигрывать фамильные перстни в карты. И затевать дуэли. А вы торчите в библиотеке целыми днями. Что вы там читаете? Ошеломленный его вопросом Ричард не сразу нашёлся с ответом, щёки запоздало обожгло стыдом при мысли о портрете — мог ли Хуан рассказать Алве, чем интересовался оруженосец? Алва атаковал, не дожидаясь, пока Дик сосредоточится на нём, и тот снова пропустил удар. — Соберитесь. Противник не будет молча ждать, пока вы вспомните, какой стороной колоть, — Алва шагнул влево, коротко, почти незаметно, уходя с линии удара. — Что ж вас так увлекло, «Астэриада» или «Легенда о доме Борраска»? Во второй недурные гравюры, но сюжет совершенно безвкусен. Об «Астэриаде» Ричард был наслышан. Некоторые унары хвастались тем, что читали непристойную поэму, но ему самому даже в голову не пришло искать её в библиотеке особняка. — Я предпочитаю другие книги, — буркнул Ричард, пытаясь уклониться так же резво и удержаться на ногах. — Монсеньор. — Неужели «Искусство фехтования»? — «Трактат о совершенном владении оружием». — Действительно? — Алва насмешливо фыркнул, но разговор не продолжил, предпочёл обозначить удар в ногу самым обидным образом — плашмя шлёпнув шпагой по бедру. Дик стиснул зубы, чтобы не выругаться, и вернулся в исходную позицию, жалея, что не принял приглашение Наля прогуляться по городу. Может быть, кузен привез бы ему письмо от эра Августа. Увлёкшись историей с амулетом и таинственным унаром-кэналлийцем, Дик совсем о нём забыл! Вечером Ричард решительно снял с шеи шнурок с зубом и оставил на прикроватном столике. Молился он дольше и тщательнее, чем обычно, потом забрался под одеяло и старательно закрыл глаза. Но сон не шёл, как он ни вертелся. Простыни сбились, подушка казалась неудобной, то ли недостаточно высокой, то ли слишком мягкой. Тишина раздражала. Даже в Лаик, в промозглой келье, на грубом белье, Дику засыпалось лучше. Он зажёг свечу, немного почитал, надеясь, что его утомят запутанные рассуждения маршала Эр-При о правилах фортификации, но неожиданно увлёкся, потому что от сухих построений маршал перешел к примерам и описаниям укреплений при разных замках. Ричард перечитал главу про Надорский замок несколько раз — большую часть сооружений разрушили королевские солдаты, а что-то пришло в негодность ещё до его рождения, но теперь он мог представлять родной замок в расцвете славы, гордый и неприступный. Переполненный фантазиями, он отложил книгу и тогда лишь заметил, что, увлёкшись чтением, снова подхватил акулий зуб. Ричард рассердился на себя, на глупую детскую привычку вертеть в руках разные предметы и стиснул амулет в ладони, полный решимости от него избавиться. Утром он спрячет его в сундук — пусть прошлое остаётся прошлым! Зазубренный край болезненно прошёлся по коже, Дик разжал ладонь и увидел царапину и крошечную каплю крови на светлой кости. Голова вдруг прояснилась, злость отхлынула, как не было, и теперь уже она показалась глупой. Паоло предложил Дику дружбу, а Дик даже не сумел разузнать, что с ним случилось. Он погасил свечу и опустил голову на подушку, всё ещё сжимая амулет в руке, полный решимости завтра утром поговорить с эром Рокэ, расспросить, побывал ли тот в Лаик, искали ли Паоло? Вряд ли Ворон разрешит Дику самому отправиться на поиски, но было бы славно… Он представил себе, как садится на Баловника, выезжает за ворота Олларии, и амулет указывает ему направление, будто диковинный компас. С этими мыслями Дик заснул. И приснился ему длинный широкий коридор с чёрно-белой плиткой на полу и сводчатым потолком, терявшимся в тенях. В коридоре было сумрачно, хотя ни окон, ни светильников видно не было. Тускло поблескивали золочёные рамы картин на стенах, бледнели статуи в нишах. Дик был уверен, что никогда не был в этом месте, и всё же оно казалось знакомым. Он шёл вперёд, откуда-то зная, что останавливаться нельзя, что времени мало, но картины в рамах привлекали его внимание: сражение, пир, замок на скале над озером, печальная женская фигура у арфы. Ему так хотелось остановиться, рассмотреть, но то, что он сжимал в руке было важнее, оно тянуло его дальше и дальше, пока в стене справа не появился проём. Проём был занавешен серой пыльной тканью, которая совершенно не подходила к всей остальной обстановке. Дик остановился, но вещь в его кулаке снова потянула его вперёд. Ричард попытался разжать пальцы и посмотреть, что же там у него. Пальцы разжались — рука была пуста, а вещь непостижимым образом, как это часто бывает во сне, оказалась у него на груди, напротив сердца, прижалась плоским гладким боком к коже, и Дик понял, что это самое правильное для вещи место. Он отодвинул занавес и решительно шагнул в серый туман, клубящийся за ним. Туман отступил в стороны. Дик оказался в Старой галерее Лаик перед огромным камином, а там, на каменном полу, обняв колени, сидел черноглазый унар. — Паоло! — Дикон? — унар плавно поднялся на ноги, оказался рядом, заглядывая в лицо, дотронулся до щеки. — Надо же, да ты тёплый! Не стой на месте, танцуй, помнишь, как тогда? Иначе быстро замёрзнешь! Он затормошил Дика, заплясал сам. Ричард холода не чувствовал, но безропотно позволил увлечь себя в танец, оглушенный нахлынувшими разом воспоминаниями — лукаво улыбающийся Паоло в трапезной, Паоло верхом, Паоло, пробравшийся тайком в его келью, шепчущий смущающие слова… Паоло, протягивающий ему амулет — тот самый, что висел сейчас у него на груди. — Я думал, ты уехал, — сказал Ричард медленно. — Ты пропустил Фабианов день… И Паоло остановился. Улыбка погасла, взгляд стал пытливым и мрачным. Он отступил на шаг, осмотрел Ричарда с головы до ног. — Вот как, — так же медленно ответил он и почти равнодушно пожал плечами. — Ты не должен здесь находиться, Рикардо. Тебе ещё рано. Теперь, когда он стоял спокойно, Дик видел, как осунулось его лицо. Под глазами пролегли тени. — Ты тоже не должен, — Ричард решительно шагнул вперёд, схватил его за запястье. — Идём со мной! Паоло положил ладонь ему на щёку, разгладил пальцем бровь. Его прикосновение было лёгким, будто пёрышко скользнуло по коже. Ричард замер, затаил дыхание, потому что это тоже было раньше — осторожные, неловкие касания, пугающие, запретные и такие сладостные. Но в следующее мгновение Паоло высвободил свою руку и оттолкнул его. — Тебе нельзя, слишком рано! Уходи немедленно! — Я без тебя никуда не пойду, — Дик снова потянулся к нему, но Паоло увернулся, отпрыгнул к камину. В огромной топке вдруг вспыхнуло холодно зелёно-лиловое пламя, языки его заметались, приобретая причудливые очертания. Дик бросился следом за Паоло, снова схватил его и оттащил подальше от камина. — Что это, Паоло? — Скверно, очень скверно, — Паоло улыбнулся одними губами. — Почему ты такой упрямый, mi amor? Твоих сил не хватит, а моих не осталось. Он опять выпутался из рук Дика, встал перед ним, загораживая спиной, откуда-то взялась у него рапира. Пламя в камине поднялось высоко, лизнуло мраморную полку, выплеснулось наружу. Языки его вытянулись вверх, уплотнились, обросли плотью — голова, руки, ноги, унарские куртки, короткие стрижки. У первой фигуры, шагнувшей из пламени, было ненавистное лицо Эстебана, но глаза горели лиловым. Следом вышли ещё шестеро, знакомые и незнакомые одновременно. — Закатные твари… — Уходи, Дикон! Оставить Паоло одного с этой дрянью было немыслимо. Они уйдут отсюда вместе или сгинут оба! Дикон потащил из-за пояса кинжал, отчаянно желая, чтобы в руках оказалась шпага, и рукоять в ладони послушно изменила форму, клинок удлинился. Дик шагнул вперёд, вставая рядом с Паоло. Страх и сомнения отступили. — Твой амулет у меня с собой, — сказал он Паоло. — Наша удача! Паоло улыбнулся ему и отсалютовал шпагой. Дик атаковал первым, и удар был хорош, но тварь с лицом Эстебана парировала нацеленный в грудь удар играючи. Шпага твари рассыпала лиловые искры, но клинки столкнулись как настоящие. Ещё две твари атаковали одновременно сбоку, и Ричарду пришлось отступить и развернуться. Они с Паоло оказались спина к спине. — Роскошно, юноша, — ленивый голос Алвы заставил Дика вздрогнуть и оглянуться. — Семеро! Почему так мало? Никогда ещё Ричард Окделл не был столь рад видеть своего эра! Ворон стоял возле камина. В чёрной рубашке для тренировок и с обнажённой шпагой. Красивые губы привычно кривились в усмешке. — Эр Рокэ! — Что это вы здесь затеяли, Ричард? — Я пришёл за Паоло, — голос почему-то охрип и не слушался. — Весьма отважно с вашей стороны сунуться сюда в одиночку. И глупо. Твари не стали ждать, пока они наговорятся, атаковали снова, но теперь с Диком и Паоло был Алва. Троих тварей, бросившихся на него, Ворон раскидал в мгновение ока. Задетые его шпагой, они падали, превращались обратно в пламя, но из камина уже выходили новые. Дик успел сделать лишь пару выпадов, как Алва оказался рядом, взял их с Паоло за руки и приказал, коротко и жёстко: — Уходим! Ближайшая стена разошлась, выпуская их в знакомый коридор, твари ринулись следом, но Алва не останавливался, тянул и тянул за собой, мимо позолоченных рам, портретов, простирающих к ним нарисованные руки. За спиной что-то рушилось, вспыхивало лиловое и зелёное. — Не оглядывайся! Горло сдавило от страха, ноги не слушались, но голос Паоло и рука Алвы придавали сил. На чёрно-белые плиты под ногами плеснуло алым — то ли вином, то ли кровью, густая жидкость поднялась до щиколоток, до колен, Ричард подумал, что сейчас поскользнётся и упадёт. Но эр Рокэ держал крепко — даже когда Ричард проснулся в своей постели. — Я знал, что мы с вами связаны пролитой кровью, но не предполагал, что вы умудритесь затащить меня в свои сны, — Ворон сидел рядом на кровати, растрёпанный и пугающе домашний. — Весьма занимательные сны, заметим. — Я не нарочно, монсеньор, — Ричард сел. Необычный и яркий сон помнился во всех деталях, рука всё ещё ощущала тяжесть шпаги, а грудь жгло. Он вытянул из-за ворота амулет — акулий зуб треснул вдоль и распался на две половинки. И когда только он успел его надеть на шею? Алва наблюдал за ним с нескрываемым любопытством. — Сомневаюсь, чтобы у вас получилось проделать такое нарочно. Но если соберётесь повторить, уж будьте любезны меня предупредить. Мне и одного мальчишки хватало, что делать с двумя, я ума не приложу. Он посмотрел за спину Ричарда и приподнял бровь. Дикон медленно обернулся. Не решаясь поверить глазам, потянулся, чтобы потрогать — на ощупь чужое тело оказалось тёплым и плотным. Смуглая ладонь легла поверх его руки, и затаивший дыхание Дик судорожно вдохнул. Исхудавший, с синяками под глазами и проступившей щетиной, совершенно обнажённый и несомненно живой Паоло лежал в его постели и улыбался.