Под покровом ночи

Это началось одной ночью в их палатке, когда морпехи смеялись вокруг костра, напиваясь и забывая Пелилиу. Юджин не присоединился к ним, под тусклым светом лампы он записывал свои мысли в карманную потрепанную Библию. Пальцы дрожали, пока сточенный карандаш шкрябал поверх молитв, заученных наизусть. Перед глазами плыли серые холмы, сожженные джунгли и тела. Много тел. Почерневшие, замершие в последнем крике, проеденные временем и гноем. Рука остановилась на не дописанном предложении. Юджин сглотнул и отложил Библию на низкий столик с лампой. Она осветила пятно грязи на обложке, колоду карт и кусок стекла, которое его товарищ-ипохондрик использовал как зеркало, по несколько раз высматривая желтизну в глазах, выискивая гепатит. К счастью, того не нашлось. Он взял зеркальце — отражение показало ему темные рыжие волосы, падающие на усталые глаза, под которыми вырисовывались круги. Веснушки побледнели. Щетина совсем короткая. Он больщим пальцем притронулся к старой болячке на нижней губе, надавил и оттянул. Взгляд заметил мелькнувшее движение сзади, и Юджин направил стекло туда. На входе в палатку мрачной тенью стоял Шелтон. Сколько он уже здесь был? Или только пришел? Юджин повернулся к нему как раз в тот момент, когда Снафу направился к его койке. Он задрал голову на нависшего над ним морпеха, кого многие считали окончательно потерявшим свой разум. Чокнутый. Дикий. Странный. Блик от тусклой лампы блестел в морских глазах, лохматые короткие кудри, нейтральное лицо. Сегодня Снафу не был пьяным, Юджин это чувствовал. Он прочистил горло и положил зеркало обратно, зная, как тот любил свое пространство и свои вещи, которых он почти не имел. Но Шелтон продолжил пялиться, и уже нельзя было быть уверенным, что он не пропустил пару глотков виски вместе с другими. — Что? — Юджин поднял бровь. Снафу молчал. — Ты в порядке? Он встал, ровняясь с ним. Снафу не отступил, глаза медленно поднимались с его телом. Наконец, он тоже двинулся: наклонился к лампе, железные жетоны звякнули на голой смуглой груди. Мрак воцарил в палатке. Юджин напрягся, когда Шелтон потянул к нему руки, когда они легки на его предплечья, когда между их торсами не осталось расстояния. Мягкие губы дотронулись до его, словно прикосновение плечом к плечу. Кровь ударила в голову, воздух застрял в легких. Ни один япошка не мог так застать в расплох, как Снафу, целующий его хрупко. Мурашки прошли вниз по спине, по месту, где сжимали чужие ладони. Потом он отошел на шаг назад, и Юджин медленно выдохнул. Шелтон упал на свою койку, расположился на боку, спиной к тому, что сейчас сделал. Это началось одной ночью в их палатке, и Юджин не имел понятия, что к этому привело. Конечно, Снафу вел себя, как раньше после всего. Конечно, он был тем же колючим, саркастичным, грубым, что и ночью ранее. Конечно, он избегал Юджина, хоть и старался выдвинуть все так, будто это нормально, будто ничего не изменилось. Ладно, пускай. Шелтон вытворял, что его душе угодно. Вчера он вырывал зубы, сегодня он целует мужчин, завтра он прыгнет со скалы. Юджин спрятал воспоминание о теплом контакте, о ярком всплеске в груди глубоко в себе. И не лез в него, пока Снафу не пришел опять следующей ночью и не запечатлел короткий поцелуй на его потрескавшихся губах. И следующей ночью, и следующей, и следующей. Он делал это, а потом ложился спать, отвернувшись от парня, чье сердце трескалось. Днем Шелтон не признавал его иначе, чем приятеля по окопу, напарника-минометчика, соседа по койке. Ночью они оба становились иными людьми. Юджин строчил прощения в Библию, не осознавая даже перед кем: Богом, собой или Снафу. Он не мог прекратить, дать этой традиции перед сном въесться в их рутину. Собственная слабость мучила, легкий поцелуй в темноте успокаивал, молчаливость Шелтона запускала этот круг сызнова. Юджин уже ожидал его, когда Шелтон заявился, лампа погашена. Он сразу обвил руки вокруг худой талии каджуна, притягивая. Снафу опешил, стоило губам Юджина настойчиво приникнуть к его. Раз уж этот кудрявый морпех творил, что пожелает, то почему он не мог? Почему не мог выразить ярость, обиду и вожделение в ласке, превратившейся в горячий поцелуй? Пальцы вцепились в черные волосы на затылке. Снафу отдавался ему полностью, двигая бедрами навстречу, открывая рот шире. Юджин укусил его за верхнюю губу и услышал стон, ощутил требовательный язык. Тепло разлилось внизу живота, но долго наслаждаться окрыляющим, пьянящим чувством не удалось. Шелтон оттолкнул его, что Юджин чуть не споткнулся о койку. Снафу вытер рот и покинул палатку, бросив его одного, смущенного и возбужденного. Это было несправедливо. Больно. Юджин смотрел вверх, на палаточный навес, сжимая себя под штанами. Вытер липкую ладонь о простынь и вздохнул. Он ненавидел то, что не был способен понять, однако он не ненавидел Снафу. Вот же парадокс. Этот человек состоял из недосказанностей. И Юджину приходилось подавлять панику, что он никогда не сможет постичь его сути, заглянуть под кожу и поговорить с Мерриэллом по-настоящему. Снафу не разговаривал с ним. Забыл о его существовании. На что он был так зол? На то, что сам начал? Или потому что Юджин решил продолжать? Вечером Юджин не пришел в палатку — слишком запутался в чувствах. Да и не хотел он видеть грубые черты лица с большими глазами. Поздний пляж радовал своей тишиной. Он побрел среди редких пальм, проводя по их островатой коре кончиками пальцев. Здесь был простор для его размышлений. Хруст песка заставил его насторожиться, сигаретным дым — нос сморщиться. — Ты что, следишь за мной? — Юджин сказал знакомой фигуре, — Может, ты следишь за мной? — Снафу затянулся. — Эти джунгли не принадлежат тебе, если не ошибаюсь. Юджин закатил глаза и пошел дальше, Шелтон последовал за ним. Так они и шагали без слов. Сердце стучало в горле, раздражение нарастало вместе с его темпом. Вот бы накричать него. Или взмазать. И встряхнуть, как следует. Или поцеловать. Юджин резко замер, стиснув челюсть. — Чего тебе от меня нужно? Снафу тоже затормозил. Почти дышал ему в спину. — О чем ты? Юджин взглянул на него, развернувшись всем корпусом. — Все ты понимаешь. Лишь как всегда строишь из себя идиота. — За языком следи, — Снафу нахмурился, кинул сигарету на песок и потушил ботинком. Юджин невесело усмехнулся: — А что, снова поцелуешь меня, а потом будешь делать вид, будто меня рядом нет? Убегать от ответственности же так легко, Снафу. Привык, что джапов можно валить безнаказанно, значит, и… Шелтон стремительно приблизился к нему, хватая за края гимнастерки и сталкивая спину Юджина с пальмой, выбивая воздух. Он зажмурился, готовясь к удару, но вместо этого к нему прижались, носом уткнулись в шею. Дрожь прошла по позвоночнику вниз. Юджин вздрогнул, когда теплое дыхание другого коснулось кожи. Он боялся пошевелиться. — Tu as une belle âme. Et tu seras. Rappelle-toi de ça, — Мерриэл прошептал. Юджин ничего не понял, но коленки подогнулись. Он так редко слышал, как Шелтон говорил на родном языке, и его речь вызвала слабость во всем теле, жар на щеках и в животе. — Et je ne laisserai personne détruire ça. Même à moi-même. Мерриэлл отстранился и посмотрел ему в глаза. Под покровом ночи морские глаза окрасились в мутный, бледный цвет. Не менее красивый. Он наклонился, и к сожалению Юджина, не стал целовать. Мерриэлл оборвал себя и отступил. Он засунул руку в карман штанов и достал новую сигарету. Зажег ее. — Не загуливайся, — произнес он и удалился. Обычно расслабленная походка стала зажатой. Юджин стоял там пару минут, собирая себя по кусочкам после такого необъяснимого, нежного момента. Он знал, что Снафу больше никогда будет таким. И какая-то часть не желала это признавать. Они не говорили пару дней, и Юджин уже отчаялся, что того хлипкого равновесия и взаимопонимания между ними уже не вернешь. Однако в один из вечеров, Снафу подсел к Юджину, наблюдающему костер издалека, и протянул свою сигарету. Они курили ее молча, и грудь Юджина распирало от радости. Что-то между ними определенно сохранилось.