Пивечер

      В окне его гостиной нечасто горит свет допоздна.       — Смотрел? — открывается пачка снэков; артиллерия на крайний случай — когда мясо заканчивается, и пива ещё нет. — И как тебе?       — Ну, как мне может быть, — шпажка от шашлыка вертится меж пальцев, — ребята молодцы, запарились. Грустно это всё, конечно — моего любимчика убили, бедолагу воскресили, а того уродца оправдали. Но — что поделать, вот в таком мире мы живём, — длинная бледная рука тянется в пачку с чипсами и шуршит там, набирая горсть.       — Смешной ты. Молодцы — но грустно, — несколько крупных глотков; капли стекают по бороде, но на такой стадии уже плевать — пусть хоть всё по ней льётся.       — Да для тебя всё смешно, — подкалывает, роняя крошки на своё же кресло. Прекрасно знает, как это всё потом пылесосить тяжело, но всё равно мусорит.       — А ну, — банка ставится на стол со звонким стуком, — молчал бы! Ты, вон, вообще, — Смайл поднял палец перед Цзявэем, придумывая недостатки его способностей, — ты даже сказать никому не можешь, что ты герой!       — Тебе могу, — улыбается Цзявэй, подпирая щёку. Мягкий шум улиц доносится сквозь приоткрытое окно.       — Одному только мне! Всего-то, — дуется Смайл.       — Мне больше и не надо, — мягкий, почти мечтательный взгляд не сходит с его лица. Разморённый выпивкой и бессмысленными разговорами, к этому часу его уже клонит в пьяный сон, но, пока Смайл тут, он изо всех сил держится, чтобы не отрубиться.       Смайл это видит. Из окутанной тёплым светом гостиной так не хочется уходить, но и задерживаться он больше не может себе позволить. Взглянув на время, будто это что-то значило, Смайл нахмурился:       — Ох, так поздно, — он хлопнул себя по коленям. — Ладно. Не буду больше нагло пользоваться твоим гостеприимством, — начал он на высокой ноте, поднимаясь; его взгляд упал на свернувшегося на кресле Цзявэя — тот, опешивший, глядел на Смайла в ответ. Он непроизвольно усмехнулся. — Тебе надо поспать. Завтра рабочий день, вроде бы? — вспоминал он календарь.       — Будь завтра рабочий день, ты бы не переступил порог этой квартиры, — съязвил Цзявэй. Смайл рассмеялся в голос.       — Ты такой смешной, честное слово, — он потрепал Цзявэя по волосам и ушёл собирать мусор, оставляя Цзявэя на кресле с горсткой чипсов и полудопитой банкой пива.       Не сосчитать, сколько раз они вот так собирались. Чаще всего, конечно, на выходных или перед ними, но, как бы Цзявэй ни лукавил, посреди будней это тоже происходило. За беседами об обыденном и обсуждениями новостей как правило следовала неспокойная ночь, а затем и похмельное утро, но Цзявэй ни за что не сказал бы, что ему не по душе проводить время вот так. Одинокие вечера ему нравились намного меньше.       Смайл уже почти закончил с уборкой; он всегда выглядел таким счастливым, просто собирая мусор по квартире Цзявэя, что иногда прокрадывалась мысль нанять его домохозяйкой. Затем Цзявэй вспоминал, что живёт на зарплату офисного работника, и аппетиты поубавлялись. Наблюдая за ним сейчас томным взглядом исподлобья, Цзявэй вспоминал, как ещё иногда оканчивались такие вечера.       Пальцы сжали банку уже давно не холодного пива; решительными маленькими глотками опустошив её, Цзявэй откинулся на спинку кресла.       — Так, — Смайл встал возле кресла, спиной загораживая Цзявэю свет. — Ну, вроде бы всё.       Явно не самым трезвым взглядом осмотрев комнату, он упёр руки в боки. Затем снова посмотрел на Цзявэя — улыбаясь.       — Я пойду.       Несколько мгновений тишины; ни движений, ни слов — только мысли. Мысли, которые никто пока не проговаривает.       Цзявэй не мигая смотрит на Смайла. Словно ждёт, что тот заговорит. Полотно опьянения накрыло его разум, и он не знает даже, сможет ли пошевелить губами, чтобы что-то сказать, но каким-то чудом ему всё-таки удаётся — когда Смайл делает первое движение в сторону выхода, рука Цзявэя тянется, чтобы слабо ухватиться за его футболку, и, привлекая его внимание, Цзявэй, смотря из-под ресниц, говорит тихо:       — Так поздно, — констатирует он. На лице Смайла дежурная улыбка. Цзявэй, понимая, что, вероятно, недостаточно ясно выразился, продолжил: — можешь переночевать у меня.       У Смайла в груди сердце камнем упало. Будучи неспособным не улыбаться, он выглядел достаточно жутко, когда глаза и губы были так несогласованы.       — Я не трезв, — говорит Смайл будто с сожалением. Цзявэй тянет за футболку сильнее.       — Я тоже, — заявил он спокойно.       Смайл посмотрел на него — долго и вкрадчиво, так, будто давал и себе, и ему время, чтобы посмеяться и разойтись восвояси, как и планировали. Вот только никто так и не посмеялся.       Не спеша Смайл подошёл к креслу вплотную и, словно выполняя дежурное упражнение по пауэрлифтингу, медленными, отточенными движениями взял Икса на руки; Икс не издал ни звука — дал себя поднять, как принцесса спасителю — и сразу же виском улёгся Смайлу на плечо, разглядывая ворот его обтягивающей футболки, из-под которой виднелись отчётливо ключицы и тянулась литая шея — в общем, засмотреться было на что; методично, не произнося ни слова и не глядя в глаза, Смайл вынес Икса из комнаты — не забыв хлопнуть по выключателю, — и направился по тёмному коридору прямо в спальню.       Молча. Зная, где спальня. Ни обо что не спотыкаясь и ни во что не врезаясь. По правде говоря, Смайл сделал бы это с закрытыми глазами, но он не хочет — потому что он тяжёлым, нечитаемым взглядом смотрит на покрытый испариной лоб Цзявэя, на его бледные руки, обтянутые тканью свободных пижамных штанов коленки и чуть взъерошенные волосы, — и выглядит так будто сейчас уложит Икса на кровать, накроет одеялом и, чмокнув в лобик, пожелает спокойной ночи. Но он не будет этого делать.       В первую очередь из-за того, что Цзявэй обвил его шею руками и, дыша тихо и неровно, упёрся лбом в его грудь, пряча красное лицо и рассредоточенный взгляд. А от одного ощущения его хрупкого, неидеального тела в своих руках Смайлу незаметно для окружающих сносит башню.       Цзявэй красивый. Не как девушки. Не как бывшая жена. Он красивый в том смысле, в котором красивы переливающиеся в калейдоскопе стёклышки, блики солнца на морской глади или целый сад мирабилисов поздней ночью. Эту красоту бывает трудно увидеть, но, заметив, осознаёшь, насколько тебе повезло оказаться рядом с чем-то настолько недосягаемым. Черты его лица — с первого взгляда совсем обыденные, но стоит только приглядеться, как понимаешь, что тщательно скрывается за фасадом обыденности нечто поистине необыкновенное. Смайл не устанет признаваться себе в мыслях: он никогда и ни на кого не смотрел так же, как Икса.       Уложив Цзявэя на просторную заправленную постель, Смайл не отстраняется. Его движения полны осторожности и осознанности. Объятия, в которые Смайл и Цзявэй непроизвольно заключили друг друга, не завершаются сразу — Смайл чувствует пьяные пальцы Цзявэя, цепляющиеся за футболку на спине, и даже зарывается носом в его шею сам, удерживая так близко к себе, как позволяет необходимость не сломать ему хребет. Они медленно, долго дышат друг другом; чувствуют запах друг друга, ощущают присутствие и тянут момент, когда никто и ничто их не тревожит и у них с их разморенными пивом и чем-то, что кажется неправильным, мозгами есть достаточно времени, чтобы сделать всё неспеша. Никто из них не издавал никаких звуков, кроме шумных вдохов и прерывистых, тихих выдохов. Цзявэй чувствует — и будь он проклят за то, как ему по-странному приятно это чувствовать — как острые волоски бородки Смайла колются, когда тот чуть разводит губы, чтобы обнять — просто обнять, ничего более — кожу на шее Икса и особенно глубоко вдохнуть, сдавливая большими руками его бока — вырывая сухой выдох, — сминая одежду, приподнимая его тело за талию, заставляя выгнуться навстречу, потому что физически иначе лежать под ним невозможно. Цзявэй поддавался; пусть практически не шевелился сам, но и не сопротивлялся, когда Смайл, с жадностью сдавливая его шею губами, поставил на кровать рядом с ним колено. Матрас прогнулся под постепенно накатившим весом. Широкая ладонь скользнула Цзявэю под спину, заставляя приподняться, и тот, вжавшись в изгиб шеи Смайла, зажмурился.       Тёплый. Даже горячий. И пахнет смесью пота и пива. Цзявэя бы вывернуло, если бы он услышал этот запах в метро так близко, но сейчас он вдыхает его, как умалишённый, разрешая Смайлу забраться на кровать полностью.       Скрип кровати звучит болезненно — почти так же, как хрип Цзявэя, когда тяжесть груди Смайла придавливает его к матрасу; не отстраняясь от шеи и проведя сухими губами выше, Смайл плавным уверенным движением погладил ноги Цзявэя от щиколоток до колен; губы сомкнулись под ухом — Икс вздрогнул, — пальцы сжали острые коленки в нетерпении чуть сильнее, чем стоило бы; жаркое дыхание коснулось мочки; Цзявэй в отчаянии откинул голову назад, отдавая Смайлу свою шею в полное распоряжение; в благодарность, твёрдая хватка чуть ослабла, и Смайл развёл согнутые ноги Икса в стороны — медленно, очень осторожно, будто без прямого намерения сделать именно это, словно что-то необязательное, и вообще они тут ничем таким не занимаются. Просто Икса удобнее прижимать к себе, лёжа между его ног. Вот и всё.       Дойдя до кадыка, Смайл поднял на Икса мутный взгляд — только на миг, прежде чем снова прикрыть глаза, пока сильными руками он закидывает ноги Икса себе на поясницу; почувствовав, что Цзявэй держится, Смайл с нежностью снова нашёл его пульс и обнял губами, но на этот раз — влажными, будто от голода. Рука Икса прерывисто метнулась ему в волосы, впуталась в них, прижала, пока из горла вырывался хрипловатый выход. Требовательно, но всё так же размеренно Смайл опустил ладони на бёдра Цзявэя; жаркий выдох; мокрый след на шее; большие пальцы на тазовых косточках; вздымающиеся лопатки на широкой спине под резким движением вперёд — полностью контролируемом, но оттого не менее горячим. Цзявэй раскрывает рот, закатив глаза; сердце пропустило удар. Ноги стиснули талию. Смайл глубоко вздохнул запах Икса, прежде чем немного отстраниться.       Это лицо просто убийственно.       Цзявэй вздрогнул, пьяными глазами увидев выражение лица Смайла: вместе с безжалостным хищным взглядом — короткая вынужденная улыбка. Цзявэй уверен, что, если б не вера людей, её бы не было. Вот уж и правда — наказание.       Смайл выпрямился, оборачиваясь. Он привычным движением полез к тумбочке. Икс под ним — всё ещё обвивающий его талию ногами, — вынужденно спустился ладонями по его рельефным напряжённым мышцам и уложил руки на животе. Кубики пресса чувствовались, словно стальные; Икс знал, что ему такие в жизни не заполучить, но он и не хотел быть такой же скалой, как Смайл. Ему нравилось скорее наблюдать возможности человеческого тела — или то, что с этим телом делает вера. Например, ему доставляло странное удовольствие смотреть и трогать пальцами, как под кожей движутся мышцы торса Смайла, пока тот копошился в тумбочке; ткань футболки едва ли что-то скрывала, и Икс мог заворожённо наблюдать и чувствовать чужое крепкое тело.       И думать. Например, о том, как ещё оно может чувствоваться.       Когда Смайл закончил с тумбочкой и взглянул на Цзявэя с высоты своего исполинского роста, он мог поклясться, что увидел пар, идущий от его головы; приятное ощущение его тонких пальцев на своём теле было крошечной деталью, без которой вечер не стал бы хуже, но с которой всему процессу придавался оттенок особенной интимности. То есть, это немного странно — просто трогать чужое тело. Разве это может быть приятно? Разве это должно быть приятно Цзявэю? В этом не было никакого смысла, но поиск этого смысла заводил Смайла куда-то точно не туда.       Обычно Цзявэй старался выбирать что-то балансирующее между ценой и качеством, но, когда речь заходила о его комфорте — жалости к деньгам не было. Смайл обыденно — даже немного небрежно от внутренней спешки, — бросил тюбик дорогой смазки на кровать, и, не сводя глаз с Цзявэя, стянул с себя несколькими рваными движениями футболку.       Как Икс и думал — ничего она не скрывает. Ей не хватало быть только прозрачной, чтобы полностью потерять смысл. Вскинув брови и дыша ртом, Цзявэй прикрыл глаза — пальцы Смайла подцепили резинку его пижамных штанов; Икс уже собирался выпрямить ноги, чтобы дать Смайлу его беспрепятственно раздеть, но тот вдруг воспротивился этому его движению и прижал их обратно к пояснице. Горячие пальцы скользнули под домашнюю футболку, очерчивая с самого низа живота линию до диафрагмы и сопровождая это, низко наклонившись к самой скуле Цзявэя. Его веки распахнулись.       Предварительные ласки — не такая уж редкость. Обычно им, пьяным и не очень молодым, нужно время, чтобы оказаться в кондиции. Тем не менее, каждый раз их наличие будто бьёт под дых. Мысли в голову лезут самые разные, когда Смайл оставляет короткие поцелуи на лице Цзявэя, опускаясь ими до уха, до челюсти, до шеи и ключицы; когда руки Смайла поднимаются по животу к рёбрам, к груди и тянутся к лопаткам, чтобы потом провести по позвоночнику до поясницы и надавить пальцами, заставляя приподняться. Цзявэй в руках Смайла изгибается, как цветочный стебель; его кожа нежная как атласная лента; его тело податливое, как мёртвая добыча в зубах хищника, но Смайл совсем не ощущается, как дикий зверь. Наоборот: в его касаниях — от пальцев до поцелуев, — чувствуется гораздо больше благоговения, чем бездумного желания; в этом-то и кроется причина, почему Цзявэю так странно, когда Смайл делает всё это.       Нет ни одной причины, почему он относился бы к нему, как к чему-то божественному.       Речь не идёт о фанатичном поклонении или почитании его, как сильнейшего героя, но об уважении — полном и бескорыстном; таком, которое равный испытывает к равному; в каждом поцелуе — нежном или требовательном, — благоговение перед разрешением прикасаться к себе и заявление о себе как о том, кто, осозновая непостоянство своих возможностей, смеет заявлять права на свои желания. Он не пресмыкается, но слушает; он решительный, но не принуждающий. И это неправильно.       Неправильно, потому что Цзявэй вообще не такой.       Он изгибается, закрывая лицо ладонью, когда Смайл мокро целует его шею, втягивая кожу и сдавливая его рёбра; он цепляется за плечо Смайла, когда тот рычит ему под ухом, поднимая футболу до самой груди, но не снимает её. Он в натуральном ужасе смотрит на то, как Смайл спускается к его груди и сухо проводит губами, ведя дорожку поцелуев с неправильной мечтательной улыбкой.       Так не целуют друзей, с которыми иногда занимаются сексом. Икс пьян, Смайл тоже, и, может, в этом всё дело; может, Смайл просто действует на автомате, а, может, намеренно вспоминает жену или любую из любовниц; может, это с Иксом что-то не так, раз он видит в действиях друга подтекст, которого не должно быть; может, это всё — одно сплошное недопонимание, но думать об этом сейчас так сильно не хочется, что впору бы башку прострелить, лишь бы из неё вытекли все мысли, мешающие насладиться тем, как Смайл с трепетом наконец-таки раздевает Цзявэя до конца.       Он, очевидно, не впервые видит Икса обнажённым. В этом его виде нет совсем ничего сакрального — Смайлу нравится, безусловно, в противном случае его бы тут не было, но это не что-то особенное. Он у Цзявэя даже не первый и — он более, чем уверен, что не последний и даже не единственный. У них не заходило разговоров о том, занимается ли кто-либо чем-либо на стороне, как минимум потому что «стороны» не могло существовать; скорее, это друг с другом они выглядели так, будто кому-то изменяют. Они не встречаются. Они не семья. Они не любовники даже — так, иногда переспать по пьяни и не очень. Гораздо чаще они даже не доходили до постели после вечерних посиделок, и им было совершенно комфортно с этим. Как-то условившись на берегу, что ничего больше, чем минутная близость, между ними невозможно и не нужно, так они и дожили до нынешних дней.       Один — с неподдельным трепетом делает всё, чтобы другой — без задней мысли этим наслаждался.       Когда Смайл отстраняется, он не выглядит настолько же растрёпанным, как Икс — его укладка практически не испортилась, а лицо лишь чуть покраснело, но именно эти детали выдавали его истинный настрой. Твёрдой рукой он взял смазку, щёлкнул крышкой и попытался вылить на пальцы, но — застрял. Нахмурился. Встряхнул. С досадой вздохнул и бросил пустой тюбик обратно на кровать.       — Забыл сказать в прошлый раз. Закончилась.       — Как?! — выстрелил Цзявэй, оглядываясь на смазку, как рассерженный охотящийся кот. — Нет, — не верил он, — не может быть, — он попытался выдавить что-то из тюбика, но чуда не случилось. Откинувшись на подушку, он бросил тюбик подальше и с досадой уставился в потолок. Решив, что, раз уж они так далеко зашли, сдаваться нельзя, он занёс пальцы для щелчка, — я сейчас.       — Нет, — Смайл мягко перехватил его ладонь и сжал так, что Икс не успел щёлкнуть. Цзявэй торопливо взглянул на него, и эта спешка сильно контрастировала с на этот раз даже почти настоящей спокойной улыбкой Смайла. — Стой, — попросил он тише, мягко разжимая пальцы Икса и переплетая их со своими. Морщинка на лбу Цзявэя разгладилась, когда Смайл повёл его лечь обратно. — Всё хорошо.       — Да как-то не очень, — раздосадовался Цзявэй, отводя взволнованный взгляд подальше от этого странно улыбающегося лица; он не видел, но чувствовал, как Смайл потихоньку отстраняется, выпрямляясь перед ним, снимает с талии ноги Цзявэя и кладёт ладони на его бёдра. Слишком поглощённый своими мыслями, он не очень сильно задумывается, когда Смайл поддевает его ноги под коленками. — Можно, конечно, использовать какой-нибудь крем или… шампу-ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!       Цзявэй схватился за простыни, когда его ноги вдруг были перекинуты Смайлу через плечи. Поза мало того, что странная и непривычная, так ещё и крайне, чрезвычайно откровенная, и более того — сложно представить, чем конкретно в этом положении Смайл собрался с Цзявэем заниматься.       — Стой! Подожди! — Лёжа на лопатках, Цзявэй тянулся к Смайлу и вырвался, разводя ноги шире в попытке соскользнуть, но крепкие пальцы Смайла на его бёдрах оказались словно кандалы, когда тот, губами прижимаясь к внутренней стороне его бедра, встретился с ним взглядом.       Смайл улыбался. Сам.       — Всё хорошо, — его голос звучал хрипло. Дыхание щекотало кожу, заставляя Цзявэя рефлекторно попытаться свести ноги, но это было буквально невозможно.       Вместо выдоха Икс проскулил.       — Что ты… — сглотнув, Цзявэй приложил все усилия, чтобы смотреть на Смайла и не замечать, в каком положении тот находится, — собираешься делать?       Ему вряд ли нужен был ответ на этот вопрос, но он всё равно надеялся оттянуть момент как можно дальше. Его ноги дрожали так, будто его выгнали на тридцатиградусный мороз в чём мать родила.       В тусклом ночном свете улыбка Смайла выглядела устрашающе.       — Закрой лицо подушкой, — посоветовал Смайл. Цзявэй сдержано проследил за тем, как его нос проводит невесомую линию по коже. — Иначе, боюсь, мне придётся сломать тебе ноги, чтобы ты не вырывался от одного этого зрелища.       — Боже, ты не посмеешь, — Икс откинулся на подушку, нервно ухмыляясь и жмурясь. — Нет. Нет, ты не… — Цзявэй потянулся за подушкой. С каждым звуком его голос становился всё более отчаявшимся. Смайл издал низкий смешок, оставляя на Цзявэе лёгкий поцелуй и с некоторым самодовольством наблюдая, как тот в самом деле закрывает лицо.       Не зря он это сделал.       Он сам от себя не ожидал, но, когда Смайл, разведя ноги Цзявэя поудобнее, в самом деле — по-настоящему, без сомнения и вообще какого-либо промедления, — плоским языком прикоснулся к нему там, Цзявэй взвыл так громко, что, если бы не подушка, соседи вызвали бы полицию. Ноги тут же попытались свестись, но Смайл удерживал их без какого-либо труда абсолютно, будто Цзявэй не то, что ничего не весит, но и не сопротивляется в исступлении. Изгибаясь, выворачиваясь, он вывернулся на бок, но это совершенно не помешало Смайлу — наоборот, дало даже больше пространства для манёвров.       Его язык двигался мягко и медленно, точно так же неторопливо, как и всё, что он делал до этого; влажный и широкий, он проводил по чувствительной коже, будто первостепенной целью было не подготовить Цзявэя, а распробовать как пломбир в стаканчике. Сердце билось бешено — дожив до своих лет, ни разу не имея даже близко похожего опыта, Цзявэй находился в полном непонимании, как на это реагировать: с одной стороны, ему должно быть противно, мерзко и неприятно — Смайлу, конечно же, — а потому и Цзявэю должно быть неловко, но с другой — Смайл сам вызвался и вроде бы даже не то чтобы испытывает на этот счёт какой-то дискомфорт, откровенно целуя колечко сокращающихся мышц и вылизывая его с поражающим наслаждением. Глуша полукрик-полускулёж подушкой, Цзявэй дрожал и усиленно пытался сосредоточиться на том, что в этом процессе должно быть приятным для него.       Тем временем Смайл — что ж, похоже, ему вообще было плевать на душевные терзания какого-то девственника. Слюна стекала в ложбинку меж ягодиц — так её было много. Мокро проводя языком по дырочке Цзявэя, Смайл со всей ответственностью массировал вход, перехватывая его ноги так, чтобы эффективнее не давать ему вырваться; звуки того, как Смайл ласкает Цзявэя, лакая собственную слюну на его дырочке и открыто целуя её, доносились даже до закрытых ушей Цзявэя, напоминая ему, пусть и не видящему, что с ним делают, о том, что с ним всё-таки делают.       Цзявэй уже не сопротивлялся — силы закончились; осталось совсем немного лишь для того, чтоб невнятно скулить в подушку то ли от мучения, то ли от удовольствия. Смайла такой вариант более чем устраивал, ведь теперь, когда совсем разоружённый Цзявэй снова лежал под ним на лопатках, едва закрывая лицо не то, что подушкой — руками, — он мог наконец-то использовать свои для чего-то другого.       Оставив ноги Цзявэя на плечах, Смайл, придерживая его одной рукой за бедро в нужном положении, большим пальцем второй чуть оттянул мышцы и сразу же, без какой-либо нерешительности, аккуратно проник внутрь кончиком хорошо смоченного языка.       Цзявэй гортанно взныл, запрокидывая голову и припечатывая ладони к лицу.       Смайл позволил себе только чуть притормозить, чтобы восторженно жарко выдохнуть ртом на мокрую дырочку и вызвать тем самым по всему телу Цзявэя мурашки.       Хныкающий звук; Смайл не останавливается больше — размеренными движениями языком он постепенно подготавливал Цзявэя, с каждым толчком входя чуть глубже. То, с какой ответственностью он подходил к этому, исключало любое негативное влияние на Цзявэя его собственного возбуждения. Билось ли оно бешено в его висках, отдавало ли внизу живота горячей болью, затуманивало ли разум похлеще крепчайшего абсента? Боже, да. Но Цзявэй под ним — листок на ветру, из последних сил держащийся за ветку самообладания, и будь Смайл проклят, если оторвёт его в бездумном порыве собственничества.       Когда его губы отнимаются от дырочки Цзявэя, тот чувствует себя слишком пустым; холод пробирает его, заставляя всё тело содрогнуться и дыхание замереть до тех пор, пока заботливые пальцы Смайла не оказываются рядом со слегка растянутым колечком. Смайл дышит, осторожно прикасаясь к самому входу и обводя его по краям подушечкой среднего пальца, смачивая его собственной слюной. Чувствуя, что этого недостаточно, он раздвигает ноги Цзявэя шире и опускает их от своего лица. Мокрое вылизанное, растянутое языком отверстие остаётся раскрытым, когда Смайл протягивает пальцы ко рту Цзявэя, и тот, не думая вообще ни секунды, облизывает их, забирая в свой горячий требовательный рот.       Сейчас он — синоним беспорядку. Цзявэй, больше не вынужденный лежать в откровеннейшей позе перед чужим лицом, поднимает пьяный взгляд на Смайла, пока его рот принимает и облизывает настолько крупные пальцы, что одними ими буквально можно довести до оргазма — Икс знает, потому что это уже происходило.       Вынимая изо рта пальцы, Смайл точным движением приставляет их к ещё растянутому входу, снова вырывая из груди Цзявэя сдавленный скулёж. Пальцы не входят сразу, но и не дразнят — просто дают немного времени, дают возможность остановить и отказаться.       Дрожащая рука тянется вниз по телу и натыкается на руку Смайла; в лишённой света комнате его глаза почти чёрные; пальцы отнимаются, чтобы, на неслушающихся конечностях, Цзявэй повернулся на грудь. Зарывшись лицом в подушку, он пытается приподнять бёдра сам, но сильная рука без труда приподнимает его и не даёт упасть, пока колени не соблаговолят согнуться. Влажные пальцы тут же возвращаются, и, опустившись губами к лопаткам Икса, Смайл уверенным плавным движением погружает внутрь первый палец.       Тесно.       Мокро — очень мокро, достаточно, чтобы скользить без проблем, — но очень туго. Сказался длительный перерыв. Смайл не думает особо об этом, но где-то на подкорке созревает понимание, что Цзявэй не просто так сейчас такой узкий.       Горячий выдох — настолько, что обжигает кожу на собственной груди. Цзявэй выгибает спину, приподнимаясь на локтях, но тут же рушится, чувствуя первый толчок. Стонет он во время прелюдии редко, но вот скулит, как подбитый пёс, постоянно — настолько жалостливо, что иногда Смайл всерьёз переживает, что делает ему больно.       Не делает. Ни на секунду. Ощущение собственной тесноты от того, как плавно, и медленно двигается палец Смайла, подбивает податься навстречу мягким толчкам. Смайл вставляет до самых перепонок, надавливает подушечкой и гладит внутри, вытаскивая, прежде чем снова негрубо, но без колебаний войти. Вид его, полностью сосредоточенный и лишённый чрезмерной спешки, мог бы показаться даже жутковатым, но именно поэтому Цзявэй предпочитает эту позу во время растяжки.       Второй палец входит осторожнее — полфаланги за толчок. Смайл снова наклоняется к Цзявэю, будто проверяя, дышит ли он ещё, когда тот хоронит лицо в подушке надолго и реагирует не звуками, но вздрагивающими при каждом толчке лопатками. Когда Икс отрывается от подушки, его вдох — вдох утопавшего, на последних крошках сознания добравшегося до поверхности — хриплый и громкий, почти отчаявшийся. Смайл обнимает кожу на его спине губами несколькими тихими поцелуями, чрезмерно контрастируя своими спокойствием и профессионализмом с тем, какой кучей спутанных мыслей и нервных окончаний сейчас является Цзявэй. Смайл оставляет особенно мокрый поцелуй на загривке Цзявэя, задерживаясь там надолго, пока его пальцы — теперь уже оба — свободно входят в дрожащее тело под ним, с каждым разом обязательно намеренно надавливая на простату и поглаживая её, чтобы заставить Цзявэя страдать.       Они прекрасно знают оба: как долго ни длилась бы подготовка, её всегда будет недостаточно, если пальцев будет только два; говоря об этом — даже у Цзявэя крыша течёт от мысли о том, что двух пальцев героя Смайла недостаточно, чтобы принять его. Поэтому, почувствовав, что вход достаточно растянут, Смайл наклоняется к самому уху Цзявэя и шершавым, тихим, отдающим алкоголем голосом говорит:       — Всё хорошо.       Его низкий шёпот пробирает Цзявэя до дрожи в ту же секунду, как аккуратно присоединяется третий палец. Вскрикнув в подушку, Цзявэй полоснул простыни ногтями и свёл лопатки так сильно, что они едва не порвали ему кожу. Смайл успокаивающе поцеловал его ухо — толчок, чтобы войти на одну фалангу, — Цзявэй напрягает бёдра и хнычет в подушку; поцеловал лопатку, — толчок, ещё на сантиметр глубже, — прерывистый выдох; поцеловал плечо, — толчок и нежное поглаживание изнутри, будто напоминающее, что всё и правда хорошо, — протяжный стон, напоминающий мольбу. Смайл не прекращает покрывать Цзявэя осторожными поцелуями, позволяющими заземлиться и не концентрироваться на том, как на самом деле может быть тяжело принять внутрь три пальца Смайла, и это помогает, потому что благодаря этим ласкающим его дрожащую спину губам Цзявэй вообще ни о чём не может думать кроме того, как же чертовски хорошо быть под этим парнем.       Три пальца двигаются медленно, но относительно беспрепятственно; гладкие толчки, сопровождающиеся обязательным коротким поглаживанием стенки прямо над простатой, не доставляют больше дискомфорта, а Цзявэй больше не скулит в подушку, но в его дыхание редко вплетены тихие стоны. Лопатки больше не рвутся наружу, и Смайл считает это хорошим знаком — зелёным светом, позволяющим ему, наконец, вытащить пальцы.       Он укладывает измученное тело Цзявэя на бок, позволяя его коленям отдохнуть, но тот по-прежнему вывернут лицом в подушку и грудь от простыней отнимать не собирается — по крайней мере, пока. Смайл принимает его желание продолжить в такой позе и, спустив резинку штанов дежурным движением, обнажил горячую, твёрдую и в самом деле пугающих размеров возбуждённую плоть. Поэтому Цзявэй не смотрит. Потому что понимает, что, как только его взгляд соприкоснётся с этими габаритами — его поглотит либо паника, либо, что вероятнее в его полуразваливающемся состоянии, — абсолютная капитуляция разума перед похотью.       Проведя ладонью по бархатной от мурашек ноге Цзявэя от бедра до коленки, Смайл терпеливо поднял её и размеренным движением запрокинул на плечо, открывая Цзявэя перед собой в очередной постыдной позе. Смайл смотрел на него почти печально, но казалось так лишь оттого, что, несмотря на то, каким осторожным он был всё это время, в действительности ему до стиснутых челюстей хотелось как можно скорее, как можно грубее и жёстче наконец-то Икса заполучить.       Влажная от собственной смазки головка приставлена к растянутому входу. Смайл держит ноги Цзявэя стальными пальцами, грубо выдыхает и, не проронив ни единого слова, притягивает полностью подчиняющееся тело к себе и двигает бёдрами к нему навстречу.       Цзявэй рваный стон заглушает подушкой, обнимая её, как спасательный круг, когда жёстким толчком Смайл проникает в его подготовленное, но всё ещё тугое отверстие, и тёплые стенки обнимают его рельефную плоть, давая ощущение долгожданного удовлетворения. Низкий рык с самых глубин его груди прорывается на волю; тело под ним напрягается всеми мышцами, плачущим выдохом показывая, насколько ему приятно, пока медленно, сантиметр за сантиметром Смайл входит всё глубже и наклоняется всё ниже, принуждая Цзявэя раздвинуть ноги ещё неприличней, хотя казалось бы — куда ещё. Он пока даже не вошёл полностью, не сделал больше одного толчка, а Цзявэй уже под ним крупно дрожит и дышит часто-часто, лихорадочно, будто в панике от наслаждения.       Останавливается. Не внезапно — медленно тормозит, качнув бёдрами. Цзявэй переводит дыхание в подушку, получив минуту, чтобы привыкнуть; внутри ему так жарко, что кажется, будто он выпил бензина да проглотил спичку. Смайл вошёл чуть больше, чем наполовину, но он точно знает — вряд ли Цзявэй сможет принять больше сейчас. Их множественные попытки дать Смайлу сразу войти полностью заканчивались мельтешащими перед лицом Смайла руками и распахнутыми в безмолвной просьбе остановиться губами Цзявэя, так что в какой-то момент они перестали. Цзявэй не раз предлагал — не мог понять, как вообще Смайл может полноценно получать удовольствие, так сдерживаясь, — но тот отказывал. Говорил, что ему и так хорошо. И оставлял на шее Цзявэя россыпь мягких поцелуев.       Толчок. Первый. Полноценный. Цзявэй мычит и вздрагивает.       — Тш-ш-ш, — Смайл придерживает Цзявэя за талию, и его ладонь обнимает её вполовину. Мрачный выдох исходит из его лёгких, когда он видит, насколько Цзявэй его в самом деле меньше.       Ещё один толчок — уверенное движение бёдрами, точное, выверенное неоднократными повторениями. Затем ещё, и ещё, и ещё — темп небыстрый, но толчки сильные, в большую амплитуду, и это заставляет Цзявэя выгибаться и рвать простыни, зарываясь в подушку подальше от пьяного дыхания Смайла. Тепло его большого тела накрывает Цзявэя полностью, его запах превращает дыхание в сладкую пытку, но сильнее всего сводит с ума отчётливое ощущение того, как именно внутри движется большой возбуждённый член Смайла.       Цзявэй отрывается от подушки, потому что больше не может терпеть — он разворачивается к Смайлу, находящемуся так близко, находящемуся буквально внутри него, — и смотрит на него настолько самоуверенно насколько это вообще позволяет его положение. Смайл толкается ещё раз, и Цзявэй не сдерживается — хнычет, закрывая лицо ладонью, пока методичными фрикциями его простату изнутри массирует непомерных размеров член. Смайл глядит на Цзявэя томно, но видит его частями: как пальцы зажимают рот, как плечи вздрагивают при каждом толчке, как растрепались на кровати волосы; он слышит, как одними только непроизвольными звуками Цзявэй умоляет его продолжать, как реагирует на каждый толчок и каждый поцелуй его дыхание — и лишь этих кусочков ему хватает, чтобы получать удовольствие от процесса.       У него стоит не на возможность взять Цзявэя.       У него стоит на возможность, взяв Цзявэя, сделать ему хорошо.       Расплывчатым движением Цзявэй тянется за спину Смайла, хватаясь за неё и впиваясь ногтями; он стонет от особенно резкого толчка, и на вспотевшей коже появляются красные полосы; Смайл держит Цзявэя за талию и приподнимает его так, чтобы сменить угол толчков, и он не прогадал — Цзявэй скулит от каждого следующего толчка и от того, как поддаётся его тело каждому чуть равному движению. Смайл старается — изо всех сил старается Цзявэя держать на первом плане, — но чувствует, что, если тот продолжит так изгибаться и стонать, его не хватит надолго.       — Про-шу, — слышится сорванный голос сквозь попытки дышать между толчками, но Смайл, обращая внимание, не останавливается — только смотрит на Цзявэя выжидающе. Он знает, что ему не больно; было бы больно — терпеть бы не стал. — Дай… мне…       Цзявэй смотрит вниз — туда, где в темноте едва ли видно, как именно Смайл его трахает, — но воображению достаточно и ощущений; затем он поднимает мокрые глаза на Смайла и просит:       — Сяду, — говорит он только, и Смайл останавливается. До него доходит смысл сказанного. Цзявэй, поправляя дыхание и сглатывая, стягивает со Смайла руку и откидывается назад, готовый к тому, что Смайлу придётся выйти, чтобы дать им сменить позу.       Это в самом деле случается.       Внутри становится пусто. Цзявэй глубоко выдыхает, грудь сдавливает от напряжения, и он прикрывает глаза, вытирая их ладонями и уже готовясь встать, но Смайл был бы не Смайлом, если бы позволил Цзявэю приложить усилие, чтобы дойти до оргазма.       Мягкими руками он развернул Цзявэя к себе спиной так, будто тот весил не больше игрушечной гантели.       — Что ты?.. — он испугался — вдруг Смайл сделает снова что-то из ряда вон, — но, почувствовав знакомое тепло сверху, снова уткнулся красным от смущения лицом в подушку.       Смайл не говорил ничего, но дышал громко и явно перевозбуждённо. Куда-то на пол наконец-то улетели штаны с трусами. Смайл без труда развёл ноги Цзявэя в стороны и, устроившись между ними, не медля вошёл снова. Разрывая простыни, Цзявэй вскрикнул в подушку — от того, как сменилась поза, член Смайла чувствовался глубже, хотя он не вошёл ни на сантиметр больше прежнего. Тело напряглось само, но медленно расслабилось, когда Цзявэй понял, что Смайл не собирается продолжать в этой позе.       Придерживая Цзявэя под грудью и животом, с полным осознанием того, насколько само по себе это тело слабее, насколько хрупко оно в руках Смайла, каким бы подтянутым Цзявэй не был для обычного человека, он приподнял его на колени, в обязательном порядке держа так, чтобы не дать себе войти полностью. Мелкая дрожь усилилась; несчастный стон слетел с губ; лопатки снова свелись, как невырвавшиеся крылья — острые, выпирающие. Смайл держит его без какого-либо усилия — совсем, — в таком неустойчивом положении, в котором единственной опорой Цзявэя служит он сам. Нетерпеливые губы нашли изгиб шеи. Цзявэй размывшимся взглядом видит только кровать. Жадные зубы впиваются в кожу. Ещё один, на этот раз — гораздо более грубый, — толчок.       — М-ах, — в очередной раз издаёт Цзявэй, и Смайл срывается с цепи окончательно.       А он ведь предупреждал, что пьян.       Толчок — полностью. До основания. Цзявэя выгибает — то ли от боли, то ли от неожиданности. Хриплый крик разрывает горло, за которое Смайл его жадно хватает, выпрямляясь и усаживая на свои бёдра.       — Сто-ха! — пищащий скулёж, а не стон, когда Смайл не просто не даёт привыкнуть, но полноценно трахает, короткими толчками двигаясь внутри Цзявэя, издавая его ягодицами о свои бёдра частые шлепки. — Подо! Ха! Посто!..       Смайл не слышит эти жалкие мольбы. Он знает, как Цзявэй останавливает, если правда хочет остановить. Хмурясь, прижимая Цзявэя обеими руками к себе так сильно, что наверняка наутро расцветут синяки, Смайл кусает его шею с явным намерением оставить свой багровый след и здесь тоже. Большие ладони прижимают Цзявэя к себе, на плоском животе выступает бугорок толкающегося изнутри члена, Смайл дышит Цзявэем, слушает его хриплые попытки стонать, обрывающиеся с каждым новым толчком и наслаждается этим в самом эгоистичном смысле.       Он им пользуется.       Предложение «сесть» — что-то сродни команде «фас» для них, где Смайл — это собака, а Цзявэй — нет, отнюдь не хозяин — косточка. Из такого положения они чаще всего и пробовали полное проникновение — так Цзявэю проще контролировать ситуацию и остановиться в случае чего, — но, фактически, он никогда не был против, если Смайл сделает это в любой другой позе. Однако, как правило, даже если им удавалось исполнить задуманное, то ненадолго: как только Цзявэй понимал, что больше не выдерживает, Смайл останавливался, даже если был не в себе. Но до тех пор, пока Цзявэй в самом деле этого не захочет, он будет продолжать использовать это маленькое тело, насаживая его на себя и вдалбливаясь внутрь с силой едва недостаточной, чтобы сломать кости.       И Цзявэй кайфует. Смайл то и дело придерживает его разведённые в сторону ноги, заставляя раздвинуть их ещё шире; поддерживает, прикасаясь к выступающему под животом собственному члену; стискивает рёбра и давит на грудь, впиваясь ногтями в кожу, и душит, за шею притягивая тело для жёсткого толчка. В моменты, как этот, больше всего удовольствия доставляет даже не проезжающий по самой простате член, а ощущение полной подчинённости — он не контролирует себя, он не управляет процессом, он весь низведён до функции «быть выебанным», и прямо сейчас его такое положение вещей более, чем устраивает. Ведь это не какой-то извращенец или насильник использует его тело для удовлетворения, так страстно расцеловывая его изящную спину. Его узкую дырочку пробует Смайл, а Смайл его…       Друг.       Рычание. Смайл оставляет засос на измученном плече Цзявэя и прижимает его к себе, частыми толчками заставляя дрожать его протяжные стоны. Глаза мокрые от перенапряжения, слюна капает, потому что некогда закрыть рот; тело сковано и напряжено, но разум — пустой совершенно, а потому услышать, что ему на сверхчувствительное ухо говорит грязным шёпотом Смайл, не получается с первого раза.       — Для меня, — просит он. Не умоляет, но предлагает. Цзявэй хнычет вопросительно, шмыгая, и Смайл повторяет, не переставая длинными частыми толчками стимулировать простату Цзявэя:       — Щёлкни пальцами, — он опустил руку, надавливая на тазовую косточку Цзявэя и двигая ему бёдра, как безвольной марионетке, — для меня, — повторяет он жадно, лбом упираясь в изогнувшуюся под ним спину. Его взгляд падает на то, как член входит раз за разом в Цзявэя, и ему кажется безумием, что кто-то с настолько узкими бёдрами вообще в состоянии его принять.       — Боже, — морщится Цзявэй, выбросив между стонами. Он согрешит, если скажет, что его не возбуждает даже идея того, как он исполнит просьбу Смайла.       Заведя трясущуюся руку к виску, он жмурится, сминая губы, и, боязливо оттягивая момент, щёлкает.       Смайл закрывает глаза, чтобы не видеть, но чувствовать лучше, толкаясь быстрее в тело уже не гражданина Цзявэя — героя Икса.       — М-а-ах-х! — Икс запрокидывает голову Смайлу на плечо, блаженно прикрывая глаза и полностью отдаваясь моменту. Пьяными глазами он осматривает себя сверху вниз — то, как требовательные руки Смайла держат его цепями, как с собственной головки стекает смазка, как по-блядски его насаживают на что-то настолько огромное, как член Смайла, до основания, — и не видит в этом ничего, кроме чистейшего удовольствия. — Блять, да, — стонет он, откидываясь снова и давая себя в полное распоряжение.       — Ты прекрасен, — говорит Смайл вдруг, не открывая глаз и вжимаясь в шею Икса губами.       — Мх, — Икс хмурится, хватаясь рукой за волосы Смайла и открывая ему свою шею больше. Мокрые открытые поцелуи следуют от основания до самой челюсти.       — Ты так восхитителен.       Смайл бормочет слова, но Икс едва ли думает — слишком приятные толчки, постоянно меняющие темп, амплитуду и силу, не дают привыкнуть, безостановочно заставляя Икса подаваться навстречу в неутолимом желании большего. Смайл зарывается носом в белые волосы. Вдыхает, толкаясь размашисто и глубоко, Икс стонет и мычит под ним, ругается от удовольствия и отдаётся безапелляционному рвению Смайла присвоить его себе. Икс даёт себя трогать. Икс даёт себя трахать. Икс даже даёт себя целовать и говорить себе самые разные вещи, ведь прямо сейчас и только сейчас, в этот пропахший пивом и сексом вечер, Смайлу можно с Иксом делать абсолютно всё.       — Падай, — звучит с уставших стонать губ.       Смайл останавливается после грубого глубокого толчка, поддаётся под напором руки Икса и роняет себя спиной на кровать, удерживая тощие бёдра на себе. Угол проникновения снова сменился — Икс прерывисто промычал, — но Смайл не продолжил движения, зная, о чём Икс его почти наверняка попросит.       Упершись одной рукой в пресс Смайла, Икс выгибается перед ним; окно, напротив которого он сидит на нём, впускает в комнату лунный свет; тень, что падает за спиной Икса, очерчивает его стройный, изящный силуэт. Смайл сжимает пальцы на нём, раздувая крылья носа в судорожном вдохе.       Икса, выглядящего на нём, как снизошедшее с небес божество, пожалуй, в самых смелых фантазиях Смайл в самом деле мог бы сказать, что любит.       — Если ты двинешься — я сломаю тебе член, — говорит его божество, и Смайл издаёт хриплый смешок, выпрямляя ноги.       Он с мечтательной улыбкой смотрит на тянущуюся спину; ладони упокоились на его бёдрах, ласково поглаживая, пока Икс приподнимается на нём, чувствуя себя внутри непривычно пусто. Медленно — обычно из-за спешки и становилось больно, — и внимательно — Икс смотрит на себя, контролируя угол и глубину, — он снова опускается, и на этот раз — его грудь пробивает на долгий, полный наслаждения стон.       Смайл снова внутри. Весь. До соприкосновения ягодиц с лобком. До выступающей под кожей головки. И Икс наблюдает весь процесс погружения со своей весьма привлекательной точки зрения. Оседлав Смайла, он начинает двигаться.       Короткие толчки в низком темпе для Смайла мучительны. Будь его воля — он бы втрахал Икса в кровать, будто у них на всё про всё две минуты, а не целая ночь, — но его воли здесь нет. Всё, что Икс, мягко двигающийся вверх и вниз, ему позволяет — чуть сильнее обхватить себе талию и, может, поджать пальцы на ногах, но не больше. Заставляет ли он Смайла страдать? Конечно. Нравится ли это Смайлу? Безусловно.       Проникновения недостаточно. Икс — гордый и знающий себя лучше, чем кто-либо, — разрешал Смайлу делать с собой всё что угодно, пока это было приятно, даже если это было похоже на полную потерю доминации. Фактически же, что бы Смайл с ним ни делал, это никогда не было на самом деле использованием Икса; причин было много, но важнейшая — не имеет значения, как жёстко и глубоко Смайл берёт его, — это Икс будет тем, кто им пользуется.       Головка упирается в простату и скользит глубже; Икс в тонкую линию сминает губы, в блаженстве изгибаясь назад, и тянется рукой по своем телу вниз, откидываясь поудобнее и осторожно прикасаясь к себе. Опуская нетрезвый взгляд, он двигается на члене назад, вырывая из Смайла нетерпеливый рык. Смайл видит, что Икс собирается сделать, и он до обиженно сжатых челюстей против.       — Дай мне, — попросил он. Икс только качнул бёдрами, чуть оборачиваясь через плечо. Смайл быстро задышал. — Разреши мне, пожалуйста, — выпрашивал он, видя, что рука Икса всё ещё там, где он видеть её не хочет.       Икс отвечает сдержано после недолгого молчания:       — Ты будешь занят.       — Пожалуйста, — почти перебивает Смайл, сдавливая таз Икса пальцами с такой силой, что Иксу приходится выгнуться от наслаждения под чужими собственническими руками.       Икс откидывается назад достаточно, чтобы посмотреть на Смайла, и обнимает основание своего члена кольцом из пальцев. Его возбуждает смотреть на отчаянно жаждущего подрочить ему Смайла. Его улыбка похожа на попытку умолять, но Икс знает, что улыбка для Смайла редко значит что-то большее, чем просто улыбка.       Самодовольно прищурившись, Икс качнул бёдрами ещё раз, вместе с тем проводя по своей плоти и нарочито пошло вдыхая, очевидно чтобы заставить Смайла потерять голову окончательно. Смайл готов скулить от отчаяния, как вдруг с этих блядских тонких губ срывается тихое:       — Трахай.       А его дважды просить не надо.       Грубые, резкие, быстрые, сильные толчки, которыми Смайл вколачивался в тело Икса, громкими шлепками отдавались по спальне, перекрывая даже блаженное мычание, издаваемое мягким изгибающимся телом. Смайл не сдерживается совсем, будто вымещая внутреннее желание справедливости в каждой попытке порвать Икса на части изнутри. Он хочет его — хмурится, методично выбивая из Икса развязные стоны, и думает, каким бы полезным он был, если бы Икс разрешил к себе прикоснуться там, если бы разрешил приласкать его чувствительную плоть и довести, не позволив трогать себя самому. Смайл не видит ничего, кроме медленно опускающейся на его грудь бледной спины, и не хочет ничего, кроме как услышать, как Икс будет стонать его имя под его руками с его семенем внутри.       — Ты такой красивый, — Смайл снова может боготворить Икса словами, облизывая его тонкую шею. Икс запрокидывает голову ему за плечо и стонет от неостанавливающихся резких толчков, поглаживая себя пальцами и размазывая собственную смазку. — Такой прекрасный.       Жадная рука тянется по бедру к животу и невзначай касается головки члена Икса, заставляя поджать губы от болезненного удовольствия. Смайл обнимает Икса поперёк груди, трахает его размеренно и шепчет на ухо, уговаривая:       — Дай мне, — пальцы ложатся на головку члена, размазывая смазку, пока бёдра Икса подбрасывает от толчков, — прикоснуться, — шёпот низкий, дыхание жаркое, — разреши, — Икс не смотрит на его ухмылку специально, — пожалуйста, милый, — слова обжигают ухо, а рука обхватывает горячую плоть ненавязчиво, будто без намерения в трении.       Икс не решается сразу, но пара точных толчков и колющие поцелуи в ухо скоро меняют его мнение. Смайл с благодарностью выдыхает, чувствуя, как его рука остаётся единственной на члене Икса, и плотнее обхватывает его, поглаживая в такт толчкам. Он дышит в ритм с ними, он дышит самим Иксом, желая слышать и чувствовать его рядом, как ничто другое, и он рассыпается на части, когда робкая, трясущаяся от наслаждения рука Икса добирается до его щеки, мягко бороздя пальцами его бороду до самого виска.       Икс поворачивается, чтобы посмотреть на Смайла, и в его глазах не пьяное удовольствие и не животное желание — там блики лунного света и искреннее непонимание, скомканное со смирением. Смайл дышит через силу, боясь, и дрожащим дыханием ловит миг, когда Икс на самом деле разрешает ему сделать с собой всё.       Он тянется за мокрым, открытым, лишённым какой-либо осмысленности поцелуем, и в этот же момент, когда Икс, держа его лицо ладонью, отвечает — изливается ему внутрь в одном особенно сильном толчке. Икс стонет в поцелуй. Руке Смайла достаточно нескольких быстрых фрикций, чтобы, выгнувшись в судороге дугой, Икс, разорвав поцелуй, с измученным воем кончил тоже.

***

      Длинные ноги выглядывают из-под холодного одеяла и болтаются в воздухе. На открытой пояснице пальцы медленно выводят завивающиеся узоры. Икс так и не сменил форму — лежит тут с напрочь попорченной укладкой, щекой на сложенных руках и смотрит игривыми глазками на устало улыбающегося Смайла, засмотревшегося на светлые очертания спины.       — Тебе так больше нравится? — спрашивает Икс, скрещивая ноги и хлопая ресницами на Смайла. Тот от неожиданности вскинул брови:       — Мне? — он на секунду проверяет этот блеск в глазах Икса. — Меня более чем устраивают оба варианта, — говорит он на тяжёлом выдохе, приподнимаясь, чтобы коснуться губами лопатки. — Это ведь в любом случае ты.       Икс прищуривается, довольно ухмыляясь, пока осторожные поцелуи и поглаживания ласкают его спину.       — Значит, если я сделаю так, — Икс щёлкает, и тут же преобразуется в гражданский вид, — разницы не будет?       Смайл, прикрывший глаза, даже не обратил внимания, продолжая бережно водить ладонью по спине Цзявэя и оставлять на нём короткие сухие следы.       «Я люблю тебя» — едва не заявляет Смайл. Чтобы не позволить этим словам вырваться, ему приходится себя остановить.       Он проводит кончиком носа по позвоночнику и, остановившись только на затылке, тихо отвечает:       — Ты всегда идеальный.       Икс поворачивается на спину, чтобы обхватить лицо Смайла ладонями и притянуть ближе, касаясь своим лбом его. На лице маленькая, неподдельная радость, но в обыденной улыбке напротив он видит только тяжесть прошедшего дня и, наверное, всей его геройской жизни.       — Так странно, — он осматривает переносицу Смайла, лишь бы не встретиться глазами, когда сам же и держит его на расстоянии жалких миллиметров. Ладони скользят вниз вместе со взглядом, проходят по шее и сцепляются на спине, давая возможность отстраниться, но сохраняя объятия. Но Смайл не отстраняется. — Я не вспомню утром, что говорил это, но, знаешь, иногда хочется увидеть, как ты… — он прыскает от абсурдности своей мысли, — улыбаешься.       Смайл медленно поднимает брови, и с его губ срывается истерический смешок. Икс подхватывает его,       — Забудь, что я сказал, — успокаивается он.       — Нет, я понял, — мягко улыбается Смайл, но Цзявэй не смотрит на него. Неспешный поцелуй касается щеки Цзявэя, его уха, челюсти, шеи, и так до тех пор, пока тяжёлая голова не ложится на плечо.       Икс положил руку Смайлу на волосы и осторожно, без задней мысли стал гладить. Молча, в умиротворении этой светлой ночи, Смайл засыпал на груди Цзявэя, думая, что, верно, когда-нибудь у них будет время. Однажды они обязательно всё обсудят. Однажды слова, которые страшно сказать сейчас, будут произнесены вслух, но здесь им сейчас не место.       Однажды они поговорят.       А пока — им хватает того, что есть.       Несколько дней спустя в результате инцидента с участием героев Найса, Мальчика-Дракона, а также действующего «X» был убит третий в строчке топа героев — Смайл.