И без денег — да

Когда у Сугуру впервые встаёт на парня, он пребывает в некотором замешательстве. Это происходит в первую неделю старшей школы, и он как сейчас помнит, как кривился в тот день, натягивая на себя новую спортивную форму. Дышать приходилось через рот, потому что раздевалки в таких местах никогда не славились хорошей вентиляцией, а ещё он вечно отфыркивался от волос, то и дело выпадающих из пучка. Выпали они и во время учебной игры в баскетбол. Дурацкая резинка ослабла, а длинная чёлка закрыла обзор, и Сугуру, не успев смахнуть волосы с потного лица, не заметил сбоку сокомандника и налетел на него. — Уф, ну и закружил ты меня, — опаляюще выдохнули на ухо. Рефлекторно зажмурившийся Сугуру тут же распахнул глаза и увидел над собой раскрасневшуюся довольную физиономию, рассматривающую его из-под белоснежных ресниц голубыми озёрами вместо глаз. В горле тогда моментально пересохло. Гето лежал, прижатый к твёрдой поверхности площадки, и не мог пошевелить даже пальцем в запревшем кроссовке. Грудь ходила ходуном от сбитого дыхания, пот застилал глаза и всё плыло от жара, а Сугуру всё лежал и не смел моргнуть. Ему вдруг показалось кощунством хотя бы на долю секунды отвлечься и перестать смотреть на божество перед собой. Точнее, на себе. Одноклассник, имя которого он ещё не успел запомнить, беззастенчиво продолжал прижимать его к поверхности площадки и с интересом рассматривать. Он был тяжёлым, кажется, таким же высоким, как и сам Сугуру, а ещё невероятно костлявым. Его острые локти больно упирались в рёбра, колени — давили на бёдра. А затем, когда парень немного пошевелился, — и на то, что было у Сугуру между ног. Гето моментально напрягся. Он никогда не входил в число тех, кто возбуждался от мимолётного взгляда на женскую грудь или задницу, и даже в самом начале пубертата он лишь пару раз просыпался с липкими трусами и ещё более липким послевкусием от снов, которых наутро не мог вспомнить. Или просто не хотел вспоминать, как он с внезапным прозрением понял, когда спина покрылась мурашками, а низ живота сладко потянуло — и всё из-за какого-то одноклассника, по-дорамному пафосно зачесавшего слипшиеся от пота пряди назад. И вот с того самого дня Гето Сугуру и закончился, как человек. Точнее, как человек рационально мыслящий и понимающий собственное тело. Прежде он никогда не думал, что его привлекали парни, и поразился собственному мозгу, столько лет надёжно защищающему его от этого знания, но не способному противостоять вирусу под названием Годжо Сатору. Да, он узнал его имя. Сложно было не узнать такую незначительную мелочь, когда вы половину дня сидели в одном кабинете, разделённые всего несколькими маленькими партами, а каждое утро начиналось с переклички. Стоило тоненькой учительнице литературы назвать имя некого «Годжо Сатору», на которое задорным «Здесь!» откликнулась белобрысая саранча, как Сугуру вздрогнул и непроизвольно посмотрел на отозвавшегося. Тот светил белозубой улыбкой и крутил между тонких пальцев карандаш с обгрызенным концом. У Сатору все карандаши и ручки были со следами от зубов, но об этом Сугуру узнал чуть позже — как и о многих других мелочах, незначительных для других и таких бережно хранимых для его жадного сердца. Сначала он старался наблюдать за Годжо издалека и пытался понять, почему его тело вообще отреагировало на такого придурка, скатывающегося с перил как первоклашка и громко хохочущего с дурацких мемов на всю школу. Но затем, где-то через неделю, Годжо сам подошёл к его парте на обеде и, бесцеремонно усевшись на свободный стул, начал рассказывать ему о последних сериях просмотренного им аниме и совершенно не стесняясь таскать из чужого бэнто поджаренные сосиски. Сугуру помнит, как тогда ахуел. Он непроизвольно потянулся к бледным пальцам, чтобы огреть их за воровство, но в итоге огрелся сам — о голубой взгляд из-под пушистых, светлых словно снег ресниц, прохладу чужой кожи, натянутой на тонкие фаланги, и как-то вмиг потускневшую улыбку. — Сорри, — промямлил Годжо, убирая руку, взгляд и исходившее от него ещё мгновение назад тепло. — Не подумал, что нельзя. Сугуру очень хотелось спросить, как о таком можно не подумать, но он не смог выдавить из себя ни слова. Он всю неделю смотрел на этого парня, всё гадал, почему ему снился его голос, его вес на себе, почему всё трепетало и горело внизу, и только сейчас, глядя глаза в глаза, нашёл ответ. И пускай мозг завопил в агонии, что код доступа неверный, ошибка, ошибка, ошибка, Сугуру закрыл все всплывающие окна, пододвинул своё голубенькое бэнто к поникшему однокласснику и улыбнулся: — Можно. Как оказалось в последствии, Сатору вообще не знал слова «нельзя» до встречи с ним. От единственного отпрыска древнего и очень богатого клана Годжо всю его жизнь откупались дорогими подарками, курортами и вседозволенностью, которая на самом деле была безразличием и отчуждённостью. Сатору сколько угодно мог отмахиваться и отфыркиваться, но Сугуру видел, как тот тянулся к другим людям, но неосознанно отталкивал их своей избалованностью и неумением чувствовать чужие границы. Он видел, как тот поникал каждый раз, когда несмотря на его богатство и открытость одноклассники кое-как терпели его несколько минут, а потом сливались под предлогом занятости, и как Сатору угрюмо дул губы, когда оказывалось, что у него единственного в классе не было бэнто. С его штатом поваром он мог бы иметь пять бэнто с блюдами из разных кухонь мира, но он мечтал о самом простом, может быть, даже подгоревшем и не очень вкусном, но приготовленном с заботой и любовью, которых в его огромном доме отродясь не водилось. Зато водилось в доме Сугуру, и сам Сугуру, если честно, уже плохо помнит, как Сатору впервые оказался у него в комнате, на его кровати, елозя задницей по покрывалу — по тому самому, на котором Сугуру ещё утром сжимал свой член, думая об этой самой заднице. Он вообще о многом думал. И о том, как сильно хотелось накрыть Сатору собой, и о том, как приятно было бы прижаться пахом к вздёрнутым ягодицам, скользнуть языком в ухо и насладиться чужим тяжёлым дыханием и подростковой угловатостью другого тела. Но в итоге всё, чем Сугуру пришлось тогда наслаждаться, — это твёрдое бедро, прижатое к его собственному, пока они рубились в игры на приставке, и жаркий выдох в шею, когда Сатору выбежал на крыльцо к приехавшей за ним машине и впервые обнял, шепча «спасибо, было весело». Сугуру вот весело не было. В его голове сгорели почти все предохранители, и в один момент он мечтал прижать Сатору к себе и поцеловать, а в другой — едва сдерживался от того, чтобы не пойти к родителям и не попросить их перевести его в другую школу. Отец бы обязательно спросил о причине, и Сугуру бы соврал что-то о том, что ему не нравился коллектив, кружки и учителя. Ни слова о вирусе под кожей, заставлявшем его исступлённо ласкать себя под одеялом каждый вечер и улыбаться, когда очередная попытка Сатору подружиться с кем-то, кроме него, заканчивалась ещё одной неудачей. — Я просто не понимаю, что я делаю не так, — гундел Сатору, прижимаясь щекой к его спине, пока велосипед нёс их через утреннюю свежесть к школе. — Не знаю, — ответил Сугуру, хотя, конечно же, знал. Он мог бы ответить правдиво, рассказать наивному в этом плане Сатору, что не всем нравилось, когда их хватали за руки или бесцеремонно наваливались на спину, крича что-то в ухо. Он мог бы. Но он не хотел. Не хотел, чтобы в жизни Сатору появлялся ещё кто-то, кроме него. Чтобы ещё кто-то видел его искренние улыбки, слышал его смех на грани хрипа и истерики; чтобы кто-то имел с ним парные обои на телефоне, перекидывался мемами с котами и пил холодный зелёный чай из одной бутылки. Чтобы Сатору оставался у кого-то другого на ночёвки, перелазил с постеленного для него футона на узкую для двух лбов кровать и счастливо дышал кому-то, кроме Сугуру, в затылок, разводя сотни мурашек и сомнений в собственной адекватности. Пятнадцать лет Сатору никто по-настоящему не видел, и Сугуру, отыскавший этот не огранённый алмаз, начал панически бояться, что кто-то ещё рассмотрит его ценность и захочет отобрать. Но через два месяца дружбы оказалось, что боялся он напрасно. Через два месяца Сатору, немного непривычно молчаливый в последнее время, втолкнул опешившего одноклассника в кабинку школьного туалета и опустился перед ним на колени. Чистыми брюками прямо на обоссанный пол. Сугуру задохнулся то ли от возмущения, то ли от черноты чужого взгляда, и смог только потрясённо кивнуть, когда Сатору до смешного официозным тоном спросил: — Можно тебе отсосать? Сатору можно. Ему всё можно. И скользить потной ладошкой за кромку школьных брюк, и спускать их до колен, тут же припадая приоткрытым влажным ртом к разрастающемуся пятну на белье, и доводить Сугуру до самостоятельного отключения последних предохранителей в себе. В конце концов, бороться с этой болезнью бессмысленно. Всё в Сугуру уже давно было покрыто отпечатками Сатору, а до его души тот добрался даже раньше, чем пролез ему в зад своими юркими пальцами. Сатору почему-то именно себя возомнил альфа-самцом, вооружившись фактом, что это Сугуру тот, кто позорно спустил ему в рот, но вот о том, что сам зафаршмачил свои бельё и брюки, Годжо предусмотрительно не вспоминал. Лишь громогласно объявил, что теперь Сугуру — «его омежка». Гето тогда ещё в душе не чаял, что это значило, но покорно согласился и только шумно выдохнул, когда счастливый Сатору встал с колен и полез целоваться. Впрочем, ни целоваться, ни уж тем более правильно подготавливать партнёра к проникновению Сатору не умел. Но Сугуру прощал ему и бегущие по подбородку слюни, и даже разорванную неумелой рукой задницу. Потому что то, каким обожающим и голодным взглядом Сатору смотрел на него, пока его пальцы пытались найти простату, возносило Сугуру на куда большие волны удовольствия, чем какой-то там секс. Ведь для него главное, что Сатору был рядом. Главное, что Сатору был с ним. И ничего другого для Сугуру не имело значения, даже когда спустя почти три года отношений, безумных марафонов секса и года совместной жизни Сатору, скачущий на его члене, буднично произнёс: — Я недавно такую порнушку видел, просто закачаешься. — Без меня смотрел? — игриво приподнял брови Сугуру, ведя тазом и глубже загоняя себя в жаркую тесноту. — Угхм, — прикрыв глаза от наслаждения, промычал Сатору и сильнее сжал пальцы на его бёдрах. Свой собственный член, дёргающийся при каждом толчке и болезненно покрасневший, он принципиально не трогал — всё пытался кончить без прямой стимуляции. — Там тройничок, но без двойного проникновения… ах… Пассив чем-то похож на меня, а активы… мхм!.. Да, Сугу, да… В общем, ебали его по очереди, и столько в его дырке спермы было, в омегаверсе столько не бывает… Как же ты глубоко, Сугуру!.. Была бы у меня матка, я бы уже давно был накачан твоими детьми… — Конкретно сейчас ты накачан тоннами прочитанных фанфиков и манг, — фыркнул Сугуру, активнее приподнимая таз и тараня чужую простату. Он уже давно привык к этому неумелому дёрти толку и в тайне обожал его. Но Годжо об этом знать, конечно, необязательно. — И что в итоге? Тебя удивило количество искусственной спермы в кадре? — Почему сразу искусственной? — нахмурился Сатору, но складка между аккуратных бровей почти мгновенно разгладилась, поселяя на лице гримасу блаженства. — Похуй, даже если искусственной, дело вообще не в этом, ах… — А в чём же тогда? — мурлыкнул Сугуру, чувствуя, как шлёпающиеся о матрас яйца совсем скоро должны опустошиться от второго за вечер оргазма. Когда Сатору вот так скакал на нём и пиздел какую-то чушь, он всегда почему-то кончал особенно быстро. — В том, — ответил Сатору, видимо, наконец устав и почти завалившись на тяжело вздымающуюся грудь Сугуру, — что пассив и один актив были схожи по комплектации, а вот второй ебырь… — он замолчал, так как почувствовал, что его член оказался зажат между животов, но, не в силах заставить себя уйти от приятного давления, продолжил лениво покачиваться и одновременно потираться о чужой пресс. — Второй актив был таким большим, а пассив на его фоне таким хрупким, что я кончил сразу же, как только он поставил его на колени и засунул в рот свой хер. Боже, Сугу, какой там огромный хуй!.. У меня бы в рот, наверное, только головка поместилась. Сугуру лениво хмыкнул, в конец расслабившись и позволив Сатору двигаться в подходящем для него темпе. Они оба любили порно, особенно всякие хоум видео, а не студийную постановку, когда видно каждый прыщ на жопе, и имели привычку обсуждать происходящее на кадре, не редко ставя себя на место людей на экране и частенько повторяя свои фантазии в жизни. Так что сейчас, слушая восхищённый чужим размером лепет Сатору, он просто захотел взять лежащий рядом телефон, найти в интернет-магазине самый большой фаллоимитатор из возможных и отъебать им Сатору так, чтобы чужие рот и дырка ещё несколько дней были готовы принять его без подготовки. Но никакой ревности. Дурак он, что ли, ревновать к какому-то далёкому порно актёру? — Как хорошо, что мой член в твой рот помещается отлично, — в конце концов лишь и сказал он. Они с Сатору вообще были довольно схожи: примерно одинакового роста, веса. Было удобно закупаться одним размером одежды и носить её по настроению, не разделяя. Ну и трахаться, конечно, тоже было комфортно, хотя в начале они и путались в длинных конечностях друг друга. Но всё это было давно в прошлом, и сейчас Сугуру, идеально знающий тело Сатору, мог довести того до оргазма за минуту, если бы захотел. Но сам Сатору, неуверенно закусивший губу, предпочитал долгие занятия любовью. И не держать мысли в себе. — Да, твой член идеален, — согласился он, в знак подтверждения своих слов сжав погружённую в себя плоть так, что у Сугуру на мгновение потемнело в глазах от удовольствия. — Но я вот не могу перестать думать, как бы я выглядел, если бы меня трахал огромный накачанный мужик. — Как течная омежка, — фыркнул Сугуру насмешливо, хотя былая лёгкость разговора исчезла, и в груди начало появляться нехорошее предчувствие. Которое тут же подтвердилось. — Вот и я думаю! — глазища Сатору лихорадочно заблестели. Он снова сел на уже начавшие отниматься бёдра Сугуру, и тот только сейчас смог почувствовать, какая лужа смазки натекла ему в пупок при том, что чужой член всё ещё был твёрд. — И не поверишь, вчера переписывался с Мэй Мэй, помнишь её? — Сугуру просто кивнул, ведь действительно помнил знакомую Сатору, как-то встретившую их во время шоппинга. — Так вот, она мне рассказала, что недавно подцепила одного мужчину, трахающегося только за деньги. Он был именно тем, что я так хочу. От этого «я так хочу» в горле Сугуру будто что-то застряло. Что-то, похожее на «а меня ты уже не хочешь?», но он смог проглотить это и, болезненно морщась и кладя руки на мягкие ягодицы, неуверенно уточнил: — Ты хочешь изменить мне с каким-то проститутом? Ресницы Сатору дрогнули, чуть туша блеск глаз, но губы возмущённо выдали: — Во-первых, он не проститут, а просто позволяет залезть в свои трусы только избранным. Ну а во-вторых, — он вдруг резко приподнялся и так же резко опустился на стояк Сугуру, сжав собственный в кулаке, — ты, вообще-то, тоже будешь участвовать. Так что это... нх... не измена?.. — произнёс он почему-то полувопросительно, при этом смотря прямо в глаза одеревеневшего Гето. — Да и к тому же, у меня ведь день рождения скоро… — так и не получив реакции и активнее задвигав бёдрами, добавил Сатору с придыханием. — А в день рождения ведь можно всё, да? Раньше Сугуру думал, кем нужно быть, чтобы разрешить своей второй половинке отдаться кому-то левому, да ещё и у себя на глазах. Но сейчас, лёжа под кончающим Сатору, пульсирующе сжимающим его глубоко в себе, он даже пожалел, что зеркало было в прихожей, а не висело прямо над кроватью —так он хотя бы посмеялся себе же в лицо. Но, не имея такой возможности, остановился на том, что на мгновение прикрыл глаза, резко поменял чувствительного от оргазма Сатору с собой местами и, толкаясь в вопящего от сверх стимуляции парня, процедил ему в губы: — Да, — и чуть отчаяннее добавил: — Можно. Сатору ведь всё можно. Даже желать другого мужчину. Даже в последствии делать вид, что вся та ночь, наполненная чужими руками, была пустяком. Даже отламывать от него кусочек за кусочком — потому что всё равно все эти кусочки, составляющие нечто, названное при рождении Гето Сугуру, развалятся, если однажды, услышав «нет», Годжо не станет ждать второго отказа и уйдёт. Сугуру слишком привык разрешать ему всё, что тот захочет, и, наверное, поэтому так сильно теряется, когда после выпускного Сатору резко прекращает что-либо хотеть, а собственные желания — начинают пугать. Ведь когда у Сугуру впервые встаёт на мужчину, не являющегося Сатору, он пребывает не в замешательстве. Он впадает в ёбаный ужас.

***

Всё начинается с качалки. Ладно, может, всё начинается и задолго до неё — где-то в той ночи, пропахшей ароматом чужого одеколона, незнакомым весом на знакомой кровати и непривычным ощущением широкой спины под ладонями. Но тогда рядом был Сатору, островок правильности в хаосе беспорядка из его желаний и капризов, и это не ощущалось так, как сейчас. Так, будто весь мир переворачивается с ног на голову. Впрочем, такое чувство у Сугуру появилось ещё в то утро конца января, когда они, привычно ласкающие друг друга под простыню, замерли, услышав звук открывающейся и закрывающейся двери. Глаза Сатору, и без того огромные, стали похожи на два шара. Он даже не успел опомниться, когда, бурча на разбросанную обувь в прихожей, на пороге спальни появился его отец. Тот окинул коллекцию секс-игрушек не впечатлённым взглядом и с усмешкой протянул: — Так вот, как ты тратишь мои деньги, сына. «Сына» заслонил собой онемевшего от шока Сугуру и, поправив простынь на своём стремительно опадающем стояке, прорычал: — Что ты здесь делаешь? Господин Годжо, высокий и статный, с такой же платиной волос, как и у сына, но с тёмными и глубоко посаженными глазами, холодно фыркнул. — Проверяю успехи моего единственного отпрыска в подготовке к выпускным экзаменам, — он подошёл к одной из стен с полочками и разложенными на них дилдо и, совершенно неуместный в этой обстановке в своём элегантном сером костюме, провёл пальцами по одной из игрушек. — Но, судя по всему, глубоко ты изучаешь только чью-то задницу. Или изучают твою? — Не твоё дело! — заскрипел зубами Сатору. Его отец пожал плечами. — Ты прав, не моё, — он улыбнулся и присел в кресло, недавно притащенное Сугуру из родительского дома. — Мне и дела нет, кто и кого из вас двоих трахает, но вот то, что мы с тобой опаздываем — меня очень даже волнует. Не видя лица Сатору, Сугуру знал, что тот нахмурился, когда спросил: — Куда опаздываем? — На знакомство с твоей невестой, — пожал плечами господин Годжо, и сердце Сугуру, ещё недавно колотившееся из-за испуга при появлении постороннего, обернулось камнем и замерло. В такой же камень превратился и весь Сатору. — Ты же шутишь? — наконец смог выдавить из себя тот. Глаза старшего Годжо сделались ещё более тёмными и непроницаемыми. — Ты же знаешь, что я не умею шутить, — он положил руку на подлокотник кресла, ткань пиджака немного натянулась и стали видны наверняка дорогущие часы, при взгляде на которые мужчина зацокал языком. — Давай, Сатору, собирайся. Если не дотрахал своего мальчика, то даю тебе пять минут. В твоём возрасте должно хватить. — Это в твоём возрасте пять минут хватит, — огрызнулся Сатору, резко подскочив с постели, и, даже не прикрывшись, подошёл к отцу. Обычно он показывал миру только свою весёлую версию избалованного ребёнка, но, если того требовала ситуация, выпускал и свою тёмную сторону. И это всегда выглядело так, словно это его доппельгенгер. — Что за бред ты несёшь? Какая, блять, невеста? Мы с тобой виделись три дня назад, и ничего об этом ты мне не говорил! По спокойному лицу господина Годжо расползлась ироничная улыбка. Он встал с кресла, слегка выглянул из-за плеча сына и впервые прямо посмотрел на всё ещё неподвижного Сугуру. — Не говорил, потому что знал, что ты спишь с этим пареньком, — он вернул взгляд на сына и улыбнулся ещё шире. — О, не смотри на меня так, Сатору. Неужели ты думал, что я отпущу тебя тратить мои деньги без присмотра? Мне прекрасно известно, что вы полезли друг другу в трусы ещё на первом году старшей школы. Признаться, сначала я хотел убрать Гето-куна из твоей жизни, договорившись с его родителями об их переезде в другой город, но потом передумал. Гораздо лучше выдёргивать тебя из одной койки, чем каждый раз из новой. При таком положении тебя хотя бы не так стыдно будет женить. От услышанного все волосы на теле Сугуру встали дыбом. Все эти годы Сатору уверял его, что его богатой и влиятельной семейке нет до него никакого дела, но Гето, хоть и не переубеждал его, в это не верил. Его собственные родители были простыми рабочими, но даже так Сугуру с трудом мог представить, чтобы на единственного наследника крупной корпорации забили и отпустили в свободное плаванье. Но чтобы вот так пришли и разбили в дребезги все очки — такого Сугуру не ожидал. И судя по реакции Сатору — тот тоже. — Я никуда с тобой не поеду, ни с кем не буду знакомиться и уж тем более не буду жениться, — буквально вибрируя от злости, прошипел он отцу в лицо. Учитывая, что он был голым, а господин Годжо — в приталенном костюме с иголочки, выглядело это забавно. Но никто не смеялся. — Выметайся. — Ты забываешься, — спокойно осадил его мужчина. — Кто подарил тебе эту квартиру? На чьи деньги ты заказываешь доставку? Эти стеклянные члены? Фушигуро Тоджи? — От этого имени оба парня вздрогнули, а взгляд старшего Годжо вспыхнул ядовитым удовлетворением. — Да, я знаю даже об этом, так что не поверю твоим «я не женюсь, потому что люблю Сугуру». Трахаться с другим на его глазах ты мастак, так что повторяю — собирайся. Что было дальше — Сугуру помнит смутно. Кажется, Сатору взбесился настолько, что ударил отца в челюсть, а тот, не ожидавший такого поворота, сначала ошалело захлопал глазами, а потом зарядил сыну такую пощёчину, что Сатору отлетел обратно на кровать, прямиком в дрожащие руки потерявшего от напряжения голос Сугуру. Господин Годжо кричал, что слишком разбаловал «ублюдка», что позволял ему слишком многое, а затем, словно вмиг успокоившись, окинул смотрящих на него во все глаза парней надменным взглядом и заявил: — Хорошо. Прижимающий ладонь к красной щеке Сатору тихо уточнил: — Что «хорошо»? Господин Годжо стряхнул несуществующие пылинки с пиджака, утёр капельку крови с разбитой губы и пожал плечами. — Хорошо, я принимаю твой выбор. И, так уж и быть, оставляю тебе эту квартиру, — он неприязненно поморщился. — Страшно представить, сколько грязи видели эти стены, так что пусть, не велика потеря. Но насчёт остальных можешь забыть. Как и о банковских картах — через час они все будут заблокированы. На церемонию выпуска тоже не жди — если, конечно, не передумаешь играть в Ромео. Когда устанешь ездить на метро, потому что машины и водителей я, естественно, тоже отзываю, напиши мне. Твоя невеста, Юэ-тян, понимающая и терпеливая девочка, а её отец слишком сильно хочет оказаться под моим крылом, так что на какие-то пол годика отложим знакомство. На дольше тебя, Сатору, не хватит. Как он ушёл, ни Сугуру, ни Сатору не заметили. Они просидели оглушёнными около пятнадцати минут, а когда шум в ушах уменьшился, Сугуру с недоумением уставился на Сатору, агрессивно тапающего по экрану телефона. — Что ты делаешь? — спросил он и не узнал своего голоса — тот был хриплым, как после долгой болезни. — Перевожу деньги на твои счета, — не отвлекаясь от своего занятия, ответил Сатору и дунул на упавшую на глаза белобрысую чёлку. — Спасибо, блять, что хоть совсем с голой жопой не оставляет. Бабок должно хватить на пару месяцев. С учётом того, какие суммы хранились на картах Сатору, денег им могло хватить на пару лет комфортной жизни, но Сугуру не стал этого говорить. Он только молча откинулся на подушки, пахнущие клубничным шампунем Годжо и неделю назад пролитой банановой смазкой, и уставился в потолок, пока под боком приглушённо матерились и стучали отросшими ногтями по дисплею. В голове было пусто, но по-хорошему — и Сугуру вдруг ясно осознал, что то, чего он в тайне желал, вдруг сбылось. Он незаметно перевёл взгляд на сгорбленную спину Сатору, его выступающие позвонки и фиолетовый засос под правой лопаткой, и не сразу осознал, что начал улыбаться. Ему будто наяву привиделись чёрные щупальца, которые исходили от него и окутывали белокожее тело Сатору так, чтобы скрыть его от чужих глаз и окончательно присвоить. Без больших денег Сатору — обычный старшеклассник. Больше в их жизни не будет никаких неравных подарков, никаких кокетливо подмигивающих девушек, замечающих чёрную карту. Никогда и ни за что не будет в их постели Тоджи или кого-то похожего. Теперь Сатору, слепой котёнок в суровой взрослой реальности, ни за что не уйдёт от единственного знакомого и надёжного человека в своей жизни. Никогда не уйдёт от него, Сугуру. И в этом он оказался абсолютно прав. Сатору, потерявший материальную поддержку и вынужденный смириться с экономией оставшихся денег, цеплялся за него при любой проблеме, растерянно хлопал глазами и не понимал, что делать. Сугуру мягко улыбался, помогал и мысленно ликовал, затягивая свои тёмные путы сильнее. И не замечая, как Сатору, почти заваливший экзамены из-за плохой подготовки, начал медленно угасать. Это произошло практически незаметно. Сугуру сваливал хмурое настроение своего парня на расстройство из-за провала с поступлением в универ. Сатору не глуп, но, рассчитывая на поддержку отца, никогда всерьёз не учился. Сам Сугуру кое-как, но всё же добрал баллы и поступил на бюджет, чем обрадовал родителей, а в глазах Сатору — вызвал радостный блеск. Но этот блеск быстро потух. Весь Сатору в принципе потух, но Сугуру, нагруженный учёбой и студенческими буднями, заметил это слишком поздно. — Что с тобой? — растерянно спросил он в июле, вернувшись в их уже давно общую квартиру под ночь после подработки в комбини — денег у них ещё было достаточно, но стоило приучать себя к труду заранее. Сатору, сидящий в уже остывшей ванне с подтянутыми к груди коленями и спрятанным в них лицом, отозвался не сразу. — Знаешь, — страшно пустым голосом наконец произнёс он, когда присевший на корточки Сугуру панически начал осматривать его руки на наличие порезов или ещё какой фигни, — в последнее время я много думаю. — Тебе это вредно, — машинально фыркнул Сугуру и тут же закусил губу, когда в ответ голые, заострившиеся плечи затряслись. — Ты прав, — тихо выдохнул Сатору и, подняв лицо, позволил увидеть, что не плакал, как в начале подумал Гето, а истерически посмеивался. — Но делать мне всё равно больше нечего. Тебя нет почти целыми днями, а больше мне поговорить не с кем. — Его рука с тихим плеском вышла из воды и сжала волосы у виска, с силой оттягивая. — Я пытаюсь заглушить все эти дурацкие мысли, смотрю аниме, пытаюсь, как ты и говорил мне, решать тесты, чтобы поступить в следующем году, но ничего не помогает. Я начинаю анализировать все свои поступки в прошлом, всё своё поведение. Начинаю осознавать, почему никто не хотел со мной общаться. — Сатору… — со сжавшимся горлом позвал Сугуру, точно не зная, что хотел сказать. Но Сатору и не дал ему возможности продолжить, вновь хрипло-отчаянно заговорив: — Я такой мерзкий, Сугуру, — потускневшие голубые глаза посмотрели прямо в глаза Сугуру, от чего у того в груди нестерпимо потяжелело. — Я не знаю, как ты меня до сих пор терпишь. Сдерживать свою потребность в том, чтобы быть как можно ближе, стало невыносимо. Сугуру потянулся тёплой рукой к холодной щеке, нежно огладив её, и сглотнул кислый привкус во рту. — Я не терплю тебя, — ласково произнёс он от всего сердца. — Я люблю тебя. Искренние и тёплые слова оказали обратный ожидаемому эффект — Сатору не успокоился, как это с ним бывало обычно, когда Сугуру высказывал ему свои чувства открыто, а поджал искусанные губы и заплакал. — От этого я чувствую себя ещё хуже, — тщетно растирая мокрые дорожки мокрыми руками, прогнусавил он, весь сотрясаясь от слёз. — Ты мог бы быть с кем-то нормальным... Не таким, как я, у которого на уме только секс и который вертел тобой, как хотел. От такого заявления Сугуру не сдержался и дёрнул уголком губ в улыбке. — Когда это ты вертел мной? — тоном, которым обычно разговаривали матери с маленькими детьми, спросил он. Сатору громко всхлипнул. — В-всегда, — промычал он, начав рыдать ещё сильнее, из-за чего Сугуру мигом стёр с губ любой намёк на улыбку и с настоящей тревогой вгляделся в искажённое страданиями лицо. Да у Сатору настоящая истерика! — Я уб-бирался и случайно в-выдернул камеру из сети. Н-начал подключать обратно в пр-риложении и мне высветились сохранённые за-аписи… — последнее слово он буквально провыл, а Сугуру, смутно догадавшийся о том, что ему скажут дальше, невольно помрачнел и с силой сжал бортик ванной. — Я пролистнул н-немного и увидел записи с моего пр-рошлого дня рождения… — Я разрешил тебе, — резко напомнил Сугуру, желая прекратить этот разговор и не дать Сатору ещё больше упасть в пучину самобичевания. Он тогда достаточно пострадал за обоих. Но Сатору не хотел успокаиваться. — Вот именно! — взревел тот с небывалым отчаяньем и яростью, хлопнув ладонью по воде и обрызгав и себя, и Сугуру. — Ты мне всегда всё р-разрешал, а я с тобой так! Я вёл себя, как распоследняя шлюха, а ты… Ты должен меня ненавидеть, должен меня бр-росить, истоптать, выкинуть! Я гр-рязный, отвратительный! Сугуру тихо выдохнул. Что ж. Было бы неправдой сказать, что он не думал в таком же направлении. Особенно тогда, когда Сатору подставлял свой зад под чужой язык, а сам Сугуру глотал яд ревности рядышком. Но правда в том, что дело было не только в ревности — точнее, не в обычном её смысле. Тогда, глядя, как Сатору кончал только от того, что ему давали в рот, Сугуру как никогда испугался, что все его планы по удержанию Годжо рядом с собой пошли коту под хвост. Что его никогда не любили так же, как он, и что после секса с опытным мужчиной Сатору, всегда ненасытный, помашет ему ручкой и отправится в круизное путешествие по другим членам. Он действительно так думал. Но это не значит, что он перестал его любить из-за этих мыслей. — Ты правда хочешь, чтобы я тебя бросил? — бесцветным голосом спросил он, оборвав повисшую влажную тишину. Опустивший голову Сатору тут же поднял её и с ужасом вперился в него огромными заплаканными глазами. — Что, планируешь вернуться к папочке под крыло и жениться на Юэ-тян? Рот Сатору открылся и закрылся, не издав ни звука. Попался. — Удобно ты это придумал, — горько хмыкнул Сугуру, убирая руки с ванной и выпрямляясь в полный рост. — Притвориться таким раскаивающимся, виноватым передо мной, поиграть в героя, который решил избавить меня от демона в твоём лице. Браво. Принести тебе грамоту? — Нет же… — зашептал Сатору, но его прервали взмахом руки. — Не надо, — попросил Сугуру, пока расползающиеся по ванной тени всё сильнее и сильнее стягивались вокруг ничего не подозревающего Сатору, умоляющими глазами смотрящего на него снизу вверх и кормящего ненасытного зверя за рёберной клеткой. — Судя по всему, я недостаточно старался для нас с тобой. Я правда много времени пропадаю вне дома, но я думал, что ты понимаешь, что это для нашего с тобой общего будущего. И мне искренне жаль, что я разочаровал тебя. — Нет, Сугу, нет!.. Всё не так… — Сатору отчаянно протянул к нему руки, но Гето, прикрыв глаза, отвернулся, чтобы не было соблазна поддаться побитому взгляду раньше времени. Нужно было затянуть удавку до конца и сделать это сейчас. Для блага самого же Сатору. — Можешь не оправдываться, я понимаю, — Сугуру зябко обнял себя за плечи, ткань на футболке была мокрой от брызг. — Я не могу обеспечить тебе того уровня жизни, к которому ты привык, и вряд ли когда-нибудь буду способен. Так что, если ты всё уже решил, я правда уйду. Лишь бы ты был счастлив. За спиной послышался плеск и рёв раненого животного, и не успел Сугуру моргнуть, как ослабевшие руки сцепились у него на груди, а к спине прижалось мокрое, сотрясаемое дрожью тело, отчаянно цепляющееся за него, как за последнюю надежду на жизнь. — Н-не уходи-и-и… — завыл Сатору так отчаянно, что Гето мысленно проклял себя за каждое сказанное слово, но не шелохнулся и позволил Годжо высказать всё, что болело и рвалось у него на душе. — Я умру без т-тебя, я не могу, не хочу-у-у!.. Я люблю тебя, Суг-гуру, так сильно люблю! Не нужны мне никакие д-деньги, мне ты нужен! Не броса-а-ай меня!.. Сугуру судорожно сглотнул и, развернувшись в ослабевших к концу монолога объятиях, сам крепко обнял обнажённого парня, тут же вцепившегося пальцами в ткань футболки на спине и спрятавшего зарёванное лицо в тёплой шее. — Ну всё, всё, — приговаривал шёпотом Сугуру, перебирая слегка влажные светлые пряди и вдыхая полной грудью давно полюбившийся запах. — Я никуда не уйду, глупый, тебя одного оставлять ведь совсем нельзя — вон до чего додумался. Громко шмыгнув заложенным от соплей носом, Сатору потёрся щекой о его плечо, как котёнок. — Я давно об этом думал, — заговорил он, когда оказался укутанным в полотенце и отнесённым на руках в постель. — Не знаю, зачем устроил всё это, зачем вёл себя так, делал тебе неприятно... Я был таким мерзким, Сугуру. Тот вздохнул и прижался своим лбом к чужому. Слишком горячий. Наверняка от нервов и часов, проведённых в остывшей воде, поднялась температура. — Забудь об этом, — попросил Сугуру, потому что сам, наступая себе на горло, с трудом, но всё же почти забыл широкую ухмылку со шрамом и преступно большую спину. — Для меня главное, что тебе было хорошо. Тебе ведь было? — Дождавшись робкого, какого-то дервянного кивка, он спокойно продолжил: — Вот и всё. Удали запись и не вспоминай об этом. Тоджи больше никогда не появится в нашей жизни, так что забей и живи спокойно. Завтра у меня всего одна пара и выходной на работе, так что пойдём с тобой в парк объедаться мороженным, хорошо? Тогда он ещё не знал, что ошибся сразу по двум пунктам. В парк они так и не пошли, потому что Сатору впал в нервную горячку, а Тоджи в их жизни всё-таки объявился. Точнее, в жизни Сугуру. И с этого-то момента всё и начинает идти по пизде.

***

Но да, причиной упомянутого пиздеца всё-таки становится качалка. Точнее, фитнес-центр, рекламу с которым староста группы разносит по всей аудитории в начале сентября и объявляет, что данный центр предоставляет пятидесятипроцентные скидки студентам их университета. «Неслыханную щедрость» встречают вялым мычанием, лишь несколько ярых спортсменов да девочек-инстаграмщиц реагируют воодушевлённо, во всеуслышанье объявляя, что обязательно возьмут себе абонемент. Но Сугуру, едва не спящий на столе, явно к ним не относится. Он забывает об этой бумажке сразу же, как только она скрывается в недрах его рюкзака, и вспоминает о ней только когда чувствует, как намокает рубашка от пролившейся в сумке колы. — О, — вскидывает брови Сатору, подползая к куче попорченных тетрадей и сжавшему губы Сугуру, смотрящему на скомканный и влажный лист приглашения-скидки в руках. — Звучит неплохо. Пойдёшь? Гето косит на него лукавый взгляд. — Намекаешь, что я поправился? Сатору дует губы и прячет глаза за веером белых, как сахар, ресниц. — По сравнению со мной ты вообще не поправился, — буркает он, отползая обратно в ворох подушек. Он задирает футболку с Сейлор Мун и грустно жамкает оголившийся живот. — Мама твоя, конечно, та ещё кулинарная богиня, но что мне прикажите делать с этим? Откинув флаер, Сугуру с коварной улыбкой забирается на кровать рядом и, припечатавшись губами к мягкой коже на животе, выдыхает набранный в грудь воздух, от чего по комнате проносится громкий «пердящий» звук, а Сатору — брыкается и смеётся от щекотки. — Холить и лелеять, что же ещё, — отвечает он, целуя местечко над пупком и чувствуя, как в его распущенные волосы медленно вплетаются длинные пальцы. — Иначе кому я буду делать пу-ру-ру? Сатору над головой фыркает, но не перечит. Они оба, отправившиеся на неделю погостить в дом семейства Гето, оказались под прицельной атакой заботы мамы Сугуру, охающей и ахающей от того, как они оба осунулись и похудели. И даже то, что они трахались как кролики, пока господин и госпожа Гето, давно знающие об их отношениях, были на работе, не помогло им не нарастить пару килограммов. Сейчас у Сугуру они, правда, практически незаметны, так как он почти каждый день на ногах, но вот Сатору, целыми днями лежебокающий на постели и не забывающий про ежедневную пачку чипсов, выглядит слегка округлившимся в щеках и талии. Но, по мнению Сугуру, это делает его ещё более милым и привлекательным. От охватившего приступа нежности к мягкому и податливому телу под собой он начинает покрывать оголённый живот более частыми поцелуями и постепенно поднимается к груди, где под складками ткани уже возбуждённо торчат соски. Разомлевший Сатору смотрит на него из-под веера густых ресниц. Попутно он вплетает в чернильные волосы и пальцы второй руки и, когда Сугуру добирается до бледного горла с дёрнувшимся кадыком, тихо напоминает: — А как же мокрый рюкзак? Сугуру влажно фыркает прямо в тёплую кожу. — Подождёт, — он слегка отстраняется, чтобы снять с себя футболку, а затем, склонившись над раскрасневшимся от желания Сатору, добавляет: — Сейчас у меня самое важное — это ты. На самом деле Сатору всегда важен, но когда его руки оборачиваются вокруг шеи, а пятки — давят на поясницу, безмолвно прося войти ещё глубже, весь остальной мир для Сугуру становится лишь массовкой к моменту, когда он сможет сцеловать стон с пухлых губ и прошептать заветное «люблю тебя». Так что, конечно, ему и дела нет ни до испорченных тетрадей, ни до мокрого рюкзака и тем более какого-то там флаера. Но через пару дней, забежав в обычно непосещаемым им офисный райончик за какими-то особенно вкусными по мнению Сатору моти, он случайно цепляет взглядом огромную вывеску на сверкающем здании и примерно минуту пытается вспомнить, почему она кажется ему отдалённо знакомой. А когда нужная информация всё же всплывает в перегруженном после пяти пар сознании, он почти невольно лезет в свой отстиранный рюкзак и копошится в нём в поисках нужной бумажки. Та долго не находится среди тетрадей, ланчбокса и кучи мусора. Сугуру начинает даже подозревать, что машинально выкинул её, но пальцы таки цепляются за измятый глянцевый край, и вот Гето уже стоит на пороге фитнес-центра и гадает, сколько денег уходит на стоматолога у улыбчивой девушки-администратора и что он вообще здесь забыл. — Вам повезло, данная акция заканчивается уже на следующей неделе, — щебечет работница, с серьёзным видом разглаживая мятую бумажку и занося данные с MNC в компьютер, пока Сугуру отрешенно рассматривает видимые через стеклянную дверь тренажёры и мелькающих туда-сюда посетителей в шортах поверх лосин. — А так как сегодня будний день, я могу добавить вам ещё 5% скидки. На сколько посещений желаете оформить абонемент? Сугуру переводит непонимающий взгляд на девушку. Он словно только сейчас осознаёт, что поднялся на лифте на седьмой этаж, нашёл нужную дверь, поздоровался, вручил флаер и свои документы и что находится в шаге от того, чтобы приложить банковскую карту к терминалу. «Забегался», — думает он с сухой усмешкой и размышляет, как тактичнее ответить девушке, не произнося вслух, что хочет он не абонемент, а двойную путёвку на необитаемый остров, где не надо учиться и работать и можно будет отдаться Сатору прямо на глазах у какого-нибудь попугая какаду, орущего на все джунгли «Так его, так!». Но, только открыв рот, он тут же его захлопывает. Внезапно Сугуру видит рамку с фотографией мускулистых мужчин, висящую на стене за спиной выжидающе смотрящей на него девушки, и захороненные в отдалённом ящике воспоминания невольно всплывают наверх, обдавая спину горячей волной. «— Сугуру, тебе тоже обязательно нужно нарастить такие». Голос Сатору, хриплый от удовольствия и измученного горла, звучит в голове так отчётливо, что Сугуру, безотрывно глядя на обтянутые тканью мышцы на фотографии, на миг подвисает. Он будто наяву видит, как Сатору в экстазе двигает своей увеличившейся за последние месяцы мягкой задницей и толкается членом в сжатые руками грудные мышцы, блестящие от масла и истекающей из головки смазки. Вот только в этих воспоминаниях вместо чужого наглого лица он видит своё собственное, и это внезапно становится решающим фактором к тому, чтобы наконец улыбнуться девушке в ответ и сказать: — На тридцать. Не то чтобы в его финансовые планы входила эта покупка, но с учётом всех скидок цена оказывается вполне приятной, и весь оставшийся вечер проходит так же — приятно. Все желаемые Сатору моти оказываются в наличии, вагон в метро — полупустым, а разжигающие костёр в животе поцелуи прямо с порога квартиры — отличным напоминанием, для чего Сугуру вообще собирается впихнуть часик тренажёрки в свой и без того забитый график. Таким же отличным напоминанием для него становится обилие потных, уже явно не первый год тягающих штангу мужчин, когда он, тщательно скрывая свою нервозность, впервые посещает фитнес-центр через пару дней. Найдя тихий уголок за каким-то тренажёром, суть которого Сугуру даже боится представить, он принимается за разминку и оказывается настолько сосредоточен, что замечает подошедшего к нему человека только тогда, когда тот басит: — Это ты мой новый студентик-подопечный? На долю мгновения Сугуру думает, что потянул что-то не то и от того у него так сильно шумит в ушах. Или рядом кидают бомбу, и она, взорвавшись, не наносит никакого внешнего урона, но превращает все внутренности в фарш. Или ему снова снится кошмар. Или ему просто показалось. Боги, хоть бы ему показалось… — Эй, ты там живой? — снова звучит этот голос, и заложенность в ушах оглушает с резким притоком крови. — Мне за инвалидов не платят. Башку подними. И Сугуру, прямо как в ту ночь, почему-то не может сопротивляться приказной нотке в чужом тоне и медленно, постепенно разгибая согнутую спину, поднимает голову. Сначала ему становятся видны тёмные, заношенные кроссовки; затем взгляд скользит по серым спортивкам и невольно задерживается на паху, где отчётливо виднеется контур вялого члена. Над кромкой штанов Сугуру недолго рассматривает кубики пресса под плотно прилегающей тёмной тканью футболки (кажется, той же самой, что и в прошлую их встречу) и всё же осторожно, избегая задерживаться на триггерной для него груди, поднимает непроницаемый взгляд на чужое лицо. Совершенно отстранённое, каменное и пустое. «Вот же хмырь», — думает Сугуру раздосадованно, потому что в отличии от него, во все глаза уставившегося на гору мышц над собой, Фушигуро Тоджи на него даже не смотрит, предпочтя отвернуть башку в сторону панорамных окон и ковыряться мизинцем в ухе. Даже удивительно, как этот мизинец туда в принципе пролазит, ведь Сугуру слишком хорошо помнит, насколько у этого громилы толстые пальцы. И если от мысли об этом у него и немеет поясница, то в этом виновата исключительно неправильная разминка. Никак не воспоминания о том, как Тоджи легко опрокинул его на спину и, невзирая на сопротивление, засунул в него вибратор и заставил чувствовать себя безвольной куклой. Ну вот вообще ни разу. У Сугуру вообще амнезия, окей? И, поверив в это настолько, что к нему возвращаются голос и уверенность, он прочищает горло и вполне спокойно произносит: — Добрый вечер. Палец в ухе замирает. Медленно повернув голову, Тоджи опускает прищуренные зелёные глаза на сидящего на коврике парня, сверлит его лицо нечитаемым взглядом, а затем растягивает губы в такой широкой ухмылке, что у Сугуру по спине бегут мурашки. И не то чтобы неприятные. «Дело дрянь», — думает он в панике, отчаянно надеясь, что жар внизу живота — следствие растяжки мышц, а не чего-то ещё, и что Тоджи на самом деле его не узнаёт. Но и первая, и вторая надежды рушатся, как только мужчина плавно приседает перед ним на корточки. Он склоняет голову к плечу так, что отросшая тёмная чёлка кидает на и без того хищное лицо ещё более глубокую тень, и тихо, даже как-то ласково приветствует: — Ну здравствуй, змеёныш. Сугуру громко сглатывает и отчаянно старается не вспоминать, как Тоджи таким же голосом шептал ему «Вытащу, солнышко», шевеля своим пальцем внутри него и прижимая бешено вибрирующую игрушку к чувствительному комку нервов. Но судя по тому, как пересыхает в горле, старается он хуёво. — Почему это я змеёныш? — всё же отбросив ненужные воспоминания, спрашивает он тихо, глядя прямо в глаза Фушигуро и видя в них тёмный, дремучий лес, легко хоронящий трупы и чужие тайны. — Потому что в прошлую нашу встречу ты только и делал, что шипел, да капал ядом, — отвечает Тоджи с прежней ухмылкой, натягивающей старый белёсый шрам в правом уголке рта. — А судя по тому, как смотришь на меня сейчас, и вовсе сожрал бы, если бы не боялся. — Я тебя не боюсь, — фыркает Сугуру искренне и даже не успевает про себя додумать, чего именно он на самом деле страшится, как Тоджи, протянув свою огромную лапу к его лицу и приподняв острый подбородок мозолистыми пальцами, проговаривает его мысли вслух: — Пардонте, неточно выразился. Ты боишься не меня, а то, что я в тебе вызываю. — Желание убийства? — вскидывает брови Сугуру, хотя и сам знает, что наполовину врёт. И почему рука на его лице ощущается такой раскалённой? Она и в прошлый раз чувствовалась так же? Тоджи отвлекает его от попытки удариться в сокрытые воспоминания и нахально заявляет: — Нет, змеёныш. Я вызываю в тебе просто желание, — и, видя, как испуганно и удивлённо распахиваются фиалковые глаза, наставнически добавляет: — В следующий раз, когда захочешь скрыть свою очевидную заинтересованность, не задерживай взгляд на том, что у меня между ног. Сугуру глупо открывает и закрывает рот. — Но ты ведь даже не смотрел на меня, — пытается он, но, заметив хитринку в изумрудном взгляде, мрачнеет и жёстко откидывает от себя чужую лапу. Он встаёт на ноги и стряхивает с себя все ощущения за последние две минуты. — Ах ты козлина. Притворялся? — Естественно, — разводит руками Тоджи, тоже выпрямляясь и сверкая довольной улыбочкой. — Нам выдают анкеты новых подопечных на ресепшене. Признаюсь, сначала удивился, увидев твою физиономию на фотке, но, в принципе, нет ничего удивительно в том, что ты попал сюда — место-то популярное. Но ты не переживай так, — он ободряюще хлопает хмурого как тучу Сугуру по плечу, от чего тот слегка пошатывается, — даже если бы я увидел тебя лично сразу и не дал тебе возможность «беспалевно» рассмотреть меня, я бы всё равно заметил, как ты облизываешь меня глазами. У меня, как никак, нюх на такое — иначе бы упускал кучу своих клиентов. — До сих пор трахаешься за деньги? — не без яда хмыкает Сугуру, потирая плечо. — Неужели здесь так мало платят? — В принципе, нормально, пока верхушка не придумывает дурацкие акции и не подсовывает мне таких же нищебродов-студентов, как ты, — отвечает Тоджи и снова ухмыляется. — Что, твой любимый Сатору отказался оплатить своему парню нормальный абонемент? Или он тебя всё-таки бросил? От имени Сатору, произнесённого эти грудным, насмешливым голосом, в Сугуру восстают те самые чувства, которые он и ожидал испытать при встрече с Фушигуро. Не то чтобы он вообще планировал эту встречу, но жизнь, как видно, бывает непредсказуема. — Мы с Сатору не расстались, — произносит он с ледяным спокойствием и растягивает губы в острой улыбке. В груди клокочет ярость, подстёгиваемая ожившими воспоминания этих ухмыляющихся губ на влажных от слюны губах Сатору, но, шумно втянув носом пропитавшийся потом и дезодорантными отдушками воздух, он предельно буднично добавляет: — И не оплатил он полную стоимость абонемента потому, что у него больше нет денег. Так что, если встретив меня, ты понадеялся на ещё один куш, то можешь разнадеяться. Видел Сугуру, как Тоджи смотрел на Сатору. Видел и думал, что у такого, как Фушигуро, со всеми его замашками и эксцентричной сферой деятельности, давно должны быть атрофированы чувства восхищения и заинтересованности. Но Сатору, его неземной ангел с подрезанными крыльями и извращёнными понятиями вседозволенности, сумел вызвать их даже в таком ублюдке, как Тоджи. Но всё же Сугуру догадывается, что нет для Тоджи чувства лучше, чем пересчёт денег. А раз денег у Годжо больше нет, то и Тоджи в их постели — тоже. И это даже не учитывая отторжение Сатору к любой мысли о том, чтобы повторить ту ночь. — А ты хитрее, чем я мог подумать, — вырывает из мыслей задумчивый голос мужчины. Тот смотрит на Сугуру оценивающим взглядом. — Не думал, что тебе так быстро удастся окончательно привязать белобрыску к себе. Поздравляю, змеёныш, далеко пойдёшь, раз смог усмирить такого, как твой ненаглядный. — Закрой рот, — не сдерживает шипения Сугуру, с силой сжимая кулаки и только сейчас замечая, каким заинтересованным выглядит лицо одного из посетителей зала, делающего вид, что он слишком занят своими гантельками, а не подслушиванием чужого разговора. — Ещё раз упомянешь Сатору, и я… — И ты? — заинтригованно вскидывает широкую бровь Тоджи. — Ударишь меня? — прямая насмешка. — Кишка тонка, хотя, надо сказать, потенциал есть. — Так же, как и у тебя к тому, чтобы вылететь отсюда, — Сугуру слишком зол, чтобы сдерживать мрачную ухмылку. — Твоё начальство знает, что ты ебёшь людей за деньги? — Моё начальство знает, что я отличный тренер, — хмыкает Тоджи, складывая руки на груди. Сугуру туда принципиально не смотрит. — А ещё им глубоко похуй, чем я занимаюсь вне рабочих часов, и это прописано в нашем договоре. Ну а если ты хочешь надавить на то, что я получаю деньги незаконным путём, то тебе придётся предоставить доказательства, а они у тебя есть, я помню. Только вот незадача, — он с притворной досадой качает головой, — на этом доказательстве твой парень давится моим членом и выставляет себя во всей красе. Придётся показать его многим, очень многим. Готов мириться с этим? Тогда вперёд, не смею задерживать. Сугуру даже не знает, чего хочет больше в этот момент: разбить ухмыляющуюся рожу, запустить чугунным блином в подслушивающего их очкарика или закурить. Он, кстати, не курит. Но никогда не поздно начать, верно? — Могу я поменять тренера? — в конце концов выдыхает он тихо, когда молчание затягивается, а в груди поселяется звенящая пустота. Если бы он знал или хотя бы просто предположил, что наткнётся в этом фитнес-центре на Фушигуро, то сжёг бы флаер на скидку в тот же момент, как она упала ему на стол. Но сейчас абонемент уже оплачен, а Сугуру из тех людей, которые ненавидят, когда их ресурсы, те же деньги, уходят на воздух. Поэтому, уцепившись за единственную возможность отходить все тридцать занятий нормально, он добавляет: — Я могу указать, что дело не в тебе и не в твоих навыках. — Конечно, можешь, — фыркает Тоджи, но голос его звучит неожиданно мягче, а в глазах мелькает что-то похожее на сочувствие. Или это просто игра света. — Но сегодня — нет. Нам с тобой нужно провести хотя бы одну тренировку и уже на её основе указывать все плюсы и минусы. Но скажу по секрету сразу: в этом зале нет никого лучше меня, кто может помочь тебе нарастить сиськи. Сугуру даже для самого себя неожиданно смущается и буркает: — С чего ты взял, что я здесь для этого? — Не притворяйся скромным, тебе не идёт, — отмахивается от него мужчина. — Уясни раз и навсегда — от меня невозможно ничего скрыть. А твой избегающий моей груди взгляд говорит громче любых слов. — Пойманный с поличным Сугуру поджимает губы, а Тоджи, окинув его напряжённую фигуру придирчивым взглядом, со знанием дела мычит: — Работы предстоит много, но, опять же, — потенциал у тебя неплохой. Тому же Сатору понадобится больше времени. — Ты можешь не вспоминать о нём? — кривится Сугуру. Тоджи лукаво прищуривает зелёные глаза. — Это сложно, учитывая, что его пухлая задница сидела у меня на лице, — он улыбается шире, когда видит, как гневно вспыхивает лиловый взгляд, и, неожиданно сократив разделяющее их расстояние, шепчет уже на ухо с пустым тоннелем в мочке: — Я обещаю не упоминать Сатору, если признаешь, что хочешь меня. Сугуру с ужасом отшатывается от пахнущего мылом и жаром тела. — Зачем тебе это? — понизившимся от напряжения голосом спрашивает он, чувствуя, как сердце подскакивает к горлу. И, к сожалению, снова не от страха. — Потешить эго? — Для такого я выбираю менее упрямые варианты, хотя, конечно, добиваться признания от такой шипучки, как ты, приятнее, чем от откровенно падающих в ноги, — цокает языком Тоджи, облизывая губы и задерживая кончик языка у шрама. Как голодный лев. — Но всё проще, и я уже об этом говорил, помнишь? Тебя просто хочется приструнить. Сугуру хмурится, вспоминая то, о чём идёт речь. Они действительно говорили о чём-то подобном, пока дотраханный до обморока Сатору лежал в слюнях и сперме рядом. Тоджи тогда предложил приятно провести время только вдвоём, «пока белобрысик не видит». Сугуру отмахнулся, не восприняв его предложение всерьёз, да и дальнейший разговор приобрёл более личный и серьёзный характер. Тогда Гето, скрывающих от всех свою истинную натуру, впервые смог открыться постороннему. И пускай слушателем был мужик, только что переспавший с его же парнем, Сугуру в тот момент почувствовал к нему искренние расположение и благодарность и во многом поэтому смог частично забыть пережитый опыт той ночи. Но сейчас, глядя в переливающиеся в свете подсветки глаза, Сугуру понимает, что из них двоих тот опыт пережил только он. — Что, настолько бесит, что я тебе не дал? — иронично улыбается он, искренне надеясь, что не слишком заметно сглатывает вязкую от нервов слюну. Судя по тому, как растёт ухмылка на чужой роже, надеется он зря. — Пиздец как, — признаётся Тоджи каким-то зловещим тоном. — Ненавижу незаконченные дела. — Тогда могу только посочувствовать, — фыркает Сугуру и отходит от груды мышц на два шага назад, складывая руки за спиной. — Потому что ты мне не интересен. Тоджи действительно ему безразличен. Они виделись всего-то один раз и при чертовски странных обстоятельствах. По идее, Сугуру не должен к нему чувствовать ничего, кроме злости и ненависти. Но он прошёл этот этап ещё в день рождения Сатору, поэтому сейчас он просто спокоен. А все эти идиотские мысли о чужих пальцах и хриплом шёпоте — всего лишь отголосок воспоминаний. Не более. — Ладно, — легко соглашается Тоджи, пожав плечами и проигнорировав недоверчивый взгляд. — Но тогда я не перестану упоминать Сатору. Ты сам на это подписался. Сугуру закатывает глаза, сдерживая скрежетание зубов. — Да пожалуйста, — он отворачивается от обмудка. — Я всё равно поменяю тренера, так что разрешаю отыграться сегодня. Тоджи громко фыркает ему в спину. — Бойся своих желаний, змеёныш. К сожалению, это предостережение звучит слишком поздно. Сугуру уже боится.

***

Человечество сетует, что всё ещё не придумало вечный двигатель, но если бы оно просто знало о существовании Фушигуро Тоджи, то все научные работы были бы уже давно прекращены, а сам Фушигуро Тоджи — увезён в какую-нибудь лабораторию, где над ним бы ставили зловещие эксперименты, кололи всякой химией и заставляли бегать для выброса энергии, делая его похожим на хомячка в колесе. — Боюсь спрашивать, о чём ты думаешь с такой мечтательной улыбкой, — звучит где-то сбоку, но где именно — зажмурившийся Сугуру сказать не может. Зато что он точно может сказать, так это то, что обладатель этого наглого голоса сейчас наверняка ухмыляется, глядя как он, похожий на выжатую мочалку, пытается поднять с груди ебучую штангу. — О том, как ненавижу тебя, — с придыханием выдыхает Сугуру, всё же поднимая дрожащие от усилия руки вместе с грифом и приоткрывая один глаз, в который тут же стекает капля пота. — И как засунул бы эту палку тебе в жопу. Нависшее над ним довольное лицо, закрывающее собой свет от встроенной в потолок лампы, не выглядит ни разу обиженным прозвучавшей угрозой. Вряд ли хоть кто-нибудь всерьёз воспринимает слова едва дышащего человека и уж тем более боится его. — Хорошо, что ты помнишь, что это всего лишь палка, — довольно тянет Тоджи, с лёгкостью поднимая штангу одной рукой и тем самым давая Сугуру шанс отдышаться. — Не думал я, что палка без блинов заставит тебя так потеть. Сатору на весу не трахал никогда, что ли? Почему ручки слабые такие? «А почему у тебя язык такой длинный?» — ехидно интересуется Сугуру, но только мысленно. Если начнёт припираться вслух, то покажет, насколько ему на самом деле обидно и досадно от того, что Тоджи прав — руки у него действительно слабее, чем он думал до прихода в зал, а Сатору на весу он и правда никогда не брал. Зато как им будет весело в будущем! Если он, конечно, переживёт эти адские тренировки. А всё, что касается тренировок, Тоджи умеет превращать в нестерпимую пытку, и Сугуру испытал это на себе при первом же занятии. На Тоджи одинаково не действовали ни умоляющий, ни угрожающий взгляды. Он спокойно наблюдал, как Сугуру пытался отжаться пятнадцать раз и проклинал всё на свете, и лишь задумчиво стучал по губе, произнося, что работы им предстоит много и «змеёнышу» уже нужно откладывать деньги на полную стоимость абонемента, потому что за тридцать тренировок он из него «человека не сделает». Обливающийся потом (и, может, невольными слезами) Сугуру молчал, мысленно посылал его нахер и уже мечтал поставить галочку напротив «Точно ли вы желаете поменять своего тренера?». Но тренера ему не поменяли. Об этом он узнал, кое-как доковыляв до фитнес-центра через несколько дней, каждый из которых казался ему сущей пыткой. Нагибаясь и постоянно приседая на работе, он всё время сдерживал готовое сорваться с губ шипение, и даже об активных игрищах с Сатору пришлось на это время позабыть. А всё из-за бессердечного хуилы в лице Фушигуро Тоджи, который приветственно ухмыльнулся ему, опираясь на стойку администратора, и сделал вид, что не заметил, как побледнело и недовольно скривилось лицо его «подопечного». — Сожалеем, Гето-сан, — склонила голову девушка-администратор, когда он поинтересовался, почему его пожелания не учли, — но в удобное для вас время кроме Фушигуро-сана нет свободных тренеров. К тому же, — она робко посмотрела на не обращающего на неё внимания мужчину и заалела щеками, — Фушигуро-сан первоклассный тренер, от него всегда уходят довольными. «Ага, — мрачно подумал про себя Сугуру уже при разминке, из-под вылезшей из пучка чёлки сверля насвистывающего детскую песенку Тоджи тяжёлым взглядом, — довольные, как же. Сама небось выпрыгивала из его постели довольной». И когда эта груда мышц только успевала и трахать, и тренировать? — Слушай, — решил он озвучить свой вопрос, когда Тоджи приказал «поднимать жопу», — а тебе не мешают такие поздние тренировки? Из-за пар и работы Сугуру мог выкраивать время только после десяти вечера, и в зале хоть и были люди, но явно не так много, как ранним вечером. — Чем? — вскинул бровь Тоджи, ведя его между тренажёрами. — Это ж не я напрягаюсь, а ты. — Я не про это, — отмахнулся Сугуру, искоса поглядывая на женщину, поднявшую штангу весом больше, чем сам Гето. — Как ты успеваешь на свою «подработку»? — А, — Тоджи издал понятливое хмыканье и лукаво посмотрел на него через плечо. — Ты про это. Не поверишь, но у меня есть выходные. На них и подрабатываю. — Какой ты занятой, — закатил глаза Сугуру и потому не сразу заметил, что Тоджи остановился. Врезавшись в твёрдую спину и невольно прижавшись к ней щекой на дольше, чем требовалось, Сугуру с шипением отпрянул и недовольно уставился на повернувшегося мудилу, одарившего его игривой усмешкой. — Занятой, — согласился он, понизив голос. — Но на тебя у меня время найдётся, шипучка. В животе что-то приятно заворочалось, но Сугуру, сжав кулаки, проигнорировал все свои нелепые ощущения и напомнил: — Я уже говорил — не дождёшься. Лес в глубине чужих глаз сверкнул малахитом. — Да что ты, — нахально протянул Тоджи и постучал костяшкой указательного пальца по поверхности скамьи для жима лёжа. — А мне кажется, очень даже дождусь, особенно в ближайший час, — он сделал невинные глаза, смотрящиеся на его бандитской роже как торт на кладбище, когда увидел чужую растерянность, и добавил: — Или ты подумал о чём-то другом? — Только если о том, как мне подобрать время, чтобы ты был расслаблен, и я смог тебя убить, — опустив голову с горящими от стыда щеками, буркнул Сугуру и послушно лёг на тренажёр. Размышлять о том, что он действительно подумал о другом, он не собирался. — Тогда у меня для тебя плохие новости, — улыбка нависшего над ним Тоджи растянула его лицо в опасное, хищное выражение. — Я всегда готов к смерти и никогда не бываю расслаблен. По позвоночнику Сугуру пробежали ледяные мурашки. Внезапно он вспомнил бегло кинутую Тоджи фразу о том, что трахаться за деньги лучше, чем спускать курок у чьего-то виска. Тогда он невольно напрягся, даже успел напридумывать теорию заговора с тем, что Мэй Мэй по каким-то своим богатейским причинам подослала к ним наёмного убийцу и тот прирежет Сатору, пока он будет извиваться под ним. Но все дальнейшие чувства и эмоции вытеснили этот страх, да и Тоджи так и не дал другого повода подозревать себя и делал только то, что от него требовал Сатору. Но если так подумать, откуда у этого мужчины такая внимательность буквально ко всему? Откуда этот шрам? И столько теней в зелени глаз? Откуда такая аура, которой, несмотря на все внутренние протесты, хочется подчиниться? — Опять о чём-то задумался, — недовольный голос вырывает его из воспоминаний недельной давности. Сугуру слегка вздрагивает, утирает освободившимися от штанги руками пот с лица и вопросительно-угрюмо смотрит на своего тренера. — Ты лучше не мух считай, а продолжай работать. Ещё двадцать раз. Лиловые глаза округляются от ужаса. — Ты смеёшься? — А похоже? — вскидывает брови Тоджи, без предупреждения опуская штангу обратно. Сугуру едва успевает схватить её. — В этом грифе пятнадцать килограммов веса, а ты так запыхиваешься. Если буду делать поблажки, могу сразу отвести к знакомому хирургу, сделаем тебе сиськи за пару часов. Сугуру уязвлённо поджимает тонкие губы и, громко выдохнув, всё же начинает исполнять указания. Когда с жимом лёжа оказывается покончено, а тело отказывается сдвигаться с места, Сугуру без ужимок принимает протянутую бутылку с водой и обводит взглядом ярко освещённый зал. Сегодня он пришёл позже обычного, потому что на работе случилась неожиданная проверка начальства и пришлось остаться помочь своему сменщику сгладить все шероховатости. Поднимаясь в лифте, он думал, что Тоджи уже не будет на месте и он сможет потренироваться в удобном для себя темпе, но надежды не оправдались и пришлось ебашить так же, как и две тренировки до этого. Но в отличии от двух предыдущих раз, в фитнес-центре сейчас стоит сонная тишина, разбавляемая ненавязчивой тихой музыкой из колонок под потолком, и кроме Гето с присевшим рядом Тоджи в помещении остаётся заниматься только три человека на беговых дорожках, как обычно — в наушниках. — М-да, задержались мы сегодня, — озвучивает его мысли Тоджи, разводя колени пошире и касаясь одним из них ноги Сугуру. Тот морщится от неприятного ощущения чужого жара на и так разгорячённом теле и, отодвинувшись, лениво поддерживает светскую беседу: — Ага, — и внезапно для самого себя добавляет: — Сына твой не переживает? Тоджи кидает на него впечатлённый взгляд. — Ты помнишь, что у меня есть сын? — Как-то запомнилось, — дёргает он плечом, не углубляясь в объяснение, что сложно было не запомнить такой примечательный факт, когда Тоджи пол ночи играл с ними в дэдди кинк и наказывал «плохих деток». Тоджи смотрит на него какое-то время с непроницаемым выражением, а затем, тихо хмыкнув, отворачивается и отвечает: — Нет, он привык, что я поздно возвращаюсь. Он у меня самостоятельный и взрослый не по годам, — в его голосе, чаще всего насмешливом или безразличном, проскакивают нотки нежности. Если Сугуру и удивлён этому, то недолго, потому что Тоджи продолжает: — В отличие от твоего Сатору. Сугуру очень хочется натянуть кожу под глазами и завыть, но сил хватает только на сухое: — Отъебись. — Не-а, — лыбится мудила. — Я же сказал, что буду упоминать его, когда захочу. И ты знаешь, что нужно сделать, чтобы я перестал. Сугуру знает. Но ни за что не признает вслух, что его кроет от чужой самоуверенности, а бёдра сжимаются сами по себе, желая, чтобы огромные лапы развели их и сделали так же приятно, как тогда. У него всё-таки ещё есть гордость. И понимание, что так нельзя. — Ты можешь упоминать Сатору, но не смей оскорблять его, — в конце концов выдыхает он и откидывается спиной на прохладную стену. — Он не такой несамостоятельный, как ты думаешь. — А я так и не думаю, — хмыкает Тоджи. — Так думаешь ты. — На возмущённый взгляд он жмёт широкими плечами. — Скажешь нет? Я прекрасно знаю таких, как ты, змеёныш. Ты уже окольцевал его своим хвостом и баюкаешь в удушающих объятиях, не давая жить самостоятельно. Какое-то время этот трюк будет работать, но, когда ты не проконтролируешь себя и сдавишь его слишком сильно, перекрыв кислород, Сатору инстинктивно начнёт вырываться. И тогда исход может быть любым. Во рту становится кисло от понимая, что каждое хлёсткое слово — это правда. Сугуру уже и сам начал понимать, что переборщил со своей опекой и изоляцией Сатору от социума, но как это исправить — пока не знает. К тому же сам Сатору в последнее время выглядит вполне довольным жизнью несмотря на то, что Сугуру пропадает до вечера и оставляет его одного, и иллюзия идеальности отношений не рушится. Пока что. — Ты тут ещё местным психологом заделался? — не желая признавать поражение и показывать свою уязвимость, фыркает Гето. В ответ Тоджи несильно щёлкает его по лбу. — Мне не нужно быть мозгоправом, чтобы разбираться в подобной фигне. Просто поверь: если ты хочешь, чтобы он остался рядом, то не ограничивай его. — Это твой старпёрский совет? — потирает лоб Сугуру. — Вроде того, — ухмыляется Тоджи, а после хлопает ладонями по коленям и встаёт с выдающим его возраст кряхтением. — Можешь и своего ненаглядного сюда привести, так уж и быть, дам и ему пару советиков. От одной мысли о том, что этот мудак снова увидится с Сатору, всё внутри Сугуру сковывает льдом. — Ни за что, — выплёвывает он. Тоджи заинтригованно смотрит на него сверху вниз. — Ты что, не сказал ему, кто твой тренер? Ещё бы Сугуру сказал! Во-первых, он ещё отлично помнит ту летнюю истерику Сатору, вызванную видеозаписью с участием Тоджи. А во-вторых, какая-то мерзкая часть внутри него всё ещё опасается, что Сатору, несмотря на свой уменьшившийся в последнее время сексуальный аппетит, при взгляде на Тоджи вспомнит былые времена и то, как тогда было хорошо, и снова уйдёт во все тяжкие, а Тоджи, вечно голодный зверь, — непременно этим воспользуется. Ну а ещё Сугуру боится. Чертовски сильно боится, что Сатору, увидев его рядом с Фушигуро, заметит то же, что и Тоджи, и что отрежет все пути к тому, чтобы продолжить притворяться, что весь томящийся внутри жар — всего лишь плод больного воображения. И что Сугуру на самом деле желает кого-то помимо Сатору. — Нет, — впившись ногтями во внутреннюю часть ладоней, сипит он и тоже встаёт, держа взгляд опущенным. — И не скажу, потому что, как только отхожу все занятия, всё равно сюда больше не вернусь. — Настолько туго с деньгами? — хмыкает мужчина, но без особого запала. Громко вздыхает. — Ладно, не кисни. Пиздуй в душ, а то несёт от тебя, как от помойки. Сугуру даже не огрызается, а просто отворачивается и вяло плетётся в сторону раздевалки. Там он меняет кроссовки на шлёпки, прихватывает из шкафчика полотенце и сменную одежду и, отвечая ещё не спящему Сатору на несколько пропущенных сообщений с грустными стикерами котят, направляется в душ, находящийся за дверью в том же помещении. В душе, к радости Сугуру, никого не оказывается. Ему не очень нравится мыться, когда здесь полно людей, особенно учитывая отсутствие дверей или шторок у кабинок, но раз уж сегодня ему хоть в чём-то везёт, он решает постоять под струями воды подольше и помыть голову сейчас, а не дома, как планировал изначально. Всё равно Сатору написал, что уже собирается спать, так что использовать фен без угрозы разбудить его вряд ли получится, а спать с мокрыми волосами для Сугуру означает дополнительный час утром у зеркала в попытке исправить пушащуюся катастрофу. Гораздо лучше задержаться на полчасика здесь, воспользоваться имеющимся в раздевалке общим феном и успеть на последний поезд метро. Даже поспит нормально — как раз завтра пары только с одиннадцати. От приятных мыслей о том, как он проснётся от ласковых поцелуев Сатору или порадует того завтраком в постель, которым давно не баловал его из-за своего загруженного графика, Сугуру отвлекает приглушённый звук чужих шагов и усилившийся шум воды. «Блять, столько кабинок пустых, но надо, конечно, занять именно ту, что напротив меня», — раздражённо думает он, от злости выдавливая на подставленную ладонь чуть больше шампуня, чем необходимо. Все гудящие мышцы, только начавшие расслабляться под струями горячей воды, вновь пронзает напряжением. Сугуру несдержанно шипит и крупно вздрагивает, когда слышит приглушённое шумом воды: — Что, настолько устал, змеёныш? Тихое «блять» не удаётся сдержать так же, как и пронзившую позвоночник дрожь. Но если первое оказывается услышанным, судя по хриплому смешку позади, то второе остаётся незамеченным никем, кроме Сугуру, и это хорошо. Это, чёрт подери, просто отлично. Было бы ещё лучше, если бы его сердце не ебашило так, словно его хозяина впервые поймали за просмотром порно, но и Императорский дворец строился не за один день. Поэтому Сугуру, дёрнув плечом и почти поверив, что шум в ушах — это не пульс, а всего лишь вода, отвечает небрежно, с нескрываемой издёвкой: — Не звучи так, словно это ты меня утомил, а не «какая-то там палка». В ответ раздаётся куда более открытый и нахальный смешок. — Но ты ведь работал этой палкой под моим тщательным руководством, — журчит голос Тоджи так, словно он не стоит в кабинке в более чем двух метрах, а дышит прямо Сугуру в ухо. Тот даже невольно откидывает голову немного назад, убеждаясь, что это не так, и чувствуя от этого иррациональное разочарование. — А вот если бы ты занимался с другой «палкой», а я бы говорил, насколько глубоко и как долго она должна быть в тебе, ты бы тоже считал, что моей заслуги в твоём удовольствии нет? Сугуру слышит, как громко он сглатывает. Он поднимает мелко подрагивающие руки и, принявшись-таки намыливать облепившие шею и лицо волосы, как можно безразличнее отвечает: — Как будто бы я мог испытать от этого удовольствие. Хотя, безусловно, он мог. И не раз испытывал. Сдвинувшись на теме секс-игрушек, Сатору с год назад просто обожал устраивать себе шоу. Он приковывал себя наручниками к кровати, чтобы не сорваться, и приказывал разлёгшемуся перед ним Сугуру испытывать на себе различные вибропули, дилдо, вибраторы и мастурбаторы. Самому Сугуру, безусловно, было приятно пихать в себя огромный дилдо в форме щупальца с вибрацией на маленьких присосках, пока его член обволакивал плотный силикон мастурбатора, а к соскам были приклеены вибропули. Но то, какими глазами на него смотрел Сатору, оказывало на него куда больше влияния, чем что-либо ещё в этом мире. — Ты такой послушный, Сугуру, — любил шептать Сатору в подобные моменты, широко расставляя ноги и позволяя увидеть, как сильно у него стояло от одного только вида на растрёпанного, раскрасневшегося Сугуру, беспрекословно выполняющего все его приказы. — Нравится трахать эту искусственную попку? Она такая же узкая, как и у меня? Мотаешь головой? Неужели моя лучше? Хотя, конечно, моя лучше, — самодовольная, голодная улыбка растягивала искусанные им же губы, грудь двигалась быстрее от тяжёлого дыхания, а на напряжённый живот капала очередная капля предсемени, которую наблюдающий со стороны Сугуру отчаянно хотел слизнуть. Но не смел. — Моя жадная, горячая и тесная, я трахал себя пальцами, когда мы ещё не встречались, и жалел, что не мог трахнуть сам себя. Нет, Сугуру, не приближайся, — прерывался он, когда Сугуру, постанывая, вытягивал блестящий от смазки член из мастурбатора и хотел подползти к Сатору, закинуть его напряжённые ноги себе на плечи и войти в пустую задницу единым движением. — И толкни щупальце глубже. Да, вот так, моя умница. Хочу видеть его выпирающим внизу твоего живота. Ох, Сугуру, если бы я был тентаклем, я бы заебал тебя до смерти. Отдрочил бы твой член до такого, чтобы ты не мог кончать, развёл ноги так, чтобы ты не мог их свести, а твою сладкую дырку трахнул настолько, что она бы всегда была готова принять меня. Он в принципе обожает болтать во время секса, но в такие моменты, когда он командовал, а Сугуру — подчинялся, при этом не соприкасаясь с ним даже пальцами ног, ему всегда сносило крышу. И было ли это от того, что Сатору хотел довести себя до оргазма без стимуляции, или потому, что просто наслаждался силой своего влияния, — Сугуру не знал. Но всегда особенно усердно трахал силиконовую дырку, глядя в затопившие нефтью зрачка озёра и испытывая почти такое же наслаждение, как если бы кончал в самого Сатору или же Сатору кончал в него. Но испытает ли он хоть толику подобного удовольствия, если с ним так будет вести себя Тоджи? Вручит ему в руки какой-нибудь гигантский фаллоимитатор, с безразличной рожей усядется в кресло напротив кровати, на которой Сугуру окажется без одежды и моральных принципов, и начнёт своим хриплым, грудным голосом нашёптывать сначала хорошенько обсосать каждую венку на игрушке, а затем развести колени и приставить её к жадно сжимающемуся входу, но так, чтобы я видел, змеёныш, как эта елда заглатывается твоей голодной задницей. Последняя реплика звучит в мыслях настолько отчётливо и реалистично, что невольно прикрывший глаза Сугуру тут же распахивает их и, закусив губу из-за горячего спазма, скрутившегося низ живота, с ошарашенным выражением смотрит на свой приставший член. «Только не это, — думает он с жавшимся от ужаса горлом. — Только, блять, не это». А Тоджи, словно желая добить его, словно видя не только его голую спину и зад, но и каждую постыдную мысль, говорит: — Такому, как ты, просто необходимо отдаваться кому-то в подчинение. — Сугуру не видит его, но чувствует на себе чужой ошпаривающий взгляд. — Ты слишком напряжён и всё контролируешь, не позволяешь себе расслабиться. Если бы не я, как тренер, ты забил бы себе голову миллионом тренировок и советов, получил травму и не захотел бы больше никогда связываться с качалкой. И если не я буду тем, кто поможет тебе побыть плохим и даст время нарушить все правила в твоей башке, то кто знает, когда тебе ещё раз выдастся шанс испробовать это так, чтобы ты не сожрал себя угрызениями совести. Внимательно слушающий Сугуру не знает, от чего его трясёт больше: от внезапно кажущейся ледяной воды, чужих слов, проникающих под кожу и ранящих своей правотой, или от вспышек перед глазами с тем, как он может нарушить собственные правила. Разрушить собственные нельзя. Предать Сатору. — Как же легко тебе говорить… — горько шепчет он, жмурясь от попадающих в глаза капель и надеясь, что его не расслышат. Желая, чтобы его не расслышали. — Просто взять, наплевать на всё и… — Но твой драгоценный Сатору ведь так и сделал, разве нет? — обрывает Тоджи насмешливо, повышая голос и звуча будто отовсюду. — Он плевал на всё, просто сделал то, что захотел. Так почему бы тебе не поступить так же? Сугуру испускает горький смешок. Действительно, почему же? Может, потому что он сам разрешил Сатору тогда делать всё, что ему захочется? Или потому, что сам участвовал в процессе, хоть и не так активно, как хотелось бы? А может, потому что в тайне, очень глубоко в душе, мечтает отомстить Сатору и сделать ему так же больно, как было больно в ту ночь ему самому? Он ведь на самом деле всё помнит. Порой откапывает эти воспоминания и варится в мазохистском удовольствии, раз за разом прокручивая в сознании моменты, как вжившийся в роль непослушной детки Сатору вис на широких плечах, тёрся в машине о напряжённое бедро и ловил истинный кайф, когда его использовали и «наказывали». Годжо всегда был голодным до прикосновений и заводился с пол-оборота, но в ту ночь, сорвав с себя все запреты и повинуясь только жадному «хочу», побил все рекорды и заставил Сугуру испытать сотню противоречивых эмоций. Ведь как бы он тогда ни плевался, ни язвил и ни ревновал, а происходящее доставляло ему странное, необъяснимое удовольствие. Ему нравилось видеть зарёванное лицо Сатору, пускающего слюни вперемешку с не проглоченной спермой, нравилось видеть, как дрожали его бёдра и ресницы, когда вылизывали его жадную, всегда готовую к проникновению дырку. Ему до тяжести в штанах нравилось, как самоуверенно и нагло вёл себя Тоджи, чьи огромные лапы на талии Сатору смотрелись так, будто были созданы для этого, а один лишь взгляд — заставлял покорно склонить голову и согласиться с приглушённым «Если ты его любишь настолько, что мы все оказались сейчас здесь, то играй до конца. Отключи мозги и дай мне вести». И Сугуру отключил, насколько смог. Позволил вести и смотрел, как Сатору разрабатывали толстыми пальцами, а затем ебали по-собачьи. Смотрел и с подкатывающей к горлу злостью чувствовал, как его всё это заводило несмотря на мантру в голове о том, что он должен смотреть только на Сатору и не отвлекаться на перекаты мышц чужой спины, к которой хотелось прижаться и почувствовать себя маленьким и слабым. Которую хотелось исцарапать, извиваясь под сильным телом, и не думать о том, как всё это было неправильно. Ведь Сатору же извивался, ведь Сатору же получал наслаждение, так чем Сугуру хуже? Почему он не может позволить себе того же? Почему врёт о своих истинных мыслях? Почему он вообще постоянно врёт? Постоянно, но почему-то не сейчас. — Я не могу, — голос такой тихий, что Сугуру сам едва может разобрать то, что говорит. В ушах шумит, сердце гулко стучит в груди, отдаваясь вибрацией в горло, словно он сейчас стоит не в душе, а на сессии перед самым строгим преподавателем, вытянув билет, ответ на который не знает. — Я не хочу изменять Сатору. Привязав его к себе так прочно, позволив искупаться в грязи так, что самому Сатору стало от себя тошно, а затем бережно попытавшись стереть с нежной кожи чужие отпечатки своими — и для чего? Для того, чтобы потом с головой окунуться в ту же грязь? Расковырять чужую, ещё не затянувшуюся рану? Показать самому себе, что все его старания и мысли — ничего в итоге не стоят? — Я отсюда слышу, как у тебя скрипят шестерёнки в башке, — разрывает череду холодных и вязких мыслей чужой вздох, выводя поджавшего губы Сугуру из водоворота тяжёлых раздумий. — Слышал когда-нибудь выражение «кто меньше думает, тот крепче спит»? Так вот — это тебе мой совет. — Сомнительно следовать совету от того, кто не привык думать, — сглотнув кислую слюну, хмыкает Сугуру уже чуть бодрее. Тоджи громко хмыкает в ответ. — А ты попробуй, — тоном, которым обычно берут «на слабо», тянет он. — Например, сейчас, — и добавляет: — Повернись. И столько в этом «повернись» неприкрытой силы, что Сугуру, даже если бы очень захотел, вряд ли смог бы ослушаться. И тем более — оторвать взгляд от того, что он видит в кабинке напротив, когда всё же послушно оборачивается и замирает с приоткрытым ртом. — Ты… — голос опускается до хрипа, во рту вмиг сохнет. — Ты совсем ебанутый?.. Вопрос одновременно и Тоджи, и себе. Тоджи, потому что кто вообще в здравом уме стоит с раздвинутыми бёдрами и, откинувшись спиной на стенку кабины и непонятно когда выключив воду, беззастенчиво надрачивает прямо на глазах своего подопечного? И себе, потому что какой вообще подопечный от взгляда на то появляющуюся, то исчезающую в кулаке головку моментально почувствует, как пересохший рот наполняется слюной, а только было успокоившееся возбуждение — нарастает с новой силой? Но если с Тоджи, не имеющим ни совести, ни стыда, всё понятно, то с собой — не очень. — Тебе нравится эта ебанутость, — будто пробравшись в его голову и услышав заданный там вопрос, ухмыляется Тоджи так самоуверенно и соблазнительно, что член Сугуру предательски дёргается. Гето только сейчас в спешке перекрывает пах ладонями. Глупо и запоздало. — И тебе нравится, что я на тебя смотрю, но ты в этом не признаешься ни мне, ни себе. Но не переживай, я не гордый. — Ты-то?.. — Сугуру пытается звучать язвительно, но получается только жалко. Он весь какой-то жалкий: мокрый, со стекающей по лицу пеной с намыленных волос, с блестящими влажными глазами и желанием отзеркалить чужие движения кулаком по собственному члену. — Я-то, — передразнивает Тоджи и, ещё сильнее раздвинув ноги и согнув их в коленях, активнее толкается в свою ладонь. Тёмная чёлка прилипает ко лбу, контрастируя с яркими зелёными глазами, а кожа блестит от скатывающихся по ней капель, разгоняя их по буграм вздымающейся груди и напряжённых предплечий. Превращая общую картину в настоящий, откровенный грех. — Я умею ждать, а потому подгонять тебя не буду. Сейчас мне хватает и того, что ты просто смотришь. Сугуру хочет усмехнуться. Хочет отвернуться и сказать, что было бы на что смотреть, но, если честно, больше всего он хочет опуститься перед массивными бёдрами на колени, ткнуться носом в основание толстого ствола и, кончиком языка проведя от начала и до самого кончика, сомкнуть искусанные губы вокруг крупной, мясистой головки. Он ведь отлично помнит, как это — чувствовать член Тоджи у себя во рту. Ощущать его сильные пальцы у себя в волосах, его хватку и резкие, грубые толчки, заставляющие задыхаться, истекать слюной и испытывать непонятный, больной восторг от того, что чужая плоть могла с лёгкостью задушить его. Помнит мускусный запах и мимолётное чувство потери, когда Тоджи отодвинул его от себя и накормил всей своей спермой Сатору, а не его. Сугуру помнит. Но не двигается с места и только смотрит, смотрит и смотрит, как Тоджи, так же глядя на него, закусывает нижнюю губу, останавливает руку и, теперь толкаясь в неё только бёдрами, свободной рукой мнёт левую грудную мышцу. Она даже издалека кажется упругой и нуждающейся в том, чтобы вокруг тёмного соска сомкнулись чужие зубы. Прямо как в тот раз, когда рот Сугуру вобрал в себя твёрдую бусину и закружил горячим языком вокруг, посасывая и покрывая слюной загорелую кожу. Прямо как тогда, когда можно было скрыть собственные тёмные желания за чужими капризами и трогать, трогать и трогать… — Да-а-а, — протягивает Тоджи с придыханием, поглаживая большим пальцем головку и размазывая по ней выступившую каплю предсмени, тут же смываемую чужим мутным, жадным взглядом. — Как же ты смотришь… Будто мечтаешь набить свой ядовитый ротик моим членом и сосать его весь день, греть своей глоткой и глотать всё, что я в тебя спущу. Всё тело Сугуру покалывает и немеет, и только это спасает его от того, чтобы не опозориться окончательно и не прикоснуться к собственному возбуждению, прижавшемуся к животу и болезненно ноющему. Наверное, стоило бы отвернуться и заняться собой, не будучи под прямым прицелом изумрудных глаз, но Сугуру слишком сосредотачивается на движении чужих рук, на том, как дёргается кадык на мощной шее и как втягивается и без того плоский живот. И дело даже не в том, что Тоджи буквально приказывает ему смотреть. Совершенно не в этом. И совершенно точно Сугуру не облизывается, когда чужие глаза на мгновение прикрываются, а на скрюченные пальцы и кубики пресса выплёскивается несколько белёсых струй спермы. — Вот это я накончал, — растянув губы в сытой улыбке, комментирует Тоджи, медленно размазывая по обмякающему стволу свои выделения. Он рассматривает не двигающегося Сугуру из-под слипшейся от воды чёлки и вдруг спрашивает он, перемещая испачканную ладонь на живот: — А ты давно ел, змеёныш? Услышав, но не сразу поняв смысл чужих слов, Сугуру непонимающе моргает влажными ресницами. — Давно, — признаётся он сипло. — Ай-яй-яй, — с притворным недовольством цокает Тоджи, продолжая измазывать себя в своей же конче. — Я же говорил тебе следить за питанием и добирать белок. Если не будешь нормально жрать, так и продолжишь умирать на тренировках. Сугуру ошарашенно открывает и закрывает рот. — Ты реально решил поговорить со мной о моём питании, когда только что дрочил передо мной? — нервный смешок вырывается сам собой. — Я — профессиональный тренер, так что могу говорить о делах, даже если ты будешь скакать на мне, — Тоджи зачёсывает чёлку назад и прислоняется плечом к боковой стенке душевой кабины. — Тем более, что дело-то важное и как раз к месту, — он задумчиво рассматривает свою ладонь в белёсых разводах, и окончательно пришедший в себя Сугуру уже знает, что выдаст эта клыкастая рожа дальше. — Эх, змеёныш, вот если бы отсосал мне сейчас и проглотил всю эту сперму, добрал бы суточную норму белка. Нет. Он всё-таки, блять, невыносим. — Сам жри, — злобно шипит Сугуру, кидает в гогочущего Тоджи мочалкой, а затем так быстро вылетает из душа, переодевается, заказывает такси и поднимается в квартиру, что осознаёт себя только тогда, когда спускает пижамные штаны со спящего Сатору и яростно начинает посасывать ещё вялый член. Вялым тот, впрочем, остаётся недолго, равно как и Сатору — спящим. — Ого, — хихикает тот, пошире разводя колени и сверкая голубыми глазищами в полутьме. — Это в качестве извинения за задержку? — он запускает пальцы во влажные и мыльные волосы. — Так спешил, что даже не домылся? Сугуру неопределённо мычит, посылая по затвердевшей плоти приятные вибрации, и Сатору коротко простонет и падает обратно на подушки. Но Сугуру, отстранившись, нависает над ним и тихо просит: — Пожалуйста, смотри на меня. Сатору непонимающе хлопает снежными ресницами, но исполняет просьбу и всё то время, пока его заглатывают по самое основание и пускают целую лужу слюны на простыни под ним, позволяет мечущемуся зверю внутри Сугуру успокоиться, пока он смотрит в родные, напоминающие безоблачное небо глаза. Совсем не похожие на мшистый мрачный лес, пытающийся увести его по неправильной дорожке.

***

Вот только он поздно спохватывается. Он уже глубоко в этом лесу.

***

Следующие две тренировки проходят нормально, если считать нормальным то, что Сугуру едва способен присесть, а Тоджи — не закатывать глаза каждые пять минут. — Не, ну это безнадёжно хуёвый номер, — цыкает он, когда Сугуру в очередной раз утыкается носом в пол при попытке отжаться и так и остаётся лежать. — Жопу поднимай. — Не могу, — сипит Сугуру, и даже не врёт — действительно не может. Стоит ему только представить, как он пытается приподняться на дрожащих руках, а затем встать на горящие огнём ноги, и бумажка с завещанием начинает мерцать перед глазами отчётливее. Плойку — Сатору, мангу — тоже ему, пароварку — маме, папе… От мыслей, что бы такого завещать отцу из его немногочисленного хлама, Сугуру отвлекает больно тыкнувший в макушку палец, вдавливающий его лицо в пол так, что становится трудно дышать. Попытавшись повернуть голову боком и не придя ни к чему, кроме боли в шее, он устало поднимает одну из рук и слепо бьёт ей по чужой. Та в миг исчезает, а воздуха в лёгких — прибавляется. — Воля к жизни есть, значит, сможешь, — заключает голос Тоджи откуда-то сверху. Откуда-то, куда хочется пару раз выстрелить из трубки с ядовитыми дротиками. — Ты убиваешь во мне всякую волю, — бухтит Сугуру, но всё же послушно (как, впрочем, и всегда) соскребает себя с пола и с ещё не пришедшим в норму дыханием садится, горбясь и из-под вылезших из пучка прядей разглядывая стоящего над ним тренера. Тот не изменяет себе — всё те же стёртые на носках кроссовки, тёмная безрукавка в облипку и убогие серые штаны, пузырящиеся на коленях и бесформенно висящие на заднице. А ещё, несмотря на свой размер, всегда особенно подчёркивающие зону паха. Последнее особенно коробит чувство прекрасного внутри Сугуру, и он решает всё-таки озвучить свой вопрос: — Слушай, ты никогда не думал сменить эти убогие треники? Увидеть растерянность на морде всегда сосредоточенного и насмешливого Тоджи — почти как стать свидетелем восьмого чуда света. — А чо не так? — тот придирчиво рассматривает свои штаны и выглядит действительно непонимающим. — Классные штанцы же. На рынке в Гон-Конге покупал, пять лет уже служат верой и правдой. — Вот пять лет назад они и были классными, — хмыкает Сугуру, про себя удивляясь, что такой довольно закрытый человек, как Фушигуро, так легко делится с ним какими-то мелкими деталями из своей покрытой тайнами жизни. — А сейчас ими и полы мыть жалко, не то, что на люди в них выходить, — он утирает с лица пот, слизывая солёный привкус со впадинки над верхней губой. Чуть помешкав, добавляет: — А ещё в серых трениках всегда отлично видно члены. — А, — многозначительно тянет Тоджи, оттягивая резинку штанов и хитро глядя на подопечного, — вот что тебя волнует. Слишком отвлекаешься на мой член, поэтому на прошлой тренировке чуть не придушил себя штангой? Уши Сугуру предательски вспыхивают. — Иди нахуй, — огрызается он и, если бы мог, обязательно встал бы и ушёл подальше от этой груды мышц, пышущей самодовольством. — Хотел помочь тебе со стилем, но раз ты такой всезнайка, обойдёшься. Ходи и дальше, как бомж, мне плевать. — Ну-ну, шипучка, не хмурься, — миролюбиво журчит Тоджи, приседая перед ним на колени и тыкая пальцем в лоб. — Морщины появятся, быстро станешь старым и некрасивым. Тогда Сатору точно от тебя уйдёт. Сугуру косит на него убийственный взгляд. Наверное, ему пора бы перестать удивляться чужой способности любую тему подводить к упоминаю Годжо, но его всё ещё корёжит всякий раз, когда губы, которые целовали и ласкали Сатору, смеют проговаривать его имя. — И к кому он уйдёт? — насмешливо спрашивает он, отбивая от себя чужую лапу. — К тебе, что ли? Тоджи задумчиво мычит. — Вряд ли, — качает он головой. — Ему нравится мой типаж, но обхаживать и лизать ему жопу так же, как ты, я явно не буду. — А в прошлый раз ты, вроде как, неплохо справился с задачей жополиза, — ядовито напоминает Сугуру и игнорирует тепло в животе, вызванное воспоминаниями о том, как Сатору поскуливал, елозя задницей по чужому лицу. — Ну так мне заплатили, — жмёт плечами Тоджи. По блестящим в искусственном освещении глазам видно, что он находит на чужом лице всё то, что так старательно пытаются скрыть. — А вот в отношениях я не такой старательный. Сугуру игнорирует мысль удивления тем, что Тоджи в принципе рассматривает себя в отношениях с кем-либо, и продолжает всё тем же ехидным тоном: — Ну, в одних отношениях ты всё же постарался, раз смог зачать сына. Уголок губ со шрамом дёргается, но не так, как обычно. Как-то особенно натянуто и горько. — В них мне стараться не приходилось. Наш брак был лёгким и обоюдным. От слова «брак» глаза Сугуру невольно расширяются, а от тихой тоски в чужом голосе — сжимается горло. Трудно поверить, что вот эта громила, прыгающая в постель каждого, кто готов хорошо заплатить, могла когда-то по-настоящему любить и связать себя узами брака. И ещё труднее поверить, что женщина, способная приручить такого человека, могла отказаться от него. — А где сейчас твоя жена? — решает всё же уточнить он тихо, тут же понимая, что зря вообще открыл рот: малахитовые глаза напротив темнеют, закрываясь, а лицо Тоджи становится холодным и непроницаемым. — Умерла, — просто отвечает тот и поднимается в полный рост, отворачивая голову к панорамным окнам с тёмным небом за ними. — И, если ты не хочешь сдохнуть здесь на следующем занятии, советую больше никогда не поднимать эту тему. Усёк? — Получив в ответ напряжённый кивок, Тоджи хмыкает, на мгновение прикрывает глаза, а когда снова открывает их, его выражение возвращается к привычному мразотному состоянию. — Ну, долго я тебя ещё ждать буду? До круглосуточного комбини топать минут пятнадцать. Если не поторопишься — не успеем на метро. Дезориентированный резкой сменой темы Сугуру непонимающе хлопает ресницами. — А кто тебя держит? — решив затолкать воспоминания о чужой уязвимости поглубже в сознание, он с шипением поднимается на слегка дрожащие ноги и смахивает со лба лезущие в глаза прядки. — Вали, раз тебе закупиться нужно, время тренировки уже всё равно вышло. Тоджи раздражённо цыкает и, вдруг схватив его за запястье и потрясся им, говорит: — Видишь? Не руки, а желе. Признайся честно, всё-таки не жрёшь нормально? Сугуру стыдливо отводит взгляд. Он действительно никак не поменял своё питание, но не потому, что не хочет, а потому, что у него тупо нет времени на готовку — а порой и вовсе закинуть уже готовую еду в рот. Всё-таки совмещать учёбу в универе с поддержанием статуса хорошиста, почти каждый день работать и пару раз в неделю посещать зал оказывается куда труднее, чем он думал. — Я исправлюсь, — всё же буркает он, чувствуя себя от чего-то очень провинившимся. — Конечно, исправишься, — фыркает Тоджи, отпуская его запястье. — С моим профессиональным пинком. Вали в душ, а потом даже не вздумай сбегать — я пойду с тобой в магаз и проконтролирую всё, что тебе нужно положить в корзину. — Я что, маленький, по-твоему? — возмущённо вскидывает брови Сугуру. — Может, ты ещё и за ручку меня возьмёшь, чтобы я не потерялся? За ручку, впрочем, его не берут, а вот за шкирку — хватают знатно. — Куда это ты потопал? — интересуется Тоджи, перехватывая его на выходе из фитнес-центра и не обращая внимания на воодушевлённое прощание девушки за стойкой. — В лифт, — пыхтит Сугуру и тщетно пытается вырвать часть своей куртки из чужого захвата. Держит его, как провинившегося котёнка! — Какой тебе лифт, шипучка? — усмехается Тоджи и всё же разжимает пальцы, но лишь для того, чтобы с силой подтолкнуть Гето в противоположную от намеченной сторону. — Ножками, ножками. Лестница — твой главный друг. Сугуру думает, что ебал он в рот таких друзей и Тоджи заодно, но, вспомнив, что из них двоих членом давился он, а не шрамированная мудила, с чувством висельника плетётся за тренером. Тот напевает очередную детскую песенку своим басом, пока Сугуру едва сдерживается, чтобы не заплакать от жжения в мышцах на протяжении всех семи этажей. Октябрьский вечер, вот-вот грозящий превратиться в ночь, обдаёт разгорячённое душем и прогулкой по лестнице лицо прохладным и свежим воздухом. Сунутый в карман лёгкой куртки телефон вибрирует от входящего уведомления. Пока Сугуру с неконтролируемой улыбкой отвечает на сообщения Сатору, кидающего тридцать почти одинаковых, но прекрасных селфи в новой пижаме с подписью «она приятно ощущается на теле, но не так приятно, как твои руки», стоящий рядом Тоджи сверлит его задумчивым взглядом. — Дыру во мне сделаешь, — не сдерживает замечания Сугуру, когда наконец убирает телефон и в ответ смотрит на мужчину, расслабленно сунувшего руки в карманы косухи. Кажется, той самой, в которой он был в ту ночь. — Чо зыришь так? — Да вот думаю, — распевно тянет Тоджи, склоняя голову к плечу и в свете фонарей и цветных вывесок выглядя одновременно ново и чертовски знакомо, — какой же ты всё-таки интересный экземпляр. — В каком смысле? — напрягается Сугуру. Не нравится ему этот тон и взгляд, ещё больше обычного препарирующий и внимательный. — В таком, что ты вот вроде любишь Сатору, а всё равно считаешь его грязью у своих ног. Пронзительный гудок автомобиля, поторапливающего машину впереди себя на перекрёстке, отдаётся в ушах Сугуру куда меньшим гулом, чем стук собственного сердца. Всё внутри холодеет, а рот шокировано открывается, но не издаёт ни звука. Он не понимает, почему реагирует так, будто его застают за каким-то преступлением или озвучивают давно скрываемый им секрет. Сугуру ведь ничего такого не скрывает. Он ведь ничего подобного не думает. Он ведь… — Вижу, что сам ты ещё не пришёл к этой мысли, — хорошенько рассмотрев его реакцию, хмыкает Тоджи, но почему-то без насмешки. Он подхватывает вставшего в ступор парня под руку и тащит его по улицам никогда не спящего Токио. — Если хочешь, я объясню. Конечно, Сугуру, блять, хочет. — Будь так добр, — кое-как вернув себе голос и почему-то не вырвавшись, сипит он сквозь бьющееся во рту сердце. Тоджи довольно усмехается, заворачивает на новую улочку и, едва не столкнувшись с гогочущей компанией пьяных девушек, проводивших их заинтересованными взглядами, говорит: — Я много думал, почему ты всё-таки не позволяешь себе прыгнуть ко мне в койку. Не закатывай глаза, змеёныш, только если не подо мной, — замечает его гримасу «ты опять?» Тоджи и бодрее продолжает, маневрируя с буксиром между людьми: — Так вот, думал-думал и пришёл к выводу, что ты считаешь Сатору распоследней патаскухой. — Вообще-то, — не сдерживает рыка Сугуру, невольно вдыхая ароматы уличной еды из ларьков по обе стороны от дороги, по которой его тащат, — ты сам ещё при первой встрече назвал его маленькой распутной дрянью. Не забыл? — Не забыл, — Тоджи кидает на него лукавый взгляд. — Но не думал, что ты помнишь всё, что я говорил, при чём слово в слово. На самом деле, Сугуру помнит не только слова. Он помнит даже то, как тогда пахло от чужой кожи и как ощущалось горячее дыхание на ухо, но всё это не к месту. Особенно сейчас. Сейчас Сугуру лишь хочет, чтобы этот грязный рот, награждённый шрамом, забрал свои паскудные слова обратно. Это же надо такое сказать! Чтобы он, Сугуру, который готов перед Сатору ползать на коленях и ебашить, себя не жалея, лишь бы тому всего хватало, и считал Сатору грязью? Совсем ебанутый? — Не больше, чем ты, — ухмыляется Тоджи, и Сугуру только тогда понимает, что задал этот вопрос вслух. — Потому что кем ещё надо быть, если не ебанутым, чтобы подкладывать своего парня под другого мужика? Перед глазами что-то взрывается, на мгновение лишая Сугуру зрения и способности здраво оценивать свои силы. Он резко вырывает свой локоть и замахивается по скалящейся роже, но, конечно же, не достигает её. Его сжатый кулак умело и без усилий перехватывают, а на талию вдруг ложится огромная горячая ладонь. Она давит так, что скрипнувший зубами Сугуру впечатывается лицом в твёрдую грудь и оказывается в капкане чужих рук и любопытных взглядов прохожих. — Отпусти, — хрипит Сугуру. В горле клокочет ярость, глаза пекут. — Отпусти меня, блять. — Чтобы ты драку устроил, а вот тот дядечка полицейский, уже заприметивший нас, скрутил тебя? — грудным голосом шепчет Тоджи прямо на ухо, и предательское тело под этим шёпотом немеет. — Будь паинькой, змеёныш, и встречай правду с высоко поднятой головой. — Какую ещё правду?! — реальной змеёй шипит Сугуру в шею мудака. — Я не хотел, чтобы Сатору спал с тобой, весь вечер чуть не волосы рвал, на горло себе наступал, а ты это преподносишь так, словно я его толкнул на тебя, снял штаны и посадил на твой член. Он сам, сам мечтал оказаться под тобой!.. Сам… — Может, и сам, — легко соглашается Тоджи и разжимает хватку на его кулаке, тут же безвольно повисшем вдоль тела. — Но ты ведь ему разрешил. Позволил. А всё для чего? Чтобы потом ты чувствовал себя на его фоне чуть ли не святым, а он, такой распутный, плохой Сатору, ощущал перед тобой вину и думал, что никто, кроме тебя, его больше не примет. Скажешь, не так? — Мрачно-зелёные глаза встречаются с испуганными лиловыми, и ухмылка на губах Тоджи становится до того широкой, что искажает черты, делая их острее. — Только вот незадача: стерпеть-то ты стерпел, но и предположить не мог, что у тебя, такого моралиста-манипулятора, самого появится такое же желание попрыгать на мне, как и у Сатору. Просчитался, но где? Везде. Везде Сугуру просчитался. Начиная с того момента, как впервые заглянул в небесно-чистые глаза, и заканчивая уверенностью, что с таким, как Фушигуро Тоджи, можно играться и не бояться быть обнаруженным и распотрошённым со всем своим гнилым нутром, о котором прежде мог только догадываться. Никогда — задумываться всерьёз. Он ведь на самом деле разрешал Сатору всё, что тот мог даже просто ляпнуть. Всё, лишь бы тот даже не задумывался о том, что ему может быть с кем-то лучше, чем с ним. Сугуру ни разу до самой встречи с Тоджи не выразил недовольства затеей Сатору, ни разу не психанул, не закатил скандал, лишь с мрачным удовлетворением думал, что уж после такого Сатору точно не найдёт себе партнёра лояльнее, чем он. Который будет боготворить его так же сильно, как он. Но боготворение ли это? Или Тоджи, от невольного желания к которому Сугуру больше всего и бесился той декабрьской ночью, прав? И что в действительности Гето, несмотря на всё своё обожание, не верит в ответную преданность Сатору, считая его обычной шлюхой? Можно было бы, конечно, зашипеть, ударить кулаком в грудь и громогласно заявить, что это неправда, что он стал задумываться так о Сатору только тогда, когда тот покувыркался с Тоджи, но смысла играть роль больше нет. Ни перед Тоджи, каким-то образом распутавшим его мысли без их озвучивания, ни перед собой. Ночной ветерок пробирается к шее через волну распущенных волос. Сугуру чувствует себя раздетым и продрогшим несмотря на тёплую одежду и ещё более тёплые полуобъятия от того, от кого должен бежать без оглядки. Но к кому почему-то прижимается только сильнее. Это не так, как с Сатору. В объятиях с ним Сугуру ощущает неизмеримую нежность, обожание, тоску при мысли, что эти объятия придётся разорвать. Уткнувшись же лицом в шею Тоджи, он испытывает нечто похожее на то, что чувствовал в детстве, когда расстроенный и зарёванный прибегал в кольцо из рук отца или матери. Прижавшись к их груди, он чувствовал, что все страхи и проблемы разрешимы, что ему есть, на кого положиться. Что есть кто-то, кто может взять ответственность за него, что ему не придётся всё делать одному. «Как же я устал», — думает Сугуру с опустошённостью, без задней мысли потираясь носом о жилку на горячей шее. — Не знаю, кем ты был раньше и какое дерьмо пережил, чтобы так легко читать людей, — шепчет он, разрывая повисшее молчание, когда Тоджи над ухом усмехается над какой-то девчонкой, пытающейся беспалевно сфоткать их, стоящих посреди тротуара в обнимку, — но больше так не делай. Особенно без предупреждения. — Договорились, буду предупреждать, — хмыкает Тоджи, поглаживая его спину через куртку. Ноющие мышцы расслабляются, и разомлевший от ночного воздуха и чужого тепла Сугуру думает, что если постоит так ещё хотя бы минуту, то точно уснёт, устроив Тоджи дополнительную тренировку. Почему-то он уверен, что тот, несмотря на весь свой мудачизм, не станет его будить или вовсе бросать, а потащит на себе. Чтобы избежать пробуждения в незнакомом месте, Сугуру всё же медленно отстраняется и нерешительно заглядывает в глаза напротив. В лиственной тени отражается его собственное лицо, огни города и интерес. На долю мгновения Сугуру думает: а что, если он влюбился в Тоджи? У него ведь раньше даже мыслей не возникало быть с кем-то настолько близко, кроме как с Сатору. А сейчас он стоит вот так, в кольце сильных рук, и не хочет уйти от их прикосновений. «Не в этой жизни», — решает он мысленно, отгоняя от себя дурацкие картинки, в которых он просыпается рядом с наглой рожей и почему-то не испытывает по этому поводу раздражения. Бред. Такой же, как и всё происходящее сейчас. — Зачем вообще ты забил всем этим голову? — спрашивает он, ещё немного помолчав. Он сам старался думать о себе поменьше и даже предположить не мог, что кто-то, а уж тем более Тоджи, которому, кажется, начхать на всех, кроме себя и сына, будет тратить время на составление его психологического портрета и докапываться до сути их с Сатору отношений. — Я уже говорил — ты интересный экземпляр, — жмёт плечами мужчина, делая шаг назад и кивком указывая куда-то вперёд, как бы спрашивая: идём? Сугуру несмело кивает, и они наконец возобновляют свой путь под подозрительным взглядом молодого полицейского, всё это время наблюдающего за ними у столба в паре метрах от того места, где они стояли. — Хоть я и говорил, что знаю таких, как ты, ты всё-таки оказался сложнее, чем показалось на первый взгляд. А я не люблю неразгаданные загадки. К тому же, если не я это всё скажу, то вскоре ты загнобишь и себя, и Сатору, — вздыхает Тоджи с едва заметной усмешкой. — Жалко мне вас. Глупые вы, но по-разному. Сугуру тоже усмехается. Горько, с насмешкой над самим собой. Его жалеет тот, в ком практически нет жалости, и это ли не показатель пиздеца, в который он сам себя загнал? — Ты считаешь, что я отвратителен?.. — вопрос срывается с губ быстрее, чем он успевает его обдумать. Тоджи спокойно смотрит на него через плечо. — Какая разница, что я считаю? — мычит он, пропуская шатающегося мужчину в костюме, обдавшего их перегаром. — Ты с Сатору одной масти, но, не буду врать, его мне почему-то жальче, чем тебя, хотя он тоже не подарок. Но знаешь, если бы я познакомился с ним при других обстоятельствах и тебя не было на горизонте, я бы, наверное, всё же попытался его охмурить. А что? — он строит задумчивость и слишком неправдоподобно игнорирует потемневшее лицо Сугуру. — Он богат (по крайней мере, был), пиздецки красив, горяч и, чувствую, даже добр. Но он любит тебя, это и дураку ясно, и даже если бы я очень сильно постарался — он вряд ли бы ушёл от тебя. На это уверенное заявление Сугуру отзывается неестественным смешком. — Зря ты так считаешь, — выдыхает он преувеличенно бодро, будто от мысли, что Сатору от него отворачивается с прохладным «я тебя больше не люблю», у него не сворачиваются органы в узлы. — Ты в его вкусе, чертовски опытен в постели, харизматичен и уверен в себе. Полный комплект. — Ага, а ещё у меня сын-подросток и куча людей, которые хотят меня пришить, — добавляет Тоджи задорно и, не дав времени обмозговать его последние слова, продолжает: — Вот это я и имел в виду. Ты второй раз за вечер даже не споришь и реально веришь, что чуть что — и Сатору от тебя сбежит. Во рту появляется привкус крови. Сугуру даже не замечает, когда так сильно успевает прикусить губу. — Ты думаешь, так не будет? — спрашивает он тихо, послушно заходя за Тоджи в круглосуточный комбини и на секунду жмурясь от непривычно яркого света. — У него ещё не было этих «чуть что». Он не привык, когда ему в чём-либо отказывают. — А ты пробовал? — Тоджи приветственно кивает девушке за кассой, хватает край рукава Сугуру и тащит его в лабиринт стеллажей. — Даже в тот раз, когда он захотел тройничок, ты хоть раз сказал ему «нет»? Сугуру никак не может разобрать, что это так громко гудит: холодильники с молочкой, возле которой они останавливаются, или у него в голове? Как кто-то, кто не являлся им и даже практически никак не участвовал в его жизни, может знать его настолько? Мог ли Тоджи в прошлом быть психологом или его способность проникать людям в головы была приобретена им тогда же, когда и шрам вместе со всеми, кто «хочет его пришить»? — Нет, — в конце концов всё же выдавливает он из себя, впиваясь ногтями во внутреннюю сторону ладоней. — Не говорил. Никогда. Ведь Сатору всё можно. — А ты начни, — советует Тоджи и приседает перед нижними полочками холодильника, попутно рассматривая выложенные на них йогурты. Через боль в мышцах присев следом, Сугуру только сейчас замечает, что между ними стоит пластмассовая корзинка, в которой уже лежит упаковка помидоров и авокадо. И когда эта громила успела их взять? — Начни и увидишь, что ничего страшного не случится — я тебе гарантирую. А там и с другой мутью в своей голове разберёшься. Сугуру не сдерживает косой улыбки. — Ты в курсе, что я не собираюсь платить за проведённый сеанс психотерапии? — он пихает Фушигуро в бок, но тот не сдвигается ни на миллиметр и только косит на него прищуренные зеньки. Чёртова скала. — Какая неприятность, — с притворной досадой вздыхает Тоджи, наконец открывая створку холодильника-витрины. — В следующий раз заполним документ, чтобы ты не смог избежать ответственности. — Ты собираешься продолжать? — удивляется Сугуру. Мышцы на бёдрах пекут, но он стоически терпит. — Настолько переживаешь за сохранность моих с Сатору отношений, что готов и дальше поучать меня жизни? — Да делать мне больше нечего, — ухмыляется Тоджи и кидает блок из четырёх каких-то странных йогуртов в стоящую рядом корзину. — Просто обрабатываю тебя, чтобы ты рано или поздно прыгнул ко мне в койку. И если раньше у Сугуру в голове что-то и гудело, то от последних слов в ней наступает такая звенящая тишина, что первые пару секунд он даже не знает, как на всё это реагировать. — Нет, ты всё-таки наглухо отбитый, — нервно хохотнув, бормочет он так, чтобы не привлечь внимание прошедшей мимо посетительницы. — Сначала ты строишь из себя всего такого понимающего дядьку, а потом что, зовёшь на перепихон? — Так одно другому не мешает, — подмигивает Тоджи, продолжая широко ухмыляться. — Или ты хотел сначала перепихон, а только потом ковыряние в мозгу? Извини, змеёныш, не понял твоих намёков. — Никаких намёков и не было, — цедит Сугуру. — Тем более, — расслабленно пожимает плечами Тоджи, и в этот момент его хочется стукнуть по башке, как никогда. Но Сугуру сдерживается, всё-таки с шипением встаёт во весь рост и напоминает: — Ты же сказал, что тебе жалко меня и Сатору. Не стыдно после такого склонять меня к измене? — он вдруг замирает под натиском пришедшей в голову догадки и, впившись в довольную физиономию ледяным взглядом, спрашивает: — Или ты хочешь, чтобы я начал следовать твоим советикам, Сатору меня в итоге всё-таки бросил, а ты его сцапал себе? На памяти Сугуру, он впервые видит, как Тоджи настолько сильно закатывает глаза. — И кто из нас ещё наглухо отбитый? — кряхтит он, тоже выпрямляясь и с нескрываемым сочувствием глядя на насупившегося Гето. — Расслабь булки, змейка. Счастья и здоровья вашей ебанутой паре, я в неё вклиниваться не намерен — по глазам вижу, голову откусишь, если попытаюсь, а мне моя рожа для заработка ещё понадобится. Да и не упёрлось мне ещё один рот прокармливать. — Тогда для чего весь этот разговор? — с проступившей в голос злобной растерянностью спрашивает Сугуру. — Для того, чтобы пытаться меня трахнуть, не нужно копаться у меня в голове. — Да что ты? — изгибает бровь Тоджи, неожиданно склоняясь над его лицом и цепко ловя его взгляд своим. — Я думал, ты умнее, но раз до тебя не доходит, объясню проще. Весь этот разговор сводится лишь к одному: попытке донести до тебя, что ты такой же хуёвый, каким ты считаешь Сатору, и поэтому можешь позволить себе то же, что позволил он. Но твоя проблема, змеёныш, — толстый палец стучит по хмурому лбу, — вот здесь. Ты не просто хуёвый, ты ещё и ахуеть как много паришься. Помнишь, что я говорил тебе в душе? Таким идеалистам, как ты, нужно отдавать контроль, хотя бы иногда. А если ты этого не сделаешь, то ебнёшься через годик-два. И тогда даже Сатору тебе не поможет. В горле зарождается истеричный смешок, и Сугуру всё же несдержанно прыскает в ворот куртки. Всё это кажется сюрреалистичным. Вот он, а вот мужик, который трахал его парня с его же позволения на его же глазах — вдвоём стоят напротив холодильника с йогуртами в одиннадцать вечера и обсуждают, как Сугуру должен отключить своё чувство вины за потенциальную измену с человеком, с которым ему и самому «изменили». Фрейд бы умер от счастья, если бы ему дали разобрать их случай. Но Фрейд давно помер от эвтаназии, а Сугуру, честно говоря, ни за что не поделился бы всей этой ебаниной ни с кем, даже с Сатору. Особенно с Сатору, если быть совсем уж откровенным. — Так значит, ты не только бесплатные сеансы проводишь, но ещё и трахнуть меня задаром готов? — смахнув выступившую в уголке глаза истеричную слезинку, тихо интересуется он. — Чем же я заслужил такую щедрость? — Своей ебанутостью, — хмыкает Тоджи и вдруг серьёзно добавляет: — Но давай решим всё сейчас: если тебе действительно не нужна эта игра в «кошки-мышки», я не буду к тебе лезть. Я не насильник. Сугуру хочет спросить, где была вся эта благородность неделю назад, когда он в открытую дрочил на него, а затем делал вид, что ничего не случилось, но в итоге только опускает взгляд и молчит. Думает. По факту это отличный шанс отвязаться от всех похабных шуточек во время тренировок и наконец добиваться улучшения формы своего тела в спокойной обстановке, но… Но, как и сказал Тоджи, Сугуру хуёвый. Он, а не Сатору. Конечно, Годжо тоже тот ещё придурок, но у него хотя бы была смелость открыто признаться сначала в том, чего он хотел, а затем и в том, что он поступил так, как не должен был. У Сугуру этой смелости нет. Он не готов произнести вслух, что когда Тоджи подходит к нему со спины и горячо выдыхает на ухо, поправляя его растрёпанные волосы или стойку, то всё внутри него обжигает пламенем. И что единственное, чего он желает в такие моменты, это прижаться задницей к его паху и закрыть глаза, отдав себя чужой воле. Хоть когда-то, хоть в чём-то потеряв над собой полный контроль. — Я понял, — доносится до него низкий, довольно рокочущий голос Тоджи, когда молчание затягивается, а девушка-кассир несколько раз «незаметно» проверяет их из-за стеллажей. — Можешь не отвечать. Вижу, что согласен. Сугуру сжимает губы, борясь с глупым желанием расплакаться. Он чувствует себя предателем, полным подонком, дающим зелёный свет к тому, чтобы с ним продолжали заигрывать, продолжали его трогать, переступали черту. Но одновременно… Одновременно он чувствует предвкушение. — Надеюсь, я не пожалею об этом, — только и выдыхает он, обессиленно прижимаясь лбом к сильному плечу и впитывая в себя жар чужого тела, аромат старой косухи и мыла. Хмыкнув, Тоджи запускает пальцы в его распущенные волосы и взъерошивает то, до чего ещё не добрался октябрьский ветерок. — С твоей башкой — обязательно пожалеешь, — не утешает он. — Но раз сожалений всё равно не избежать, то сделаем так, чтобы ты хотя бы получил от этого удовольствие. Ну а сейчас, — он резко отстраняется и придирчиво осматривается по сторонам, что-то ища, — продолжим нашу закупку. Дай, кстати, номерочек свой. — Чтобы ты мне свою мерзкую рожу слал? — кривится Сугуру, почему-то больше не ощущая ни боли в теле, не тяжести в сердце. Неужели частичное принятие своей гнилой натуры чувствуется именно так? Доставший свой покоцаный смартфон Тоджи клыкасто улыбается. — Если попросишь — может, и пришлю. Но за это точно придётся платить. — Как-нибудь обойдусь. — Жаль, — вздыхает Тоджи неправдоподобно и суёт ему свой мобильник. — Забивай давай. Будешь мне присылать фотки всего, что жрёшь. А за каждый пропущенный обед — получать дополнительные тридцать отжиманий, понял? Единственное, что понимает Сугуру, так это то, что нужно было бежать, пока была такая возможность.

***

Такой возможности не было. Он сам вкладывает свою ладонь в чужую руку и позволяет увести себя дальше в лес.

***

— Ну и мерзость, — кривится Сатору, отставляя от себя тарелку и глядя на неё так, словно на ней наблёвано. — Может, я что-то сделал не по рецепту? — Вряд ли, — качает головой Сугуру, спокойно прожёвывая брокколи и зажимая в палочках новый кусочек тушёных овощей. — Просто именно такая на вкус здоровая пища. — Тогда я лучше умру молодым, захлебнувшись колой или подавившись дынной булочкой, чем буду здоровым, — заявляет Сатору, но вопреки своим словам с грустью пододвигает собственную порцию обратно и, погоняв по дну тарелки кусочек морковки, робко уточняет: — Точно нормально? Не бойся меня обидеть, я же в готовке полный ноль, так что… Сугуру накрывает его ладонь раньше, чем Сатору успевает закончить. Их взгляды встречаются, а на губы сама собой наползает мягкая, подбадривающая улыбка. — Всё хорошо, — вкрадчиво говорит он и осторожно переворачивает чужую руку так, чтобы их пальцы переплелись. Прохладные и горячие — вместе идеальное сочетание теплоты. — Может, только соли бы чуть побольше, но это не страшно — можно досолить. Глаза Сатору переливаются в приглушённом свете кухни, поджатые губы потихоньку расслабляются и складываются в несмелую улыбку. Сугуру не сдерживает своего желания и перегибается через стол, нежно прижимаясь своими губами к другим. В распущенные тёмные волосы тут же вплетаются пальцы свободной руки, губы размыкаются, впуская в себя влажный горячий язык, и они оба тихо стонут, забывая и об ужине, и обо всём мире вокруг. Но сам мир о них не забывает. Экран лежащего на столе телефона загорается от пришедшего уведомления, и Сатору, первым разорвав поцелуй и успев прочитать сообщение, сипло спрашивает: — Кто такой «Вечный двигатель»? Поселившаяся в теле нега тут же рассыпается пеплом. Сугуру смаргивает наваждение, падает обратно на стул и, как можно спокойнее взяв смартфон в руки, честно отвечает: — Тренер, — он надеется, что звучит достаточно расслабленно. — Требует от меня фотоотчёта ужина. — Ого, — присвистывает Сатору. — Он настолько строгий? — Скорее — ужасно противный, — фыркает Сугуру, быстро делая фото своей тарелки и отвечая им на лаконичное «Пожрал?». Мысленно он хвалит себя за то, что не подписал Тоджи его настоящим именем, иначе было бы забавно (ни капельки), увидь Сатору триггерное для себя имя в уведомлениях на его телефоне. — Если не буду перед ним отчитываться — последует наказание. А получать сверху ещё тридцать отжиманий Сугуру не хочет. У него их и без того за два дня без тренировок насчитывается девяносто, а Тоджи вряд ли забудет о них, раз не забывает капать ему на мозги три раза в день и слать убогие картинки с волками ответом на каждую фотографию с едой. Сугуру даже завидует его памяти — сам-то он забывает поесть, забегавшись, что уж говорить о готовке. Поэтому-то и попросил Сатору приготовить что-то из питательного, но полезного, что он сможет взять с собой на учёбу или работу. Сатору воспринял его просьбу с большим воодушевлением, ведь в последнюю неделю от скуки начал упражняться в кулинарном мастерстве. Правда, по большей части лишь в выпечке, но: — Я хочу быть для тебя хоть чем-то полезным, так что всё будет сделано, босс! От этого «хоть чем-то полезным» у Сугуру защемило в груди. Он хотел сказать, что тому не нужно быть полезным, чтобы быть нужным и любимым, но, глядя в переливающиеся светом и энтузиазмом глаза, прикусил губу и промолчал. Не стоило гасить в Сатору желание активности, он и без того был перед ним виноват. Из-за его неконтролируемой жадности Годжо и сидел дома круглыми сутками, не зная, чем себя занять, и не имея людей, с которыми мог бы развеять свою скуку. У него есть только Сугуру. А у самого Сугуру есть жизнь за пределами их квартиры. И пускай практически всё, что он делает, это для их с Сатору будущего, мерзкое чувство, что он перегнул палку и отрезал Сатору от мира со своей ревностью, всё чаще начинает скручивать живот. Иногда оно пробирается и во сны, превращая их в кошмары, и тогда Сугуру половину и без того недолгой ночи рассматривает спокойное лицо, лежащее на соседней подушке и доверчиво тянущееся поутру за поцелуем. — Если твой тренер будет тебя обижать, — вырывает из тяжёлых мыслей беззаботный голос, — скажи мне. Я его быстро поставлю на место. Сугуру удивлённо смотрит на широкую белозубую улыбку и разрывается между смехом и поджатием губ. Если представить, что той ночи не было и Сатору не знаком с Тоджи, он бы, может, даже с удовольствием посмотрел, как тот попытается поставить на место вечно насмехающуюся и наглую морду. Но Сатору знает. И, что ещё более важно, не хочет помнить Фушигуро. Поэтому Сугуру, вернувшись к остывающему рагу, лишь снисходительно улыбается и обещает: — Обязательно. Обязательно больше не будет оставлять свой телефон так, чтобы Сатору мог ненароком прочесть или увидеть то, что сможет хоть в малейшей степени намекнуть на личность «грозного тренера».

***

Вообще, обмен контактами приносит Сугуру не только вечную нервотрёпку, заставляющую его сдавленно материться с коробкой бананов в руках, когда во время смены приходит очередное сообщение с требованием отчёта. Конечно, в основном он кривится, когда видит контакт без аватара и приказ показать «чо на перекусон», но возможность иметь связь не только при личной встрече существенно убавляет голос совести в момент, когда Сугуру опаздывает и, вылетая из метро, торопливо пишет об этом Тоджи. Тот реагирует картинкой с недовольным волком и подписью «отшлёпаю», и Сугуру, на мгновение представивший, как огромные лапы с размаху приземляются на его ягодицы, прибавляет шаг и лишь на мгновение мешкает, прежде чем повернуть к лестнице, а не зайти в приехавший лифт. — Успел пробежать марафон, что ли? — ехидно спрашивает прислонившийся к стойке Тоджи, когда Сугуру наконец влетает в двери фитнес-центра и упирается руками в колени, пытаясь отдышаться. — Или настолько соскучился по мне, что бежал сюда со всех ног? Гето открывает рот, чтобы глотнуть новую порцию воздуха и одновременно послать обмудка нахуй, но вдруг опускает взгляд ниже нахальной морды и, забыв обо всём, давится вдохом. — Может, водички? — спохватывается девчушка-администратор и кидается к стоящему в углу кулеру, как только получает кивок от лениво оторвавшегося о стойки мужчины. Почти согнувшийся пополам Сугуру отчаянно кашляет и взмахами руки пытается показать, что всё нормально, но на его героизм обращают мало внимания. — Не знал, что чтобы заставить тебя плакать, змейка, нужно всего лишь переодеться, — нагнувшись к его покрасневшему уху, шепчет Тоджи, пока девушка за его спиной набирает воду в прозрачный стаканчик. — Хочешь, открою тайну? — Сугуру косит на него влажные от кашля глаза. — Если я вовсе останусь без одежды, то ты вообще зарыдаешь от счастья. Как у него хватает выдержки не проехаться по шрамированной ухмылке, Сугуру не знает, но очень благодарен остаткам своих нервов, когда принимает протянутую воду и, опустошив стаканчик, стирает со щёк дорожки брызнувших слёз. Дыхание постепенно выравнивается, щекочущее чувство в горле исчезает, и он уже куда более внимательно и спокойно смотрит на своего тренера, сложившего руки на крепкой груди. И если раньше эта самая грудь и была наибольшей триггерной зоной для него, то сейчас это место по праву переходит чужим ногам. Ногам, которые не скрываются за застиранными и растянутыми спортивками, а наполовину открыты, даря возможность каждому оценить объёмы чужих бёдер и даже рассмотреть полоски бледных тонких шрамов на икрах. Тоджи действительно переоделся. В чёртовы найковские тёмные шорты, отчего-то предающими ему совершенно новый образ и энергию. — Так всё это время у тебя была нормальная одежда? — стараясь звучать непринуждённо, спрашивает Сугуру уже в зале, разминаясь. — Сам в шоке, — хмыкает Тоджи и вдруг оказывается рядом, обхватывает талию Сугуру руками и поправляет его корпус. Тёплое дыхание оседает на задней стороне шеи, открытой из-за низкого ворота футболки и собранных в пучок волос. — Не помню даже, когда их купил, но запихнул их в шкаф знатно, еле выгреб. — Не думал, что ты будешь стараться настолько, лишь бы мне угодить, — не упускает возможности вкинуть подколку Сугуру, при этом стараясь ровно дышать. Ещё один фырк оседает на коже. — Мне нравится, что ты понял правила нашей игры, — тёплые губы касаются мочки уха, пока ладони поглаживают бока. На секунду Сугуру кажется, что свободная от тоннеля кожа окажется втянута в горячий, влажный рот, но наконец Тоджи отстраняется и как ни в чём не бывало продолжает командовать: — Достаточно. Сейчас будешь отрабатывать часть своих наказаний. — В начале тренировки? — молясь, чтобы его лицо не раскраснелось больше необходимого, оборачивается Сугуру. Чувство потери, осевшее на его талии, он игнорирует. — Я же устану. — Как будто меня это волнует, — усмехается Тоджи, но всё же разъясняет: — Немного отжиманий — полезны в качестве разминки перед силовыми. К тому же, после самих силовых ты наверняка будешь поливать пол слезами и, возможно, даже разжалобишь меня. Поэтому одна третья — сейчас, а остальное — в следующие дни. Сугуру смотрит на него круглыми глазами. — Тебя возможно разжалобить? — не верит он. Тоджи задумчиво мычит. — Ну, это ещё никому не удавалось, кроме сынули, и то ненамеренно, но испытывать судьбу мы не будем. Так что — вперёд. С болью в мышцах, но не такой огненной, как раньше, Сугуру кое-как выполняет тридцать отжиманий и после вяло плетётся за Тоджи привычным маршрутом между тренажёров. Зал, как и обычно в это время, почти пустует, и взгляд Сугуру, за неимением более интересного объекта, невольно прикипает к ногам впереди идущего тренера. Не то чтобы он прежде не видел ноги Тоджи оголёнными. Чужие колени и икры — наименее смущающая часть того, что он лицезрел и на что обращал внимание, пока перед ним была упругая грудь, толстый ствол и широкая спина. Да и нет в ногах Тоджи прям чего-то особенного — стандартные накачанные ноги. Тем не менее от взгляда на них, а особенно на почти облепленные тканью шорт бёдра, что-то шевелится в животе, а мысль, что что-то не так — не покидает голову. И что именно его смущает, Сугуру понимает только тогда, когда устраивается на скамье для отжимания. — Бриться, кстати, было не обязательно, — произносит он, скользя взглядом по идеально гладким ногам. Под правым коленом даже рассматривает небольшой порез, наверняка от бритвы. — Я уже привык к твоей растительности. — Видел меня голым два раза и уже привык? — цепляется к словам Тоджи с довольной рожей, в которую Сугуру хочет плюнуть. — Или ты просто настолько часто вспоминал обо мне? — О тебе хрен забудешь, — закатывает глаза Гето, хватаясь за гриф, чтобы заземлиться и прогнать из головы образ чужого тела, усыпанного каплями воды. — Написываешь мне каждый день. — Просто переживаю за размер твоих будущих сисек, змеёныш, — жмёт плечами Тоджи и обходит тренажёр, становясь у приподнятого изголовья для страховки. — А что касается гладкости моих ножек, то в том твоей заслуги нет. Это всё Мегуми. Сугуру запрокидывает голову, чтобы получше видеть чужое лицо. — Мегуми? — не понимает он со странным чувством в груди. Он-то думал, что на этого мудака нет никакого влияния, но, кажется, в жизни Тоджи всё же есть женщина, к которой он прислушивается. Это явно не вторая жена, потому что на пальце нет кольца, да и вряд ли его сын мирился бы с тем, что отец изменяет и тем самым прокармливает их семью. А о том, что Фушигуро-младший в курсе этих дел, Тоджи упоминал ещё при знакомстве. Так может, эта Мегуми — его нынешняя пассия? Знает ли она, чем занимается её мужчина по выходным? И что он планирует залезть ему, Сугуру, в штаны? И что… — Мой сына-корзина, — прерывает поток его мыслей Тоджи. Сугуру недоумённо моргает. — Его зовут Мегуми? — уточняет он и, получив горделивый кивок, сморщивается в осуждении. — Ты назвал сына женским именем? — А, — Тоджи чешет затылок. — Всё время забываю, как люди на это реагируют. Небось уже представил, что меня охмурила какая-то красотка, да? — он скалится, замечая, как тупятся лиловые глаза. — Что, приревновал? — Нет, — слишком поспешно отвечает Сугуру, чем вызывает ещё более довольный оскал. — Просто… не хочу, чтобы я был тем, с кем изменяют, — находит он слова для оправдания. «А то, что ты сам готов изменить, тебя больше не волнует?» — спрашивает ехидный голос в голове, но Сугуру его игнорирует. Потом. Всё потом. Тоджи как будто чувствует, что сейчас не время для зубоскальства, и потому лишь спокойно уверяет: — Не переживай, у меня нет постоянных партнёров. Меня это пока что не интересует. И если Сугуру и акцентирует внимание на этом «пока что», явно означающем, что такой вариант в принципе рассматривается, то делает это недолго. В отличии от Тоджи, он не умеет читать и проникать в чужие мысли, а спрашивать напрямую — значит, выдать свой интерес. Чисто научный и ни капельки не личный. Разозлившись на себя за то, что он вообще об этом думает, Сугуру шумно выдыхает и без напоминаний со стороны принимается за полноценную тренировку. Тоджи оценивает его порыв одобрительным фырком и следующие двадцать минут молчит, пока Сугуру обливается потом, одновременно стараясь следить за дыханием и миром вокруг. Последнее не очень-то и обязательно, учитывая, что вокруг них только холодные металл тренажёров да редкие голоса прочих посетителей, занимающихся в другой части зала или хлопающих дверьми в раздевалку, но Сугуру привык, даже погрузившись во что-то, контролировать всю ситуацию. Поэтому то, как постепенно приближается чужой пах к его голове, он тоже отлично замечает. — Твой член слишком близко к моему лицу, — решает озвучить он вслух своё наблюдение. — Мне казалось, что тебе это должно нравиться, — напевает Тоджи самодовольно, позволяя ему опустить штангу на перекладину и отдохнуть. — У тебя лицо такое… — Какое? — не дождавшись продолжения, уточняет Сугуру, стараясь выровнять дыхание. Тоджи одаривает его странным, нечитаемым взглядом и, вдруг наклонившись так, что их лица оказываются друг напротив друга, вкрадчиво шепчет: — Созданное для того, чтобы на него клали члены. Очередной вдох застревает в горле. Горячая волна лижет внутренности, а ресницы трепещут, но Сугуру стоически не отводит взгляд, ощущая, как тонет в болотной трясине тёмно-зелёных глаз, и медленно выдыхает в наглую рожу: — Если ты вдруг забыл, то это Сатору любит дёрти толк. Ухмылка, растянувшая чужие губы, могла бы напугать, но не Сугуру. Сейчас она вызывает в нём лишь желание осклабиться в ответ. — Хвалю за то, что первым упоминаешь своего ненаглядного Сатору в разговоре со мной и не шипишь, — мурлычет Тоджи и кладёт ладонь на раскрасневшееся от тренировки лицо, поглаживая нежную кожу мозолистым пальцем, пока угольки в животе Сугуру тлеют всё отчётливее. — Но мы теперь играем в другую игру, если ты помнишь. И по её правилам ты должен как можно меньше вспоминать о нём. Конечно же, Сугуру помнит об этой игре. Сложно забыть о ней, особенно когда начинаешь глубже копаться в собственных поступках, мыслях и поведении. Когда приходишь к выводу, что посторонний человек смог разобрать тебя по частям и составить цельную картину быстрее, чем ты сам. И тем более когда этот самый человек даёт тебе зелёный свет к тому, чтобы перестать скрывать тьму, клубящуюся за рёбрами и по ошибке названную «заботой» и «любовью». Тогда как на самом деле её имя «одержимость». — Есть ещё какие-то правила? — тихо спрашивает он, силой заставляя себя перестать обдумывать правильность происходящего. Нет в этом ничего правильного и не будет. В этом и суть. — Есть. Не заигрывайся во лжи, — отвечает Тоджи с прежней громкостью. — Как сейчас. — Разве я врал о чём-то? — Ага, — усмехается мужчина и, совсем близко склонившись к уху Сугуру, поясняет: — Ты любишь грязные разговорчики не меньше Сатору, змеёныш. Я видел твои глаза и то, как дёргался твой член, пока я был в душе и расписывал, что хочу с тобой сделать. — Кадык Сугуру дёргается, выдавая его волнение, и Тоджи горячо продолжает, задевая губами мочку: — Поверь, ты бы отлично выглядел с влажным от слюны хуем на своём послушно подставленном лице. А я бы елозил по твоему носу и открытому рту, скользил по вываленному языку и капал спермой на твои слипшиеся от слёз ресницы. И тебе бы нравилось, очень нравилось, что тебя используют, как безмозглую шлюху, жадную до членов. Пальцы до боли впиваются в края лавки, а ещё не пришедшее в норму дыхание вновь сбивается. Сугуру чувствует себя так, словно слишком близко подходит к полыхающему костру. И самое страшное, что он не прочь сгореть. Совсем не прочь. Но инстинкт самосохранения всё ещё силён, и поэтому, прикрыв глаза, он игнорирует пробежавшую по телу тёплую волну и тихо просит: — Добавь блины. Он не видит, но кожей чувствует чужое недоумение. Впрочем, оно быстро превращается в смирение. Тоджи без упрёков принимает его ход на игральной доске и, лишь фыркнув ему в ухо, отстраняется. Мысленно обрадовавшись дистанции, Сугуру робко приоткрывает глаза, решая, что на сегодня их «игра» завершена, но Тоджи, обогнувший тренажёр и с постной миной перекинувший одну ногу через его туловище, явно считает иначе. Жар внизу живота Сугуру сменяется на неконтролируемый пожар. — Что ты делаешь? — хрипло спрашивает он, оказавшись в тисках мощных бёдер. Тоджи опускает на него спокойный взгляд и жмёт плечами, двигаясь выше так, что почти садится на его грудную клетку. — Добавляю вес, ты же попросил, — хмыкает он и действительно наклоняется за лежащими внизу блинами, ловко присоединяя их к штанге. Его пах оказывается слишком близко к раскрасневшемуся лицу. Сугуру гипнотизирует глазами ещё более оголившуюся часть напряжённых бёдер и чувствует жар и уже ставший привычным запах чужого тела. Сам Тоджи наверняка тоже ощущает его горячее дыхание даже сквозь ткань шорт, и, если судить по заволакивающей темноте его взгляда, ему нравится то, что происходит. Сугуру, откровенно говоря, нравится тоже. В голове всё ещё звучит шёпот с унижающими, но безумно возбуждающими словами, и Гето, не дав себе времени на очередные сомнения, соскальзывает вниз под грифом. Нос тут же утыкается в чужую промежность, от чего Сугуру содрогается от мурашек, чувствуя под приятной тканью шорт ещё более приятную твёрдость полу вставшего члена. — Хм, даже так, — насмешливо комментирует Тоджи, но сильнее вжимается стояком в «послушно подставленное лицо», чем поселяет в голове Сугуру мысль, что, если бы эта громадина сейчас села на него всем весом, он бы обязательно задохнулся. — Знаешь, из раза в раз слушать твои пыхтения при тренировке и вспоминать, как ты скулил с моим пальцем и вибратором в своей растянутой дырке, довольно тяжело. Видишь, как становится тесно. Сугуру тоже тесно — его спортивные тёмно-синие штаны, наверное, топорщатся с того самого момента, как только Тоджи начал нашёптывать всякую грязь. Но стоит ему вспомнить, как сильное тело навалилось на него и, не обратив почти никакого внимания на сопротивление, заставило его выгибаться и цепляться за мощные плечи, разрываясь от желания прекратить сладкую пытку и одновременно продолжить распадаться на части, и Сугуру чувствует, как собственный член начинает не просто стоять — он начинает дёргаться, желая быть освобождённым и приласканным. И то, что голова Сугуру оказывается зажата между твёрдых бёдер, а Тоджи, осмотревшись по сторонам и чуть отведя таз назад, толкается обратно, — совсем не помогает ему успокоиться. Вот ни капельки. — Если бы не камеры, — понизив голос до грудного бархата, хрипит Тоджи, пока его бёдра едва заметно со стороны, но ощутимо для лежащего под ним Сугуру втираются в его лицо, — я бы мог достать член, которого ты так жаждешь, и выебать им тебя в рот так, чтобы ты пускал слюни вперемешку со спермой. Ты же тоже этого хочешь, да? Отвечай. Сложно ответить, когда к твоему лицу прижат твёрдый ствол, а сердце в груди — пускается вскачь от возможности быть обнаруженными. Но Сугуру всё же послушно размыкает губы и, на мгновение обхватив ими головку через ткань, согласно мычит, чем посылает по чувствительной плоти приятную вибрацию. Сверху слышится сдавленное шипение, а затем всё резко прекращается. Вес с тела исчезает, а грудь начинает подниматься и опускаться свободнее. Совершенно потерянный Сугуру размыто смотрит на спокойного Тоджи, который встаёт в шаге от тренажёра и спокойно поправляет стояк в шортах. — Что? — вскидывает широкую бровь он, заметив поплывший лиловый взгляд на себе. — Не думал же ты, что я хочу минет от тебя так же сильно, как потерять эту работу? Сугуру не думал. Он вообще забыл, как это — думать, находясь под желанной тушей и мечтая поскорее ощутить на языке вкус чужой кожи. Но, сглотнув вставший в горле комок возмущения и пару раз стукнувшись затылком о твёрдую лавку, он всё же с мрачным восхищением произносит: — Какая же ты паскуда. — Спасибо за комплимент, змеёныш, — широко ухмыляется Тоджи и занимает своё прежнее место у изголовья скамьи, после чего хлопает в ладоши. Пытающийся прийти в себя Сугуру невольно вздрагивает. — А теперь продолжим. Раз почувствовал в себе смелость для веса, делаешь десять подъёмов. С куда большим удовольствием Сугуру бы десять раз съездил по наглой морде, но он подавляет в себе это желание так же, как и желание вскочить и, закрывшись в туалете, от души подрочить. Вместо этого он послушно подтягивается на лавке, цепляется пальцами за прохладный гриф и искренне надеется, что руки будут дрожать не настолько, чтобы штанга упала ему на лицо. Лицо, всё ещё ощущающее жар чужой плоти.

***

В последствии оказывается, что в их игре существует ещё одно правило, но о нём Сугуру узнает лишь тогда, когда чуть не заряжает локтем по наглой роже, внезапно зажавшей его в тёмном уголке пустой ночной раздевалки. Не то чтобы Сугуру не нравится сама ситуация: в конце концов, быть прижатым к огромному телу — это именно то, о чём он и мечтал всю тренировку. Вот только за все полтора часа, что он старательно выгибался, томно смотрел из-под выбившейся чёлки и «ненароком» касался чужой спины, Тоджи едва ли удостоил его взглядом, ковыряясь в носу и то и дело ударясь в пересказы сюжетов аниме, которые он успел посмотреть с сыном и которые он мешал с привычно-колкими «давай-давай, сиськи с неба тебе просто так не упадут». Стоящий в планке Сугуру, скрипя зубами, с ним мысленно соглашался, но также про себя добавлял, чтобы было бы славно, если бы они всё-таки это сделали. Желательно ему на лицо и желательно те, что были обтянуты чёрной безрукавкой и так и манили положить на себя руку, сжать и проверить, насколько они упругие. И ведь самое паршивое, что Сугуру прекрасно знает, какие они и на ощупь, и на вкус. Он даже знает, что, если достаточно сгрести их руками, можно скользнуть между плотных мышц членом и легко трахнуть мясистую грудь. Сугуру никогда не забывал эту сцену, ведь именно она и послужила первостепенной причиной покупки абонемента, но впервые при этом воспоминании его посетила мысль, что он не хотел быть на месте Тоджи. Он хотел быть на месте Сатору. Хотел смотреть на соблазнительную ухмылку сверху вниз, хотел чувствовать на своих бёдрах большие, горячие ладони; хотел, чтобы его истекающий смазкой член ударялся о волевой подбородок, а широкий язык, вывалившись изо рта, слизывал с чувствительной головки предсемя. Сугуру хотел, так сильно хотел уткнуться лицом в сильную, бугристую грудь, вдохнуть в себя запах чужого пота и провести носом по выпирающим ключицам... Но больше всего он хотел, чтобы блядский ублюдок для начала хотя бы просто обратил на него внимание! Что вообще значил этот игнор? Разве не сам Тоджи предложил ему всю эту игру, потому что у него, видите ли, не закрытый гештальт на том, что он его не трахнул? Или это очередная психологическая хрень, разгадать которую такому, как Сугуру, пока не по силам? Или же Тоджи просто передумал?.. Вдруг он после прошлого занятия, когда Сугуру был в пол шага от того, чтобы наплевать на всё, оттянуть резинку чужих шорт и взять в рот, понял, что игра не стоила свеч? В конце концов, это и правда странно, что такой мужик, как Тоджи, настолько зациклился на каком-то пацане, тратил на него время и даже не требовал за это денег. Денег, которые он зарабатывает в месте, из которого его попрут со скандалом и заявлением о порче имиджа фитнес-центра, если его поймают имеющим глотку своего подопечного прямо в общем зале. Придя к такому выводу, Сугуру перестал изображать течную кошку, молча исполнил все указания по тренировке и удалился в раздевалку, параллельно пытаясь заглушить подкатившее к горлу разочарование. Он и сам не понял, когда успел настолько воодушевиться мыслью затеряться в дремучем лесу чужого взгляда, крепких рук и сильной ауры. Когда успел поддаться самоуверенным речам, обещающим, что благодаря их связи узел в груди Сугуру, сжимающийся сильнее день ото дня, ослабнет и исчезнет совсем. Когда перестал бояться предать Сатору?.. «А я и правда совершенно ничем не лучше него, — с горькой усмешкой думает он, пересобирая волосы в высокий хвост перед тем, как пойти в душ. — А может, даже хуже». Едва эта мысль формируется в голове, как он чувствует внезапный толчок в спину, а затем — крепкую хватку на талии и шее, не подчиниться которой не получается, как бы сильно он ни старался. — Не дёргайся, — раздаётся хриплое предупреждение на ухо, от которого затылок стягивает мурашками, а в горле резко пересыхает. Сугуру даже не осознаёт, что больше не пытается вырваться и послушно прижимается щекой к холодной стене за дальним шкафчиком, куда его заводят чужие руки и своё отчаянно колотящееся сердце. — Вот так, умничка, — хвалит грудной рокот, а пальцы, разжавшись, куда нежнее ныряют под подмышки и стискивают кожу на груди. — Вот скажи мне, змеёныш, — шепчет Тоджи, его грудная клетка прижимается к онемевшей спине Сугуру, — разве входила в сегодняшнюю тренировку плохая актёрская игра? — О чём ты?.. — сглатывая и стараясь не думать о том, как близко чужой пах находится к его заднице, тихо спрашивает тот. — О, ты знаешь, — мурлычет Тоджи, утыкаясь носом в местечко за ухом и заставляя тело в своих руках неконтролируемо вздрогнуть. Сугуру всё же не успевает собрать волосы в хвост, но даже через их завесу чувствует, как прижавшиеся к его шее губы расходятся в усмешке. — Не нужно меня дразнить, — ласково предупреждает зверь, в ловушку которого Гето, очевидно, попал. — А если и дальше продолжишь так сильно выгибаться на коврике — потянешь себе что-нибудь. — О, так ты заметил, — протягивает Сугуру, копируя чужую манеру, но не сдерживая просочившегося в голос яда. Кажется, показательное игнорирование перекаченного мудачья задело его гораздо сильнее, чем он думал. — А я-то уже решил, что ты или внезапно ослеп, или заболел импотенцией. На эту очевидную провокацию Тоджи реагирует внезапным покачиванием бёдер и вжиманием своего паха в поджавшиеся ягодицы. Сугуру словно окатывает лавой, когда на пекущее от чужого дыхания ухо шепчут: — А, так ты хотел, чтобы я сдёрнул с тебя штаны прямо в зале? — пальцы приходят в движение и сжимаются на чувствительных сосках, от чего и без того уставшие после тренировки ноги дрожат. — Не терпелось почувствовать в себе мои пальцы? Или язык? А может быть, сразу член? — на этих словах Тоджи отводит бёдра немного назад, а затем с силой толкается обратно, притираясь горячей твёрдостью, чувствуемой прикусившим губу Сугуру даже сквозь ткань одежд. — Неужто обдрочился, фантазируя об этом несколько дней, что мы не виделись? — Не бери на себя слишком много, — упавшим от напряжения голосом отвечает Сугуру, почти не лукавя. За пределами фитнес-центра он вспоминает о Тоджи по большей части лишь тогда, когда нужно отправить фотоотчёт с едой. Иногда, конечно, проскальзывают мысли о его сильных руках и спине, но Сугуру их мастерски игнорирует, заменяя другими. Наполненными тонкими запястьями, бледной кожей и голубыми глазами. — Просто… — он пытается подобрать слова, чувствуя, как постепенно нагревается стена под его щекой, а бусины сосков — начинают приятно гореть от умелых манипуляций. — Я думал, что наша игра именно так и ведётся… Разве Тоджи не сам поставил ему условие не выделываться слишком сильно? Или громиле просто не нравится, когда всё подаётся настолько готовым, без какого-либо сопротивления? — Змейка, — неожиданно устало вздыхают ему на ухо. — Тут штука в том, что тебе как раз-таки вообще нельзя обо всём этом думать. Если бы Сугуру мог, он бы обязательно непонимающе заглянул в чужие глаза, но так как эта функция ему пока не доступна, он ограничивается вполне закономерным вопросом: — В смысле? — В прямом, — хмыкает Тоджи. — Я тебе что говорил? Тебе нужно расслабиться. Перестать всё контролировать и просто плыть по течению, — большие ладони вдруг исчезают с груди, и Сугуру даже не успевает моргнуть, прежде чем его развернут к себе лицом и втиснут твёрдое колено между бёдер. — А если ты и дальше будешь активно пытаться спровоцировать меня, то достигнуть расслабления не получится: ты продолжишь подстраивать ситуацию под себя, диктовать свои условия и всегда быть наготове. Но ты не должен быть во всеоружии, — заканчивает Тоджи с усмешкой, а затем резко склоняется к лицу Сугуру и захватывает удивлённо приоткрывшиеся губы своими, тут же ныряя в рот языком и утягивая ошеломлённого парня в глубокий поцелуй. Если под «не быть наготове» Тоджи имеет в виду подобное, то что ж. Сугуру отлично следует этому правилу. Представляя себе их «игру», он почему-то не задумывался о поцелуях с этим человеком. Хотя они, вообще-то, уже целовались — в тонированном автомобиле, с ёрзающим на чужом бедре Сатору. Но с учётом всего, что случилось дальше той ночью, этот момент быстро забылся, и Сугуру вспоминает о нём только сейчас, давя в груди невольный стон, когда умелый язык проходится по кромке его зубов и задевает его собственный язык. Тоджи самодовольно щерится в поцелуй, проглатывает все глухие звуки и заставляет колени становиться мягкими и податливыми. И если бы не хватка на талии и колено, вжимающееся прямиком в чувствительную промежность, Сугуру бы непременно стёк вниз по стене. — Всё-таки лижешься ты отменно, — медленно, будто нехотя отстранившись, хрипло комментирует Тоджи. Его грудная клетка тяжело вздымается, бугристые мышцы соблазнительно поднимаются вверх-вниз. Такой же шумно дышащий Сугуру, заворожённо наблюдающий за этим, почти неосознанно кладёт на них руки, сдавливает непослушными пальцами и понимает, какой же он упрямый, горделивый осёл. Если бы тогда он поддался той же похоти, что и Сатору, он бы уже вдоволь насладился этим телом. Испробовал с ним все желаемые грани наслаждения, и, вероятно, ни он, ни Сатору не испытывали бы никаких мук совести, связанных с появлением Тоджи в их жизни. Вероятно, они могли бы даже «купить» его услуги ещё несколько раз, ведь есть так много всего, что Сугуру хочет разделить пополам с Сатору при участии Тоджи, но что никогда никто из них так и не почувствует. Потому что Тоджи для Сатору — напоминание о собственном падении, в то время как для Сугуру — глоток свежего воздуха из клетки, которую он сам для себя построил. И, отчаянно желая вдохнуть этой свежести побольше, он на секунду зажмуривается, снимает затворки со своей клетки и, ответно притираясь бёдрами, на выдохе напоминает: — А сосу, как ты помнишь, ещё лучше. Глаза Тоджи темнеют, и от этого спина приятно пузырится мурашками. — Я бы даже сказал — профессионально, — Фушигуро вдруг заправляет длинную чернильную прядь за ухо Сугуру, и кожа горит в том месте, где её касаются сухие и огрубевшие кончики пальцев. — Но до этого мы дойдём позже, змеёныш. «Змеёныш» искренне надеется, что с ним просто в очередной раз играют, и с заигрывающими нотками в голосе интересуется: — А почему не сейчас? — одна из ладоней медленно скользит с груди на пресс, а затем — на резинку тёмных шорт, топорщащихся и будоражащих голодную фантазию. — Никого ведь нет, — на выдохе добавляет Сугуру. Он всегда сильно возбуждается от возможности быть кем-то застуканным, пока он стоит на коленях со стволом в глотке. — И мы быстренько… — он уже ныряет подрагивающими от предвкушения пальцами за тугую резинку шорт и касается разгорячённой кожи и жёстких лобковых волос, но Тоджи, перехватив его за запястье, предупреждает: — Не всё сразу, малыш, — его губы, ещё чуть влажные от чужой слюны, блестят в скудном свете, когда он прикладывает удерживаемую ладонь к своему паху и надавливает ей на твёрдый бугор. — Дать отсосать тебе сейчас — значит укоротить нашу игру в половину, — он прерывается и сглатывает, сильнее толкаясь в безвольную руку. Сугуру не моргая смотрит на дёргающийся кадык на толстой шее и мимоходом думает, что, прижавшись к нему ртом, он бы наверняка почувствовал на языке солоноватый привкус пота. — К тому же, — выдыхает Тоджи, блаженно щурясь, — ты снова пытаешься перетянуть канат на себя, хотя я ведь буквально только что сказал этого не делать. Решил поиграть в непослушного мальчика? Повинуясь бегущему по венам бешеному желанию, Сугуру вскидывает подбородок и с вызовом спрашивает: — Накажешь меня? С губ Тоджи срывается низкий смешок. — Хочешь быть, как Сатору? От этого имени, произнесённого хриплым басом, внутри всё на мгновение покрывается ледяной коркой, но пожар и жажда испортиться настолько сильны, что лёд тает, стекая по Сугуру тёплыми водами и лишь слегка недовольным замечанием: — Ты нарушаешь собственное правило не упоминать его. — Вообще-то, все наши правила действуют только на тебя, — паскудно ухмыляется Тоджи и, не дав даже возмутиться, добавляет: — И вот тебе ещё одно в заключение нашего разговора: не лезь ко мне в штаны самостоятельно. Я сам буду возобновлять нашу игру, когда ты будешь для этого готов. — Когда я буду готов? — искренне не понимает Сугуру, чья ладонь всё ещё может с лёгкостью сжать возбуждённый член через шорты. — Как я могу быть готовым, если не могу ничего делать? — В этом и суть, шипучка, — фыркает Тоджи, по привычке тыкая пальцем в складку на его лбу. — Я должен заставать тебя врасплох, чтобы ты научился отпускать контроль, не мог ничего предугадать и заранее оборониться, — он снова склоняется к застывшему лицу, мажет губами по скуле и шепчет подобно дьяволу-искусителю: — Я буду зажимать тебя в моменты, когда ты будешь ожидать этого меньше всего. Буду лапать, вылизывать и растягивать. Буду изводить тебя так, чтобы в твоей голове не осталось ничего, кроме меня и желания ко мне, — с каждым словом тон Тоджи становится всё тише и тише, но Сугуру кажется, что он звучит громче разрываемых бомб. — Я буду медленно, но верно раскрывать слой за слоем все твои желания, так похожие на то, чего хотел твой Сатору и чего на самом деле хотел ты. Я разрушу тебя и тебе это понравится. Ну а пока, — внезапно отпрянув, он широко зевает, — можешь быть свободен. Сугуру пару секунд не моргая пялится в широкую спину отходящего от него мужчины, а затем слышит истеричный смех, не сразу понимая, что смеётся он сам. — Это и есть моё наказание? — всё ещё смеясь, интересуется он, пока Тоджи как ни в чём бывало подходит к своему шкафчику, кривляется самому себе в зеркальце на дверце и достаёт большущее полотенце. — Ага, — отзывается тот и кидает на всё-таки сползшего по стенке Сугуру насмешливый взгляд. — Тренируй закалку. Самое вкусное блюдо всегда естся на голодный желудок.

***

В тот момент Сугуру почему-то думает, что блюдо — это Тоджи. И понимает, насколько смешно это звучит, только когда лесной настил вдруг сменяется топким болотом, а его макушка — уходит под застоявшуюся воду.

***

— Какая приятная встреча, змейка. Вдох получается рваным, а тело напрягается так сильно, словно за спиной Сугуру сейчас не гудящий жизнью торговый центр с разномастной людской толпой, а дикие джунгли и незаметно подкравшийся со спины хищник. Но, к сожалению, тот, кто сейчас стоит позади, — намного хуже и опаснее. В случае с голодным животным Сугуру точно знал бы, что его жизни пришёл конец. Но с городским хищником, который любит играться, давить, а после отпускать свою жертву, чтобы затем снова поймать, — исход всегда непредсказуем. И ни один из них не нравится Сугуру. «Пиздец», — думает он со стучащим в горле сердцем и не моргающим взглядом, застывшем на закоулке, который ведёт к уборным. В нём совсем недавно скрылся Сатору, выдувший две огромные порции клубнично-ванильного бабл-ти, и Сугуру судорожно пытается рассчитать время до того, как тот вернётся и увидит… — Ты оглох, что ли? — снова раздаётся позади ставший слишком знакомым голос, и все надежды Гето на то, что ему просто послышалось, окончательно разбиваются о неприглядную реальность. Реальность, в которой в будний день в многомиллионном Токио, в одном из сотни торговых центров, он встречает именно его — и почему-то именно сегодня. Именно в день рождения Сатору. А ведь день так хорошо начинался! Сугуру взял два выходных, обласкал заспанного и разомлевшего Сатору сначала в постели, а затем и на кухне, а после вытащил именника в торговый центр и объявил, что купит ему всё, что тот пожелает. Удивлённый Сатору на столь щедрый подарок замахал руками и заявил, что ему ничего не нужно, от чего Сугуру едва не разорвало напополам от противоречивых чувств. С одной стороны он радовался, что спустя всего год самый избалованный и капризный человек в его жизни научился понимать цену деньгам и не спускать их на всякие хотелки, с другой же… Он прекрасно видел, каким счастьем горели светлые глаза от любой покупки, даже самой маленькой и нелепой. Сатору с пелёнок заполнял пустоту в себе дорогими игрушками, которые ему дарили вместо родительской любви, и тяжело переживал утрату привычного и лёгкого дофамина. Пусть Сугуру и окружал его заботой и любовью, порой одного этого было недостаточно. Поэтому сегодня, в день девятнадцатилетния Сатору, он решил прекратить контролировать весь их бюджет и постепенно возвращаться к тому, что было в прошлом. Конечно же, в разумных пределах. Никаких люксовых сумок и кроссовок, походов по мишленовским ресторанам и хрустального члена в коллекцию. Или вполне обычного, толстого и горячего, которого Сатору захотелось ровно год назад и обладатель которого прямо сейчас прожигает лопатки Сугуру недовольным взглядом. И ведь самое паршивое в этой ситуации даже не то, что Сатору в любой момент может вернуться и застать рядом с ним человека, чьё имя способно довести его до нервного срыва. Паршиво то, что Сугуру в принципе понимает оттенки чужого взгляда и настроения спиной. Докатился, что тут скажешь. — Какого хуя ты здесь делаешь? — цедит он, всё-таки находя в себе силы обернуться, но практически сразу застывая от увиденного. В общем и целом Тоджи выглядит, как и обычно. Всё та же гора мускулов, та же самодовольная ухмылка, привычный шрам в уголке рта, слегка растрёпанная отросшая чёлка и знакомая ещё с прошлого года потёртая косуха. Он такой же, как и день назад, когда пальцы Сугуру скользили по его спине, а кончик языка — ласкал чувствительную полоску шрама в закоулке за комбини, в который они вместе ходили после тренировки. Но всё же кое-что в нём, а точнее кое-кто и рядом с ним сбивает с толку. — Ай-яй-яй, — цокает Тоджи, укоризненно качая башкой. — Разве так можно выражаться при ребёнке? Сугуру хочет ответно спросить, можно ли посвящать своего ребёнка в то, что его папаша — ебётся со всеми, кто ему за это заплатит, но, во-первых, это уже с десяток раз обмусоленная ими тема, а во-вторых — назвать ребёнком мальчугана, лупающего на Сугуру кошмарно похожими на отцовские глазами, будет не совсем правильно. Скорее, он назвал бы его шкетом — нечто среднее между ребёнком и подростком. Детская припухлость ещё не спала с нежных щёк, но при этом гормончики уже шалят, вырываясь наружу кислым выражением, показательным закатом глаз и авторитетным: — Я слова и похуже знаю. Голос у Мегуми оказывается чуть грубее, чем ожидается от существа с настолько красивыми чертами и длинными ресницами (и женским именем, ага), но всё-таки не до конца сломавшимся. Сугуру предполагает, что ещё максимум полгода — и голос пацана сделается глубже, похожим на голос отца, а макушка с торчащим ёжиком тёмных волос, сейчас достающая Тоджи лишь до груди, — вытянется на пару сантиметров. Если не на десяток. Почти четырнадцать — это интересный возраст. В любой момент можно вырасти из штанов и своих наивных жизненных позиций, ещё вчера кажущихся незыблемыми. Уже слишком взрослый, чтобы водиться с двенадцатилетками, но ещё не доросший до того, чтобы материться. О последнем Тоджи решает напомнить мягким отеческим подзатыльником. — Слышал, что умный человек не хвастается своими знаниями? Так вот держи их при себе, матершинный гуро. И передай своим друзьям-охламонам, что если я услышу от них хоть один матюк, — сразу позвоню их деду. И тебя к нему на воспитательную беседу отправлю, если что. Обиженный за подзатыльник Мегуми явно собирается высказать отцу своё недовольство, но вытягивается, когда слышит про некого деда, и в итоге лишь покорно кивает. Сугуру не знает этого деда, но предполагает, что мужик, должно быть, лютый, раз Мегуми боится его, а не своего громилу-отца. Впрочем, рядом с сыном Тоджи иррационально не кажется таким большим, как обычно, и уж тем более не выглядит мудаком. Рядом с мальчишкой его глаза словно светлеют на несколько тонов, а улыбка, в которой зачастую прячутся ножи, — делается мягче. Сугуру, как и всякий раз, когда видит Тоджи таким, подвисает. Ему редко удаётся застать подобные искренние эмоции на этом обычно скучающем или наглом лице, потому что Тоджи, как правило, хорошо контролирует не только мышцы пресса, но и лица. И всё же сейчас он улыбается, искрясь, и даже не стремится стереть нежность, от прямого контакта с которой в Сугуру что-то сжимается. Неужто перед ним сейчас и правда тот самый Фушигуро Тоджи, которого он знает как беспощадного тренера, язвительного говнюка и мужчину, готового на всё ради денег? И ради денег ли? Не ради ли своего сына, которого Тоджи, несомненно, любит больше жизни? При мысли о любви затылок стягивает мурашками, а сердце стремительно ухает вниз. Сугуру на онемевших ногах разворачивается лицом к табличке «Уборные», уже готовясь увидеть любимое лицо посеревшим, и облегчённо выдыхает, когда не находит его. Сатору всё ещё не вышел. Он всё ещё не видел его рядом с Тоджи. Всё ещё может закончиться хорошо. — Слушай, — Сугуру снова оборачивается к семейству Фушигуро и, не скрывая нервозности, бегающей по коже подобно жукам, просит: — Не могли бы вы и дальше пойти по своим делам? Он понимает, насколько глупо и жалко звучит, только когда свет в болотистых омутах Тоджи резко гаснет, а губы сменяют нежную улыбку на плотоядную. Этот зверь отлично чует его страх, и Сугуру не стоило обманываться его мягкой стороной и забывать, что сам он — добыча. При чём такая, которая всегда сама ползёт в огромные когтистые лапы. — Что, спрашиваешь, какие у нас дела? — включает дурачка Тоджи и опирается локтем о стеклянное ограждение, разделяющее этажи торгового центра от дыры с эскалаторами. — Как здорово, что ты хочешь с нами подольше поболтать. Один гуляешь, да? Гадина. Какая же он гадина. Сугуру бы плюнул ему в рожу, если бы не охранник центра, стоящий неподалёку, и не Мегуми, с интересом переводящий взгляд с одного взрослого на другого. Хотя взрослым себя Сугуру сейчас не чувствует — в конце концов, у них с Мегуми разница всего пять лет. Гето вполне мог бы быть очень ранним и вряд ли желанным ребёнком для Тоджи. Того самого Тоджи, что оказался не прочь ровно год назад прикинуться папочкой для двух непослушных сынишек и насадить их глотки на свой длинный хер. От воспоминаний об этом тело накрывает противоречивой реакцией: жаром от нежеланного возбуждения и ледяным холодом от мыслей, что второй год подряд эта рожа собирается испортить ему праздник. Испортить праздник для Сатору. — Я не один, — решив, что эту игру он сейчас не вывезет из-за страха в любой момент быть обнаруженным Годжо, честно отвечает Сугуру и заглядывает в изумрудные глаза. — Поэтому, пожалуйста, уходи. Я напишу тебе позже, окей? Два месяца назад он бы удавился, только бы не произносить «пожалуйста» в адрес этого человека. Но с тех пор он столько раз шептал, шипел и скулил это чёртово слово, задыхаясь от похоти или с криками прося перестать кидать в его корзину дурацкое авокадо, что сейчас это слово срывается с губ само собой. Так же естественно и привычно Тоджи ответно заглядывает ему в глаза и видит, что сейчас с ним не шутят. Поэтому вместо того, чтобы наплевать на мольбу в лиловом взгляде, как сделал бы это раньше, он просто кивает. — Ладно, — он отлипает от ограждения, чем вызывает недоверчивый взгляд со стороны сына. Тот, видимо, не часто становится свидетелем отцовской щедрости по отношению к чужим просьбам. — Хотел, конечно, лично поздравить именника с днём рождения, но вижу, что ты не в восторге. Сугуру не сдерживает кривой усмешки. Удивляет ли его, что Тоджи помнит, какой сегодня день? Абсолютно нет. Он уже успел познакомиться с его цепкой памятью и знал, что тот без проблем может продекламировать даже количество грамм белка в его обедах. Сугуру проверил мудака несколько раз, даже отобрал его телефон для чистоты эксперимента, чтобы Тоджи не смог подглядывать в приложение с подсчётом КБЖУ, в котором отображались данные его подопечного, но подловить гада всё равно не удалось. Тот легко перечислил количество углеводов, белков и жиров во всех чужих ужинах и, конечно же, не забыл отчитать Сугуру за маленькое потребление клетчатки. — Хорошо срёшь — хорошо живёшь, — глубокомысленно прибавил он с ухмылкой. — Тем более вы, заднеприводные. — Видимо, по своему опыту судишь, — не остался в долгу Сугуру и с неприятным чувством, что его уделали, сунул старенький смартфон туда же, откуда стянул — в карман чужих шорт. — Я только одного не пойму: если всё это время существовало это приложение, зачем я засирал нашу переписку фотками с едой? — А что, ты собирался засирать её фотками с чем-то другим? — изогнул широкие брови Тоджи, и его издевательская ухмылка превратилась в похабную. — Я — нет, — фыркнул Сугуру. — А вот ты — определённо. Признайся честно: ты просто хотел посылать хоть кому-то свои всратые картинки с волками и избрал меня своей жертвой? — Не, — качнул головой Тоджи. — Я просто надеялся, что однажды вместо фотки карри получу твои нюдсы. Говоря это, он выглядел таким честным и бесхитростным, что Сугуру, в моменте ответивший едкое «ты и карри не получишь», однажды всё же отправил ему обнажёнку. Но не свою. Просто нашёл в твиттере nsfw-аккаунт с фотками похожего на себя парня и загрузил в чат с «Вечным двигателем», пока было хорошее настроение и свободная минутка на работе. По закону подлости и настроение, и свободная минутка тут же закончилась, так что посмотреть ответ Сугуру смог только через пару часов. От кого: Вечный двигатель 15:39 Прикольно, но я уже это видел

Кому: Вечный двигатель

18:04

Вы: Не пизди

Такие старпёры, как ты, если и сидят в твиттере, то только ради политических срачей

От кого: Вечный двигатель 18:26 Во-первых, я не настолько стар *картинка с обиженным волком* Во-вторых, ты только что сам пропалил, где взял эту фотку И в-третьих, то, что это не ты, настолько очевидно, что это даже оскорбительно Сугуру пришлось отвлечься на покупателей, прежде чем ему удалось ответить.

Кому: Вечный двигатель

18:45

Вы: С чего ты взял, что это не я?

От кого: Вечный двигатель 18:48 Я отлично помню график твоих смен и сомневаюсь, у тебя в подсобке комбини нашлась кровать *картинка с волком с шляпе Шерлока Хомса* Но даже если предположить, что сфотался ты давно и просто отправил из архива, я всё ещё не слепой У тебя нет под ключицей никаких родинок И сиськи ты пока такие не накачал Сугуру раздосадованно пожевал губу, повесил на дверь табличку о трёхминутном перерыве и, яростно протерев переднюю камеру на телефоне, быстро сделал пару снимков своего торса с низко припущенными штанами. Не дав себе подумать, он тут же отправил их в открытый чат, и только когда получил в ответ «А вот теперь вижу свою работу» и ответное фото с восьмью кубиками, спохватился и отправил свои фотографии Сатору. От кого: Мой ангел 19:01 ооооооооо скучаешь там без меня, да?

Кому: Мой ангел

19:01

Да

Очень

Хотя «очень» было только стыдно, но к удивлению Сугуру это чувство быстро сместилось другим — иррациональной, глупой радостью от того, что Тоджи помнит о нём столько деталей. Его рабочий график, расположение его родинок, что и когда он ел и было ли это полезно. Он помнит название фильма, вскользь упомянутого Сугуру во время тренировки, и даже то, что левое колено Гето слабее правого. Сам Сугуру об этом постоянно забывает и потому каждый раз удивляется, когда Тоджи напоминает поменять опорную ногу, пока они зажимаются в туалете и колено — последнее, о чём стоило бы думать. Но Тоджи думает. Почему-то. И так же почему-то помнит о нём ещё огромную кучу мелочей, вроде той, что у Сугуру любимый цвет чёрный, или той, когда у его парня день рождения. И, опять-таки, Сугуру это не удивляет. Куда больше его удивляет то, что он слышит прямой намёк на желание встречи с Сатору и больше не воображает себе скрытый интерес и мотив в насмешливых словах о поздравлении. Потому что уже знает, действительно знает, что Тоджи не собирается уводить у него Годжо. Ведь вместо этого он... — А можно вопрос? — выводит из мыслей внезапная просьба, произнесённая голосом Мегуми. Сугуру выныривает из водоворота мыслей, как из болота, и прежде, чем отрывисто кивнуть, ещё раз быстро смотрит в сторону выхода из зоны уборных. Сатору, к счастью, всё ещё нет. — Ты что, женатый папин любовник? — Что? — теряется Сугуру. Смысл вопроса доходит до него не сразу, но когда всё-таки делает это... — Нет! — слишком громко и несдержанно выпаливает он и смотрит на Тоджи в поисках поддержки. Нашёл, конечно, где искать... — Вот именно, — скалится мудачьё, бахая свою лапищу на макушку сына. — Он не женат. — Но всё-таки любовник, — довольно щурится поганец. И не успевает Сугуру опровергнуть такую открытую клевету, как Тоджи просто жмёт плечами — мол, ну да. Балуемся. Желание придушить мудака на мгновение кажется соблазнительнее всего на свете, но охранник всё ещё стоит в десяти метрах от них, а проводить остаток дня в полиции и разбирательствах Сугуру сегодня не планировал. Как, впрочем, и все последние пять минут своей жизни. Он ещё раз смотрит в сторону уборных, убеждается, что белобрысой макушки нигде не видно, и недовольно уточняет: — С чего ты вообще сделал такой вывод? Гордость перед мальчишкой уже всё равно безвозвратно потеряна, а интерес узнать, чем он себя выдал — не даст уснуть. — Это же очевидно, — фыркает Мегуми. Он наконец предпринимает попытку скинуть с себя громадную ладонь, но ожидаемо не приходит к успеху. Сугуру знает, как это тяжело, и в любой другой момент посочувствовал бы пацану, но только не тогда, когда этот шкет заподозрил его в сношениях с его папашей! Не то чтобы это неправда, конечно, но… — Ты явно нервничаешь, — продолжает Мегуми, всё же смирившись с отцовской рукой. — А нервничают рядом с моим отцом всего по нескольким причинам. Первая — ты задолжал ему. Но это вряд ли — обычно это он всем должен. — Эй, — вполне правдоподобно обижается Тоджи, но Мегуми игнорирует его и прежним деловым тоном продолжает: — Вторая причина — ты боишься его по некоторым причинам, — слово «некоторым» он произносит так, что у Сугуру остаётся ровно ноль сомнений в преступном прошлом своего тренера и том, что помимо знания о проституции Мегуми также обладает и знаниями о криминале. — Но ты не кажешься напуганным за свою жизнь, поэтому этот вариант тоже не подходит. Ну и третье, — пацан дёргает уголком пухлых губ, становясь особенно похожим на стоящего рядом мужчину, — ты с ним спишь и боишься, что тот, кого ты выглядывал сейчас из туалета, увидит вас вместе и всё поймёт. Сугуру некоторое время молчит, прямо глядя в мшистые глаза ухмыляющегося мальчишки, а затем поднимает взгляд на Тоджи и сухо спрашивает: — У вас это семейное — быть высокомерными говнюками? В ответ он получает два одинаковых прищура. Жуть. — У нас запатентованная программа обучения, — самодовольно отвечает Тоджи. Он с силой лохматит волосы Мегуми, стойко это терпящего, и сверкает гордой улыбкой. Будто его сынишка только что не выставил его должником, убийцей и совратителем чужих мужей и жён, а выиграл какой-то престижный конкурс. — Умничка, хотя про женатого ты и погорячился. Кольца-то нет. — Не все носят кольца, — со знанием фыркает Мегуми. Выглядит он сейчас так, словно учёные, похитившие Фушигуро Тоджи для создания вечного двигателя, решили вывести его совершенную уменьшенную копию. Сугуру, конечно, предпочёл бы, чтобы в мире существовала только одна версия этого мудака, но, увы, кастрация уже просрочена. На целых четырнадцать лет. — Не все, — соглашается оригинал и наконец убирает руку с головы сына. — Но и не всем нужно быть женатыми или замужними, чтобы бояться быть пойманными. Мегуми недовольно поджимает губы. Ему явно не хочется мириться с правотой отца, но и перечить ему нечем. — Ладно, — только и буркает он. — Не дуйся, — Тоджи слегка пихает мальца в угловатое плечо. — Ты в любом случае молодец, быстро анализируешь. Хочешь мороженку? На очередное закатывание глаз мудак смеётся, а Сугуру едва сдерживается, чтобы не фыркнуть, что даже он знает о нелюбви мелкого аналитика к любому виду сладкого. Хотя, если так подумать, он в принципе поразительно много узнаёт о Мегуми за последние два месяца: какие аниме тот смотрит, какую мангу читает, как зовут его друзей-близнецов и что Тоджи всерьёз считает, что ещё годик — и он начнёт заставать эту тройню с руками в штанах друг друга. Всё это Тоджи вываливал на него, пока его собственная рука проходилась по рёбрам Сугуру, направляя в растяжке и как бы ненароком спускаясь на живот, чтобы сразу после тренировки, втолкнув распалённого Гето в туалетную кабинку, рывком стянуть с него штаны и быстро и жёстко отдрочить. Сейчас эта самая рука снова наводит беспорядок на тёмном гнезде волос слабо сопротивляющегося Мегуми, и засмотревшийся на них Сугуру ловит себя на простой, но важной мысли: они не должны пересекаться с Тоджи за пределами фитнес-центра. Не тогда, когда его сердце зачем-то наполняется чем-то тёплым и светлым. Чем-то, объектом чего Тоджи никогда не должен быть. — Внизу есть хорошее кафе-мороженое, — он всё-таки вклинивается в шуточную перепалку между Фушигуро, в которой старший пытается доказать, что без сладостей — жизнь не мила, а младший — едко напоминает про пресловутое КБЖУ. — Сходите туда. — Как вежливо ты отсылаешь нас подальше, — с притворной досадой вздыхает Тоджи, но взглядом даёт понять, что он принимает такой ход игры. — Ладно, мы что-то и правда с тобой заболтались. Пошли, Мегс. «Мегс» складывает руки на груди и вздёргивает тонкую бровь. — Штаны, — спокойно говорит он. Плечи Тоджи моментально поникают. — Может, сегодня без них? — с надеждой спрашивает он, но Мегуми выглядит непоколебимым. — Нет. Ты обещал. Хватит позориться. Наблюдающий за этой драмой Сугуру тут же припоминает стенания своего тренера на прошлой неделе. Тот скорбным голосом сообщал, что его «благословение» запрещает ему разгуливать в шортах в декабре и требует покупку новых спортивных штанов. С тех пор, как Сугуру внёс не последний вклад в избавление мира от серого убожества, Тоджи продолжал ходить только в найковских шортах, которые в особо прохладные дни сменял на тёмные джинсы. Сейчас он как раз напялил на себя последние и наверняка был потащен в торговый центр с целью пополнения гардероба. Цель, что и не говори, благородная. Сугуру бы искренне поблагодарил Мегуми за эту вылазку, если бы во время неё не срывалась его собственная. — Валите уже, — ещё раз обернувшись на уборные, подгоняюще шипит он. Этот звук вызывает резкое и неожиданное просветление на лице Мегуми. — Так ты и есть тот самый Сугуру, который наконец заставил папу снять то серое недоразумение? — предполагает он. Сугуру бы оскорбиться, что его признали только по тому, что он зашипел, как змея, которой его прозвал Тоджи и с кем наверняка сравнивает при разговорах с сыном, но вместо этого он решает сыграть в ту же игру: — А это ты тот самый Мегуми, который заставил его побрить ноги? Мегуми расплывается в горделивой улыбке, мол, да, есть за мной такой подвиг. Тоджи рядом с ним болезненно морщится. — Кажется, вас нельзя было знакомить. — Поздно спохватился, — хмыкает мальчишка с пляшущими бесятами в лесных глазах и наконец-то хватает отца за запястье, таща его к эскалаторам подальше от Сугуру. Тот уже хочет облегчённо вздохнуть, но шкет вдруг оборачивается, взмахивает рукой и на прощание кричит: — Пока, папин любовник! Всё это время наблюдающий за ними охранник присвистывает, а несколько школьниц, проходящих мимо, с любопытством оборачиваются на вспыхнувшего от ярости Сугуру, даже через шум торгового центра слышащего, как басисто ржёт Тоджи. Невыносимые говнюки! Правильно всё-таки говорят, что яблочка от яблони — сынуля такой же невыносимый засранец, как и его папаша. Но главное, что эти яблочки наконец укатились в свои сады, и теперь Сугуру может вернуться к… Он не успевает додумать, потому что боковым зрением замечает Сатору. Тот стоит в десяти шагах от него и с силой сжимает ручку пакета, которого при нём раньше не было. Вся прилившая к лицу кровь мгновенно отливает, а сердце не стучит так долго, что на миг чудится, будто оно умерло. — Сугуру… — всхлипывает Сатору так жалобно, что умершее сердце вновь начинает стучать, оглушая шумящей в висках кровью и пониманием, как сильно Сугуру сейчас проебался. Он же мог уйти от Фушигуро сразу, как только увидел его. Мог наорать на него, мог даже подойти к охраннику и попросить защиты, придумав какой-нибудь предлог. Мог, в конце концов, сам пойти в туалет к Сатору и подождать его прямо там, вообще избежав нежелательной встречи. Но он не сделал ничего из этого, и Сатору увидел их. Увидел Тоджи рядом с ним, смеющегося и расслабленного. Увидел, что Сугуру не бежал от него в презрении, а вполне мирно стоял рядом и разговаривал. Со стороны они наверняка казались спокойными и даже дружелюбными, и Сатору… он… Он плачет. Всё его лицо раскраснелось, прокушенная нижняя губа дрожит, а из огромных, влажно сверкающих глаз градом катятся непрерывные слёзы. «Он догадался, — с неожиданным смирением думает Сугуру, на негнущихся ногах подходя к рыдающему парню. — Он же неглупый». — Сатору, — начинает он тихо, но голос вибрирует, а горло сдавливает болезненным спазмом. Он не знает, что сказать. Думал, что при случае найдёт подходящие слова, но те разбегаются, скатываются обратно в горло, и всё, что ему остаётся — это мысленно проклинать себя. Хотя он наделся, что уже смирился. С собой — в первую очередь. Легко сказать: «Я плохой», но на самом деле не верить в это. Возможно Сугуру понимал, что где-то перегибал палку, где-то осознанно давил и манипулировал, но при этом он искренне верил, что всё это во благо Сатору. Потому что тому было хорошо с ним, а самому Сугуру — было хорошо с Сатору. Им хорошо и сейчас, и, наверное, было бы хорошо ещё долгое-долгое время, но тактика себя изжила. Сатору спокоен и тих последние месяцы, но не потому, что он наконец успокоился и решил зажить иначе. Он просто подавлен и сломлен одиночеством, внушаемой самому себе бесполезностью и чувством, что жизнь остановилась. Но так не будет длиться вечно. По своей натуре он общителен, громок и не любит контроль, но именно контроль — то, что больше всего его окружает. Даже если сам Сатору этого до сих пор не замечает. Но замечает Сугуру. Нехотя, через мысли «у нас же и так всё хорошо» он всё-таки начал понимать, что Тоджи прав и что он действительно слишком душил Годжо своей опекой, косящей под заботу. Он полностью контролировал их финансы, выбирал, что им есть, потому что «лучше знал», и упрекал в прошлых поступках, скрывая критику под словами «ты меня не ценишь, так и скажи». И единственное, в чём Сатору всегда вёл — это секс. — А ты вообще задумывался, для чего Сатору захотел тогда тройничок? — спросил Тоджи две недели назад, когда его руки мяли ягодицы Сугуру под тканью боксеров, а сам Сугуру, откинув затылок на стенку туалетной кабинки, — тёрся обнажённым стояком о чужую твёрдую длину. — Потому что, — начал он и зажмурился, когда мозолистые пальцы прижали оба члена друг к другу и начали их неторопливо надрачивать. — Потому что ему просто хотелось тройничка… ах… Это же, блять… очевидно… Тоджи хмыкнул прямо в ухо, лизнул чувствительную мочку и, поочерёдно кружа большим пальцем по мокрым головкам, шепнул: — А мне кажется, тут другое, — он резко отстранился и повернул одурманенного похотью Гето к себе спиной, чтобы тут же скользнуть толстым стволом между послушно сжавшихся бёдер. — Может, он спросил у тебя разрешение именно для того, чтобы получить отказ? — Не неси… хуйню… — тяжело дыша, огрызнулся Сугуру. Чужой член приятно скользил по мошонке и задевал его собственный, так что думать о чём-то, при чём об очевидном бреде, было почти невозможно. — Он просто посмотрел порнуху… где был актёр, похожий… нгх… на тебя… и захотел прожить тот же опыт… — Может быть, может быть, — промурлыкал Тоджи, продолжая толкаться. — Но я просто подумал: а вдруг он проверял тебя? Не факт, конечно, но не поделиться такой интересной мыслью я не мог. Сугуру хотел заметить, что то и дело думать о чужих мотивах потрахаться во время собственного траха — это так себе хобби, но мудак больше ничего не сказал и просто полностью сосредоточился на том, чтобы довести их обоих до оргазма. Но ни разрядка, ни горячий душ и дорога домой не смогли прогнать странные слова из головы Сугуру, и он продолжал думать о них даже лёжа в постели. Сатору спал рядом — спокойно и безмятежно. В последнее время, возвращаясь домой после тренировок или работы, Сугуру постоянно заставал его уже спящим, равно как и утром, потому что вставал слишком рано. Так прошло ужо несколько дней, за которые он видел Сатору только уткнувшимся в подушку, а Сатору — не видел его вовсе. И это вызвало какую-то странную, глупую тревогу. Словно они перестали существовать в жизнях друг друга. Хотя всё это, конечно, бред. Сатору готовил для него, поддерживал чистоту в квартире, ходил за продуктами и оставался в течении всего дня на связи — в общем, делал всё то же, что и последние несколько месяцев, и даже больше. Каждый день Сугуру ждали домашняя еда с запиской о КБЖУ всех блюд, порядок и свежее полотенце в ванной, и всё же мерзкое чувство, что Сатору его не ждал, не проходило, а понимание, что в их отношениях изменилось — не наступало. И всё же, из раза в раз прокручивая в голове слова Тоджи, Сугуру наконец понял, что же было не так. Их секс. Он во много раз сократился. Точнее — Сатору больше не лез на него в любое время дня и ночи, как это было раньше. Более того — все их последние разы случались по инициативе Сугуру, и придя к этой мысли, он не мог не задуматься и о другом. Они всегда были активными в постели. Может быть, даже чересчур. Сугуру любил чувствовать в себе Сатору, любил чувствовать себя в нём. Он любил Сатору, любил их секс. Сатору, очевидно, тоже любил и его, и их занятия любовью, но он всегда был гораздо более активным, чем Гето. Каждый оргазм для него — на грани. Сатору обожал, когда сильно, когда больно, когда так много, что ещё чуть-чуть — и обморок. И ведь обмороки действительно случались, веселя Годжо и подстёгивая его довести себя до подобного ещё раз. Всё это казалось Сугуру уже привычным и много раз испытанным, но слова Тоджи — этого ёбаного мудака, всегда лезущего в его голову и душу без спроса — задели и заставили в приступе «это всё хуйня и сейчас я вам это докажу» схватить телефон и начать гуглить. Лучше бы он этого, конечно, не делал. Но умные мысли всегда приходят слишком поздно, особенно ночью, когда человек преисполняется бесстрашием, теряемым им утром. В случае Сугуру же утро было далёким, а статьи психоаналитиков — открытыми и манящими. Они пестрили умными терминами, но раскрывались на широкие полотна примеров и последовательностей, читая которые он чувствовал, как холодели обычно горячие руки, а простынь под ним — прилипала к взмокшей пояснице. Раньше он не задумывался, что влияло на поведение людей в постели и почему некоторые тащились по откровенно странным фетишам. Но, как оказалось, мозгоправы, как их называл Тоджи, давно исследовали этот вопрос. Причин и следствий сексуальных «отклонений» они выявили множество, каждый опыт был по своему уникален, но приобщён к обобщённым классификациям и травмам, практически каждая из которых брала своё начало в раннем детстве. А в случае Сатору, кажется, и вовсе с рождения. Травма недолюбленного ребёнка — вот что прочитал Сугуру в заключении после того, как пробежался глазами по описанию одного из примеров деструктивной модели поведения. В ней описывались люди, с которыми родители были холодны с самого раннего возраста и которые выросли, уверенные, что просто так их никто любить не будет и что всякую любовь нужно заслужить. Каким образом — каждый выбирал для себя сам. Сатору вот, изранив колени при других попытках, выбрал секс. Яркий, дикий и клеймящий. Такой, который не забывается, такой, который вряд ли ещё с кем-то получится испытать. Даже в самый их первый раз с Сугуру, он, ничего не представляя о минетах, сразу насадился ртом на его член, минуя и признания в чувствах, и поцелуй. Словно боясь, что если не покажет сразу, на что готов, — на него даже не посмотрят и, конечно же, не полюбят. Ведь его никто не любил, даже когда он очень, очень старался. В итоге получалось, что пока Сугуру беспокоился о том, что Сатору со своим неуёмным плотским аппетитом устанет от него и пойдёт искать другого, сам Сатору так часто лез ему в штаны лишь потому, что считал, что иначе он не интересен. Для него это, наверное, казалось логичным: с ним хорошо общался только Сугуру, который его трахал, а другие, кто не трахал, — не общались вовсе. Значит — вся его ценность только в том, что он хорошо сосёт и классно работает дыркой. Замкнутый круг из сомнений в самих себе. «Может, он спросил у тебя разрешение именно для того, чтобы получить отказ?». Отложив разрядившийся телефон, Сугуру смотрел воспалёнными глазами в тёмный потолок и всё никак не мог перестать думать об этих словах. Они въелись в сознание, отравили мысли и против воли воскресили в памяти тот вечер, когда Сатору впервые не шутя сказал о тройничке. Сугуру вспомнил всё: его лицо, дрожание белоснежных ресниц, закушенную губу и стоны. Блеск глаз, от которого внутри тогда всё оборвалось. «Блять, — он посмотрел на спящего Сатору, во сне ткнувшегося ему носом в плечо, и почувствовал, как глаза запекло сильнее. — Ты… неужели ты тогда в самом деле…» Неужели тогда он в самом деле проверял его?.. Если Сатору и правда не видел в себе ничего, кроме тела для траха, он ведь действительно мог всяческими нездоровыми способами пытаться убедиться, что это не так. Например, заставить Сугуру взорваться при предложении пригласить в их постель третьего. Любой нормальный партнёр пришёл бы от такого в бешенство, показал бы свою ревность и закрыл эту тему раз и навсегда, но… Сугуру её не закрыл. Он ни взорвался, ни наорал и даже не спросил, какого хуя. Он просто разрешил. Будто поделиться телом Сатору для него ничего не значило. Будто Сатору — ничего не значил. И даже если сейчас тот убедился, что его всё-таки любили, и потому-то и перестал активно доказывать свою значимость через постель и удовольствие, найдя свою «полезность» в бытовых делах, урон всё равно уже был нанесён. Сатору уже всё равно растоптал себя. В тот день Сугуру не пошёл на пары и испугал проснувшегося Годжо своими воспалёнными глазами. Сославшись на аллергию на «непонятно что», он притянул обеспокоенного Сатору к своей груди и, не в силах сдерживать то, из-за чего прорыдал в ванной час, тихонько спросил: — Сатору, ты знаешь, за что я люблю тебя? Аквамариновые глазищи удивлённо посмотрели на него из-под чёлки. — Потому что я горячий? — неуверенно предположил он и ломано улыбнулся. — Уж явно не из-за богатства. Его-то у меня больше нет. — Из-за него одного я бы в тебя точно не влюбился, — Сугуру ткнулся носом в бледный лоб и шепнул: — Я что, никогда не рассказывал, как полюбил тебя? Сатору скованно мотнул головой. — Не-а. «Но я просто подумал: а вдруг он проверял тебя?» Да. Проверял. И Сугуру эту проверку не прошёл. Теперь вся та ночь представала перед ним в совершенно другом свете. Он вдруг ясно вспомнил всё то, чему раньше не придавал значения или вообще игнорировал. Например то, что это он настоял на анальных пробках, подготовивших их к секс-марафону заранее. Или то, что Сатору «случайно» назвал водителю неправильный адрес клуба, а когда Сугуру поправил его — поджал губы. Вспомнил, как недоумённо приподнял брови, когда Сатору надел очки несмотря на ночь за окном и как долго тот крутился на первом этаже в толпе пьяных танцующих тел. Он бы наверняка танцевал так до самого утра, если бы не Сугуру, который, желая побыстрее со всем этим покончить и вытянуть пробку из задницы, не подхватил его под локоть и с силой не потащил к лестнице на второй этаж, прямиком в ожидающие лапы Фушигуро Тоджи. Того самого, к которому Сатору показательно лип и чьи телом преувеличенно громко восхищался, звуча так порнушно и тупо, что за маской клоуна стало невозможно рассмотреть нервозность. И обиду. (Кем ещё надо быть, если не ебанутым, чтобы подкладывать своего парня под другого мужика?) Конечно, наверняка не всё в ту ночь было игрой и попыткой вывести Сугуру из себя (что, кстати, отлично удалось). Сатору определённо получил удовольствие от секса с Тоджи и хоть какое-то, но удовлетворение от того, что проучил Гето, запомнившего этот урок на всю жизнь. Вот только никто и подумать не мог, что и по самому Сатору отрикошетит. И будет рикошетить до сих пор. — Сугуру, — снова всхлипывает Сатору, чем вырывает Сугуру из вязких мыслей и онемения паники. На них двоих оборачиваются прохожие, охранник бьёт себя по карманам, словно ища что-то, а Гето смотрит на это зарёванное, множество раз исцелованное им лицо и не знает, как объяснить ему то, свидетелем чему он только что стал. Прямо врать в наполненные слезами глаза нет сил, но и правильные слова всё ещё не находятся. — Сатору, я… — снова пытается он, но Годжо лишь мотает головой и вдруг так порывисто обнимает его, что из лёгких выбивается весь воздух. — Я так… — гундит он, потираясь носом о грудь сбитого с толку Сугуру. — Так счастлив сейчас… Сугуру, уже открывший рот для бесполезных оправданий, застывает. — Так, Сатору, — он отмирает спустя пару секунд оторопи, кладёт ладони на содрогающиеся от рыданий плечи и осторожно отстраняет Сатору так, чтобы вновь видеть его лицо. Оно по-прежнему красное и заплаканное, от чего сердце болезненно сжимается, но необходимость выяснить, что происходит, заставляет Сугуру откинуть все ненужные сейчас эмоции и вкрадчиво спросить: — Что случилось, мой хороший? Сатору пытается что-то ответить, но начинает икать и не может произнести внятно ни слова. Сугуру растеряно гладит его по спине, оглядывается в поисках мест для отдыха, где можно присесть, и замечает, что охранник уже идёт к ним с пачкой салфеток в руках. Но его опережают — ухоженная женская рука с кольцами, сияющими драгоценными камнями, суёт тканевый платочек прямо Сугуру под нос. — Это всё из-за меня, — надтреснуто признаётся высокая и статная женщина, и её заплаканные голубые глаза не дают Сугуру усомниться — перед ним сейчас стоит госпожа Годжо. Мама Сатору.

***

Если об отце Сатору говорил довольно часто, жалуясь, что тот снова нанял никудышного повара или не пополнил одну из банковских карт, то о матери он упомянул лишь однажды. К тому времени они с Сугуру уже встречались несколько месяцев, и Гето, стягивающий рубашку с вертлявого тела под собой, мурлычуще спросил: — Чем от тебя так вкусно пахнет? Он почувствовал пленяющий аромат цветов и ванили сразу, как только Сатору по-хозяйски прошмыгнул в его дом, но забыл спросить, утянутый в ещё более пленяющий поцелуй. — Новый парфюм, — похвастался Сатору, сияя улыбкой и чуть припухшими губами, соблазнительно поблёскивающими в закатном свете. — Мама из Италии привезла. Сугуру удивлённо посмотрел на него сверху вниз. — Мама? — Ага, — беззаботно отозвался Годжо и скрестил руки на чужом затылке. — Приехала на пару дней. — А где она… была? — неуверенно поинтересовался Сугуру, не став говорить, что думал, будто у Сатору вовсе нет матери. Он всегда слышал только об отце и уже давно про себя решил, что либо чета Годжо в разводе и Сатору не общался с матерью, либо госпожи Годжо вовсе не было в живых. — В Италии, — фыркнул тем временем Сатору, как бы говоря — это же очевидно. — У неё там свой бизнес, она редко возвращается в Японию. — Насколько редко? — уточнил Сугуру, мысленно обдумывая, могла ли госпожа Годжо являться потенциальной угрозой их отношениям. — Ну, — Сатору задумчиво посмотрел в потолок. — Обычно два раза в год. Иногда один. О! Однажды она не приехала вообще ни разу, ух и злился отец! — он громко засмеялся, а Сугуру почувствовал, как неприятно похолодело в животе. — Тебе не грустно? — шёпотом уточнил он и открыто заглянул в смеющееся лицо. Сатору резко прекратил смеяться, словно кто-то нажал в нём кнопку «Стоп», и спрятал взгляд за ресницами. В спальне надолго повисла тишина, слушая которую Сугуру мысленно выматерился. Вот и зачем он полез со своими расспросами? Логично же, что раз Сатору до этого никогда не рассказывал о своей матери, то вряд ли он питал к ней тёплые сыновьи чувства и в принципе хотел о ней говорить. — Грустно, — наконец тихо-тихо ответил тот, чем вызвал у Сугуру прилив щемящей тоски и желания накрыть этого ангела собой и спрятать от всего мира, посмевшего причинить ему хоть капельку боли. — Но она никогда не была дома дольше пяти дней, даже когда я был совсем маленьким. Наша домоправительница как-то сказала, что я родился только потому, что мой отец — хитрец. Оказалось, что мама всегда говорила, что не родит раньше, чем пройдёт пять лет со дня свадьбы, но отец не хотел ждать и намудрил с мамиными таблетками, так что она забеременела и родила меня спустя всего два года, как они поженились. В общем, я не то чтобы желанный. Поэтому не обижаюсь на маму. Сугуру попытался представить, что сам бы чувствовал, если бы его мать, всегда готовящая ему вкусный бенто и поддерживающая во всех его начинаниях, никак не участвовала бы в его жизни. Смогло ли бы хоть что-то заполнить пустоту в его сердце, на месте которой должна быть материнская любовь? — Ты желанный, — он сглотнул вязкую слюну и склонился, проводя кончиком носа по мягкой и тёплой щеке. — Она ещё просто этого не поняла. Сатору лишь неуверенно улыбнулся и ненадолго прикрыл глаза, а когда снова посмотрел на Гето, то вся грусть из голубых бездн пропала, заменяясь похотью и желанием. Сугуру тогда с улыбкой подумал, что тема матери для Сатору всё же не так важна, как намечающийся секс. И понимает, как ошибся, только спустя пару лет, когда прижимает к себе обессиленного после истерики Сатору и смотрит, как госпожа Годжо пьёт кофе на их кухне. — То есть, она просто взяла и припёрлась спустя столько лет? — вскидывает брови Тоджи, приседая на край свободного тренажёра недалеко от лавки для отжиманий, на которой Сугуру честно пытается не сдохнуть. С их встречи в торговом центре прошло два неполных дня. Вылазка за обновками, судя по тёмным и хорошо сидящим на Фушигуро спортивкам, закончилась удачно, но тот не стал вдаваться в подробности своей пытки и, перехватив Сугуру на выходе из раздевалки, без слов оттащил в как обычно пустующую в это время зону для разминки. — Выкладывай, — только и сказал он. Сугуру, наверное, стоило спросить, что именно или чо он вообще к нему пристал, но он знал, и что именно, и как Тоджи понял, что из него можно что-то вытрясти. Порой Сугуру посещают неироничные мысли, что этот мудак занимается немного не тем — с его аналитическими способностями и талантом к раскупориванию чужих травм, тому стоит попробовать себя в психологии. Ему не меньше, чем спорт обмундирование, подойдут деловая рубашка и офисные брюки, а вместо зала с железом — уютный кабинетик с вымахавшими сансевиериями у рабочего стола. Он определённо пользовался бы спросом, потому что в его «Выкладывай» были и приказная сила, и скрытый, едва заметный оттенок беспокойства. Хотя последнее Сугуру наверняка придумал. Не может этот мудак о нём переживать. Но, тем не менее, он ему всё рассказывает. И про то, что госпожа Годжо, всё это время не знавшая о разладе между мужем и сыном, специально выследила Сатору в его день рождения и подошла на выходе из уборной, и о том, как сильно она раскаялась в своей холодности. — Понимаешь, — шептала она, прижимая голову Сатору к груди и капая слезами на его растрепавшиеся волосы, — я вообще не хотела выходить замуж и отца твоего тоже никогда не любила. Я добавила в брачный договор условие, что не рожу в ближайшие пять лет, но твой отец подкупил юриста и стёр его, о чём мне было не известно. Я надеялась прожить эти пять лет отстранённо и в итоге развестись, как только компании наших отцов сольются достаточно и наш брак никак не будет влиять на бизнес, но этот… — она замолчала и прикрыла глаза влажными ресницами. Сидящий на диванчике Сугуру хотел предложить ей салфетки, чтобы стереть потёкшую тушь, но решил пока не вмешиваться. — Я пила таблетки, потому что он требовал от меня соблюдения супружеского долга, и не могла представить, что он подменит их. А когда я узнала, что беременна, был уже слишком большой срок. Затем она рассказала, как тяжело проходили роды и как она не могла смотреть на новорождённого, вспоминая об обмане и о порушенных мечтах. Тогда она ещё была не в курсе изменений брачного договора и планировала развестись, наплевав на мнение своего отца, но как только узнала, что тот обанкротится, если она подаст на развод, — закрылась в себе и отстранилась от всех. Она смотрела на Сатору, как на крах всех её целей, ненавидела своего мужа и погрязла в темноте настолько, что едва не покончила с собой. Если бы не условие в контракте, обязующее её мужа сохранять для неё комфортные условия жизни, нарушение которых било уже по состоянию Годжо, её муж вряд ли бы вытаскивал её из окровавленной ванны и спустя месяц реабилитации положил перед ней билет в Италию и ключи от новоприобретённой виллы. — Он предложил мне развеяться, — хохотнула госпожа Годжо с ненавистью в улыбке. — Сказал не возвращаться, пока не пойму, как мне с ним повезло. Ну я и не вернулась. Он неплохо меня обеспечивал, так что я начала вести свой собственный бизнес и заниматься тем, чего мне действительно всегда хотелось. С годами развод перестал иметь фундаментальный смысл, мы не виделись и не имели друг перед другом никаких обязательств. Нас связывал только ты, Сатору, — она обняла сына за распухшее от слёз лицо и смахнула со лба белоснежную чёлку. — Я не буду врать и говорить, что все эти годы не находила себе места, думая о тебе, но с каждым разом, как я тебя видела, во мне крепло чувство, что я многое упускаю. Твой первый класс, первый выпавший зуб, первую драку. Первую любовь, — тут она посмотрела на Сугуру. — Люди такие существа, которые начинают ценить что-то, только когда больше не могут к этому прикоснуться. И лучше всего я поняла это, когда вчера вошла в дом, в котором жил мой сын, и не увидела его. Прислуга честно рассказала мне, что ты не возвращался домой почти целый год, Сатору, а твой отец любезно поделился своей версией, в которой ты не ценишь его заботу о тебе. Конечно, я ему не поверила, а когда он уточнил, что ты отказался от брака с незнакомой тебе девушкой, выбрав парня, с которым уже давно встречаешься, я просто встала и ушла. Первое слушанье о разводе будет через месяц. После этого госпожа Годжо пробыла у них до самого вечера, разделила заранее заказанный Сугуру торт и поцеловала отошедшего от истерики Сатору в лоб на прощание, обещая зайти на следующий день. — Она и сегодня придёт, — стирая с век набежавший пот, выдыхает Сугуру. Проводить тренировку в обычном ритме и изливать душу во время коротких перерывов оказывается нелегко, но он не может не говорить, тем более когда Тоджи сам предлагает поделиться. — Что-то ты не звучишь радостным, — замечает тот, протягивая ему бутылку воды. Пока севший Сугуру медленно пьёт, Тоджи добавляет: — Ситуация, как говорит Мегс, трэш. Но главное, что она очухалась. Сугуру закручивает крышку на бутылке и усмехается. — Ты думаешь, она действительно его любит? — иронично спрашивает он. — Девятнадцать лет ей было плевать на то, как он живёт, а сейчас прибежала, поплакала и всё — хорошая мать? На месте Сатору он бы закрыл дверь перед такой матерью и ничего у неё не взял. Ни пакет с дорогущими итальянскими кроссовками, которые она вручила сыну ещё в торговом центре, ни деньги, которые она перевела вчера на новый счёт Сатору. Но сказать об этом вслух, прямо в светящееся радостью и счастьем лицо, он не смог, как бы сильно в нём ни поднималась желчь. Сатору никогда не знал материнской заботы и любви и доверчивым котёнком шёл в тёплые руки. Которые сейчас приласкают, а затем, когда котёнок надоест, — снова выкинут. — Она не хорошая, но точно мать, — выводит из мыслей неожиданно серьёзный голос. Сугуру вскидывает опущенную голову и хмуро смотрит на стоящего перед ним тренера, в это время глядящего в сторону панорамного окна фитнес-зала — привычка, которую Сугуру замечает за Тоджи, когда тот перестаёт зубоскалить. — Я её даже понимаю. — Ты? — усмехается Сугуру, но уголки губ быстро опускаются. Слишком непривычными кажутся обычно нахальные глаза. Слишком много в них плещется горечи и направленного вовнутрь презрения. — Я, — кивает Тоджи. Он толкает носком кроссовка чужую голень и садится на тренажёр рядом с послушно подвинувшимся Сугуру. — Отец года — явно не моя история. — Но ты же… — пытается подобрать слова Сугуру и в итоге говорит самое очевидно: — Любишь Мегуми. — Пиздецки, — не спорит Тоджи, на миг светлея — видимо, вспоминает сына. Но свет быстро тухнет, и каждая черта мужественного лица заостряется, делая его прекрасным, но пугающим. — Но я долго не позволял себе этого. Он… очень похож на свою мать. Это годами выводило меня из себя. Приходишь домой — а тут он. Смотрит и молчит. Не плачет, не капризничает — просто встречает на пороге, видит, что я не спешу показывать любящего папку, и уходит. И так год за годом. Пару мгновений Сугуру кажется, что Тоджи над ним прикалывается. Мегуми буквально точная копия своего отца, если не считать торчащих волос, да и Сугуру воочию видел, как старший Фушигуро не стесняется показывать своё обожание и расположение. Но… Сейчас Тоджи не выглядит как тот, кто лжёт. — И когда всё изменилось? — только и спрашивает Сугуру, стараясь не думать, как с каждым откровенным разговором человек, которого он ещё совсем недавно презирал, всё больше и больше очеловечивается. Всё ближе и ближе подбирается к его сердцу. — Когда я чуть не сдох, — с горькой улыбкой отвечает Тоджи и заводит руки за спину, опираясь на них. Искусственный свет от вмонтированных в потолок ламп светит ему прямо в глаза, но свет не достигает омрачившейся зелени, и смотрящему на это всё Сугуру вдруг становится не по себе. — Не буду вдаваться в подробности, знать слишком много маленькой змейке необязательно, но мой ребёнок по моей же вине пережил очень много дерьма, и я до конца дней не отмоюсь перед ним и прекрасно это осознаю. Но это не значит, что я должен поставить на нас крест из-за прошлого. Его я не изменю и не наверстаю упущенного, но я могу и хочу создавать наша будущее. Не ручаюсь за мать Сатору, я знаю её только с твоих слов, а ты тот ещё ненадёжный рассказчик, но советую тебе не ставить на ней тот же крест так быстро. Посмотрим, на что она готова ради сына. Госпожа Годжо оказывается готовой на многое: начиная с обещания финансовой помощи и заканчивая регулярными встречами с сыном. А когда узнаёт, что тот всё же хочет получить нормальное образование, даже записывает Сатору на подготовительные курсы, помогающие со вступительными экзаменами в университет. — Если не получится на бюджет — не унывай, — говорит она сыну, приглаживая его белоснежные волосы. — Я тебя в любом случае не брошу. Присутствующий при этом разговоре Сугуру едва сдерживает в себе насмешливый хмык. Не бросит она, как же. Она уже это сделала. Чем она занималась, пока Сатору был на попечительстве нянечек? Грела ножки под итальянским солнцем. Что делала, когда от Сатору все шарахались и видели в нём только избалованного богатого мальчика с красивой мордашкой? Жалела себя. Где она, чёрт подери, была, когда Сугуру был единственным, кто не давал Сатору упасть? Уж явно не рядом с сыном. Удобно вовремя раскаяться и прийти с повинной, когда любая кроха внимания — на вес золота, а то, что раньше казалось обыденностью, — теперь воспринимается как искренняя забота. Сугуру бы похлопал, если бы не направлял все силы на то, чтобы не скрипеть зубами. — Какой же ты всё-таки ревнивец, — хохочет Тоджи, прикусывая кожу под его подбородком и соскальзывая ладонями на ягодицы. — Ревнуешь Сатору к его же матери? Сугуру хочет ответить «да пошёл ты нахуй», «да пошла она нахуй» или «идите вы все нахуй», но в итоге не произносит ни слова и только молча вгрызается в основание чужой шеи. Его тут же тянут за волосы, шепча в ухо предупреждающее «забываешься, змейка», но в том-то и дело, что «змейка» не забывается. Сугуру отлично помнит, что тело Тоджи — товар, которое нельзя марать, но сегодня он уже нарушил одно из правил их «игры», упомянув Сатору, и что мешает ему нарушить ещё одно? Что мешает ему растоптать все собственные нельзя? До встречи с Фушигуро Тоджи Гето Сугуру был хорошим человеком. Послушным сыном, оправдывающим все ожидания родителей, вежливым соседом, старательным учеником и любящим партнёром. Он не хватал звёзд с неба и старался быть добрым к нуждающимся потому, что так правильно. Потому, что так надо. Но затем бархатный голос шепнул: «Почему им можно, а тебе — нельзя?», и хороший Сугуру, игнорируя сладкую дрожь в теле, ответил: «Потому что они — плохие». А он — хороший. Ему нравится таким быть. Хороших людей любят, их хвалят, ими восхищаются, с ними хотят дружить и встречаться. Их никто не осуждает, ведь быть осуждённым — это удел плохих. А Сугуру не такой, нет-нет. Легко поверить в это, когда все вокруг поддаются своим демонам, тогда как единственным демоном Сугуру всегда был только Сатору — человек с огромными прихотями, капризами и незнанием слова «нет». На его фоне Сугуру чувствовал себя таким правильным и чистым, что мог только снисходительно улыбаться, когда Годжо взбредала в голову очередная чепуха. Вроде той, что приводит Сугуру к моменту здесь и сейчас, когда он опускается перед Тоджи на колени, жадно припадает распахнутым ртом к горячей твёрдости и снизу вверх смотрит в зелёные глаза. В них и шелест листьев, и многовековые топи. И насмешливое, ни чуть не скрытое вот ты всё и осознал, змеёныш. Сугуру вжимается носом в пах и думает — да. Осознал. Сложно не сделать этого, когда поначалу кажущаяся бредовой идея зажиматься и с помощью этого начать ослаблять контроль над Сатору, — начинает работать. Не сразу, сначала совсем незаметно, но начинает. Это странная внутренняя математика. Все знают, что если умножить положительное на отрицательное, то отрицательное изменит плюс на минус. Но если взять два отрицательных числа? Два отрицательных человека и попытаться вывести всё в плюс? Со стороны всё это наверняка кажется полным абсурдом. Сугуру просто изменяет, причём делает это ни единожды, из раза в раз поддаваясь напору сильных рук, утаскивающих его то в тёмный закоулок, то за шкафчики в раздевалке, то лапающих в душе, пока никого нет и льющаяся вода заглушает два тяжёлых дыхания. На фоне Сатору, который изменил лишь однажды, с позволения и, кажется, даже не от большого желания, а скорее в качестве акта саморазрушения, Сугуру кажется себе абсолютной мразью. И в это-то и заключается главный смысл. Тоджи умело снимает с него слой за слоем мнимой хорошести, обнажает вполне обыкновенное и гнилое нутро, прежде скрытое даже от самого Сугуру, и говорит: «Смотри». И Сугуру послушно смотрит. Наблюдает словно со стороны, как постепенно начинает одёргивать себя, когда внутренний зверь, ненадолго затаившийся за рёберной клеткой, пытается выпрыгнуть и вновь вгрызться в шею Сатору. Смотрит, как кольца «заботы» день за днём ослабляют захват и как Сатору, которого Сугуру с поджатыми губами провожает до курсов подготовки, сперва держится особняком от других занимающихся, но, как только чувствует, что тёплая рука не стремится его одёрнуть, расслабляется и обзаводится парочкой знакомых. А Сугуру всё продолжает смотреть. Смотреть и видеть, как человек, которого ценил и любил годами лишь он, пока ещё слабо, но начинает светить другим. Сначала своей матери, а затем — и приятелям с курса, об одном из которых Сатору говорит настолько часто и много, что слушающий его вечерами Сугуру иной раз не сдерживается и ломает деревянные палочки в руке. — Нужно было взять металлические, — только и отвечает он на обеспокоенный взгляд голубых глаз, смахнув остатки палочек со стола и подумав: «Терпи». Терпи и смотри, чего ты лишил его в старшей школе, присвоив себе; что отнял, вбив в голову, что только ты его любишь. Раньше ты имел на всё это право, но теперь — нет. Потому что теперь ты — плохой. Потому что облапанный, потому что вновь позволяющий себе ощутить, как распущенные волосы наматываются на чужой кулак, как бёдра под пальцами чуть раздвигаются и напрягаются, когда длинный язык ведёт мокрую дорожку от потяжелевших яиц до кончика пульсирующего члена, и как клокочущая в горле злость выталкивается толстым стволом, до боли растягивающим уже зацелованные и пекущие губы. Будь у Сугуру возможность думать, он бы наверняка припомнил, как этот самый член едва не придушил его год назад и как им давился зарёванный и похожий на шлюху Сатору. Затем он бы подумал, что сосать в грязном толчке фитнес-центра, где их в любой момент могут застукать, — явно не то, как он планировал закончить сегодняшний вечер. Но спустя пару секунд с надуманным неудовольствием признался бы, что это как раз-таки то, чего он добивался целых два месяца. Он бы подумал ещё и о том, как сильно затекла челюсть, и, возможно, о чём-то ещё, но… Он не может думать. Вообще. Только не рядом с Тоджи, только не тогда, когда его рот нагло имеют грязным членом, а в голове — наконец блаженная тишина. Сугуру не нужно переживать, что в нём сейчас заметят что-то скрытое (для Тоджи уже всё давно открыто), что необходимо что-то контролировать и о чём-то переживать. Тоджи — и есть контроль, обличённый в плоть и кровь, и Сугуру из раза в раз с наслаждением отдаётся его воле. Позволяет править балом, решать, когда и как тот втолкнёт свой язык в его рот и как именно он сегодня заставит его кончить. С Сатору иначе. Даже когда они решают контролировать друг друга в постели и Сугуру тот, кто подчиняется, он не может расслабиться полностью. Не может позволить себе разочаровать Сатору, не может отвести от него взгляда, не может перестать думать, что если ошибётся, — то всему придёт конец. С Тоджи же он — безвольная кукла, позволяющая долбиться головкой о стенку горла и с силой вжимать голову в потный лобок. И ему всё равно, что тот о нём подумает, ведь между ними нет никаких обещаний и ожиданий. Между ними — только «игра», в которой нет ни победителей, ни проигравших. Есть только Сугуру, использующий своё чувство вины за измены как достаточную причину опустить себя ниже Сатору и наконец перестать его контролировать, и Тоджи, предпочитающий неприступные крепости открытым воротам. Стучит он в них просто для вида.

***

И не важно, что крепость никогда не была для него заперта.

***

Иной раз Сугуру думает: что будет, если Сатору всё-таки что-то заметит? Почувствует на нём странно-знакомый запах, увидит на коже синяк или след от зубов и поймёт, что оставлял их не он? Спросит ли напрямую или сделает вид, что ничего не понимает? Впрочем, одно Сугуру знает точно — если Сатору узнает, чьи это зубы, то разобьётся. Как новогодняя ёлочная игрушка, как тонкий лёд под подошвой. Как человек, только начавший себя склеивать и с искренним недоумением спрашивающий: — Ты точно не хочешь пойти с нами? Сугуру, второй час пытающийся найти материалы для своего реферата, отрывает воспалённые глаза от экрана ноутбука и смотрит на стоящего перед ним Сатору. Тот выглядит великолепно: все набранные за несколько месяцев килограммы ушли, словно их и не было, так что подаренное матерью кремовое пальто идеально садится по фигуре, а голубые глаза — сверкают жизнью так же, как в их первую встречу во время школьный игры в баскетбол. — Точно, — выдавливает из себя улыбку Сугуру и изо всех сил подавляет поползшие к Сатору тени. Те голодно извиваются и стонут, но до сих пор пекущий за ухом засос, скрываемый от Сатору распущенными волосами, слегка их утихомиривает. — Ну Сугу-у-уру, — протяжно канючит Сатору, становясь похожим на свою капризную версию годовалой давности. — Ты постоянно мне отказываешь! Уголок губ Сугуру нервно дёргается, но Годжо этого не замечает. Тот вообще многого не замечает: ни того, что его парень почти что трахается у него за спиной, ни того, что как раз-таки раньше Сугуру ему никогда не отказывал. Начать это делать было до тремора страшно, но Тоджи, как и обычно, оказался прав: услышав первое «нет», служащее ответом на предложение заказать что-нибудь из фаст-фуда, Сатору не побежал собирать чужие вещи и выставлять их на улицу, а просто буркнул «Этот твой тренер заебал со своим правильным питанием» и угрюмо пошёл разогревать вчерашний ужин. Сугуру помнит, как тогда подумал, что Сатору даже не представлял, как именно его уже ебал этот самый тренер, и как резко и приятно расслабились напряжённые плечи. Прежде он никогда не отказывал Сатору так прямо, не прибегая к обходным путям и лазейкам, и не думал, что подобное может пройти мимо того столь незамеченным. Хотя ничего удивительного в этом нет. Зачем Сатору вообще обращать внимание на такие мелочи, когда его жизнь начинает бить ключом? Почувствовав волну раздражения от этой мысли и сжав пальцы на корпусе ноутбука сильнее, Сугуру мысленно считает до пяти и только затем спокойно отвечает: — Ты же знаешь, что я постоянно занят, — он не добавляет, как раньше, что работает и учится ради их совместного будущего. С появлением в их жизни госпожи Годжо (которая пока ещё не развелась с мужем) становится ясно, что его жертвенность теперь никто не оценивает. — А конкретно сейчас мне нужно доделать этот сраный реферат, а после пойти на тренировку, абонемент на которую продлил мне ты. Надутые щёки Сатору мгновенно сдуваются, а взгляд делается виноватым. Уже прошла неделя с тех пор, как он «обрадовал» Сугуру, поставив того перед фактом оплаченного ещё на тридцать занятий абонемента. Когда ошарашенный Гето спросил, как он это сделал, Сатору горделиво сообщил, что запомнил название, написанное на флаере-скидке, и прозвонил в фитнес-центр, где его проконсультировали и помогли продлить абонемент через сайт. Он буквально сиял, рассказывая всё это, а Сугуру, понимающий, что если бы Сатору узнал, тренировки с кем он для него оплатил, то явно вёл бы себя иначе, всё равно не сдержался и грубо попросил его не лезть в чужие дела без разрешения. — Но я… — Сатору удивлённо посмотрел на него. — Я просто хотел порадовать тебя… Порадовал, с мрачной мстительностью подумал Сугуру. Узнал бы, что мужик, который лизал тебе дырку, собирается теперь вылизать её и мне, и порадовал бы. — Мне просто не нравится, как меня там тренируют, — решил оправдать он свой всплеск агрессии. На самом деле он планировал продлить абонемент сам, специально отложив на это заработанные деньги. Но лучше было выставить Тоджи хуёвым тренером, чем дать Сатору хоть малейший намёк на то, что причина внезапной злости крылась в страхе разоблачения, а не спускании денег на ветер. Взволнованность Сатору от этого объяснения поутихла, он громко выдохнул, улыбнулся, а затем, игриво огладив грудь и бицепсы Сугуру, шепнул: — Ну не знаю, плохо или хорошо, а результат всё-таки на лицо. Сугуру усмехнулся и, стянув с себя футболку, позволил Сатору зарыться носом во впадинку между грудных мышц. Им ещё было далеко до размеров сисек Фушигуро, но какой-то рельеф и объём они уже начали приобретать, чем приводили Сатору в чистейший восторг, а Сугуру — к мысли, что всё не зря. Ни тренировки, ни его моральное падение в своих же глазах. Благодаря первым Сатору по-прежнему восторгается только им. Благодаря второму — имеет возможность восхищаться кем-то ещё. Например, тем, с кем прямо сейчас пойдёт в кино. — Прости, — в конце концов виновато выдыхает Сатору и, присев рядом, трётся щекой о плечо приобнявшего его Сугуру. — Я знаю, знаю, что ты занят. Ты у меня большой-большой молодец, Сугу. Просто мне грустно, что это уже четвёртый раз, когда у нас не получается погулять втроём вместе с Сукуной. Сугуру мысленно закатывает глаза и в очередной раз вспоминает, как растерялся, когда впервые услышал имя, прежде звучащее только из уст Тоджи. Его рассказы и жалобы на близнецов Итадори уже сформировали у Сугуру какое-то представление о них. Особенно о Сукуне, чересчур долго обнимающимся с Мегуми при прощаниях — конечно же, по нескромному мнению Тоджи. Слушать стенания папаши, чей ребёнок вот-вот должен начать познавать прелести взрослой жизни, было забавно. Ещё это неплохо помогало отвлечься от жжения в мышцах во время тренировок, и поэтому Сугуру не перебивал, лишь иногда вставляя едкие комментарии и про себя думая, что было бы интересно посмотреть на этого маленького соблазнителя-террориста. И что ж. Вселенная предоставляет ему такую возможность. Жаль только, что не так, как ему бы хотелось: например, во время поездки в метро, где Сугуру бы случайно увидел Мегуми, положившего голову на плечо какого-то мальчишки, в котором он бы признал Сукуну. Ну или Юджи — они всё-таки близнецы, хоть Тоджи авторитетно и заявляет, что может отличать братьев не хуже родной матери — настолько они разные. Правда это или очередная наёбка от уёбка, Сугуру не знает, так как всё ещё не видел близнецов ни вместе, ни по раздельности. И, по правде говоря, не хочет видеть и дальше, хотя Сатору всячески и пытается это исправить уже больше двух недель. За это время Сугуру против воли узнаёт о мелком Казанова больше, чем за два месяца недовольных бурчаний Тоджи. Оказалось, что Сукуна не просто говнюк, слишком мягко улыбающийся своему другу, — а очень, очень умный говнюк. В свои неполные четырнадцать тот уже всем вокруг доказал, что школьная программа вплоть до выпускных экзаменов — фигня, не стоящая его внимания. Обладая колючим характером, Сукуна также имеет цепким ум, позволяющий ему без труда запоминать практически любой учебный материал, и именно поэтому его и направляют на курсы по подготовке в университет, где с ним и познакомился Сатору. — Но он унижает всех и там, — с притворной досадой, плохо скрывающей восхищение чужими способностями, поделился он с Сугуру после первого же занятия. С него он вернулся в приподнятом настроении несмотря на заявление «я такой лох, Сугуру, просто жесть». — Он решил тест за десять минут, хотя всем остальным пришлось сидеть до конца отведённого времени. Я сам еле-еле написал, 68 баллов набрал и то нечестно — мне Сукуна подсказал решение одной из задачек. Повезло, что он подсел ко мне, да? Придя на следующую тренировку и вывалив эту новость на не менее удивлённого таким поворотом Тоджи, Сугуру ожидал, что мудак начнёт поносить высокоинтеллектуального засранца вместе с ним, но тот, посветлев лицом, лишь широко ухмыльнулся. — Помощь пришла, откуда не ждали, — он проигнорировал тяжелый лиловый взгляд на себе и с преувеличенным воодушевлением спросил: — Как думаешь, змейка, получится у Сатору поднять стандарты мелкого хмырёныша с одногодки до скуфа? — Что, всё-таки собрался с малолеткой мутить? — изогнул бровь Сугуру. Он отлично понял, к чему клонил мужчина, но он уже достаточно опылился от этого придурка, чтобы так глупо упустить возможность поддеть его. — Решил увести кавалера у сына? Не стыдно? В зелёных глазах мелькнула гордость. Ну конечно, только такой самодовольный говнюк будет радоваться, что ему отвечали на его же быдланском языке. — Кавалеры ухаживают, а этот только липнет, — ответил он и надавил на спину Сугуру, делающего подход на тренажёре с отводом рук. — Из двух обормотов я бы предпочёл Юджи. Весь ум, конечно, достался Сукуне — не зря же он такой вундеркинд, — но малой куда добрее и отзывчивее своего старшего отражения. Было бы удобно, если бы Сукуна отвлёкся на Сатору, не так ли? — Ему ебаных тринадцать лет, — напомнил Сугуру сквозь зубы, натягивая отвод с утяжелителем на себя. Чужая шутка больше не казалась забавной. — Скоро четырнадцать, — мурлыкнул Тоджи на ухо, и Сугуру подумал, как бы так «случайно» вмазать тренеру локтем по носу. — И ты его просто ещё не видел. Не удивлюсь, если ему уже продают алкашку и не спрашивают паспорт. Алкашку Сукуне и правда продавали — это Сугуру узнал от Сатору через несколько дней, когда тот отправился на прогулку с компанией с курсов, в которую, естественно, входил и Итадори. Сукуна был в группе последним по возрасту, но не последним по наглости. Поэтому, когда большая часть предложила завалиться в бар, а другая застонала из-за своего несовершеннолетия, Сукуна не присоединился ко вторым, а, взяв Сатору под руку, решительно зашагал к заведению с надписью «20+». — И его пропустили, прикинь! — пьяно хихикая и не мешая себя раздевать, поделился впечатлениями Сатору по возвращении домой. Расстёгивающий его рубашку Сугуру угрюмо молчал. Ему стоило не малых сил сдержаться и не впиться в распахнутый рот, чтобы слизнуть вкус треклятого алкоголя, к которому организм Сатору совсем не приспособлен. — Охранник посмотрел одним глазком и кивнул ему! А у Нанами-чана попросил документы! А знаешь, что Нанами-чан выглядит, как будто ему уже двадцать восемь, хотя ему только двадцать? Нет? Точно, ты же его не видел… — Сатору завозился, не обращая внимания на призывы полежать смирно, и, выудив из кармана телефон, начал в нём что-то искать. — Так, так… да блин, где… О! Вот! Перед бледным от злости лицом Сугуру появился экран смартфона, а на нём — фотография. Гето пришлось немного отодвинуть руку Сатору, сжимающую телефон, чтобы рассмотреть изображение. И то, что он увидел, ему совершенно не понравилось. Было неизвестно, да и не особо важно, кто именно фотографировал, но тот, кто это делал, изо всех сил старался поместить в объектив всю немаленькую компанию. Будь Сугуру спокойнее, он бы посчитал, сколько всего человек выстроилось в ряд, цепляясь друг за друга, и даже рассмотрел бы каждого из них. Но он не был спокоен. Он даже не был зол. Его словно вообще не было. Его не было и на фотографии. Вместо него улыбающегося и развеселённого Сатору прижимал к себе другой. Высокий, но пока ещё сантиметров на десять ниже Годжо, ухмыляющийся и думающий, что он имел право так по-хозяйски класть свою ладонь на чужую талию. В тот момент Сугуру осознал сразу несколько вещей: во-первых, нереальность его фантазии насчёт Мегуми, кладущего голову на плечо своего друга; во-вторых — все тревоги Тоджи. Из раза в раз видеть, как «почти четырнадцатилетний» пацан, больше похожий на старшекурсника, обнимает и лапает твоего сына, — наверняка то ещё испытание для выдержки. У Сугуру такого самоконтроля не оказалось. Ему хватило лишь одного взгляда на фотографию, на которой Итадори Сукуна обнимал его Сатору, и вся выдержка испарилась, как вода в долго закипающем чайнике. Он выбил из руки Сатору телефон, рыкнул в улыбающиеся губы, пахнущие чем-то сладким, но не привычной клубникой, и впился зубами в доверчиво подставленную шею. Но яд не впрыснул. Весь яд из него высасывал Тоджи, нашёптывающий во вспотевшую после тренировок кожу: — Бесишься, да? Хочешь запретить ему с ним общаться? А ещё лучше — вообще запретить ходить на курсы, я прав? Молчишь, шипучка? Ну молчи. — Горячий язык скользнул в ушную раковину, стало влажно, щекотно и до мерзости хорошо. — Ты уже и без меня понимаешь, что не можешь ему что-то запрещать. Ангел выпорхнул из тюрьмы коварной змеи, и если он сам упадёт и станет змеёй, то не тебе его осуждать. Сугуру хотелось сказать, чтобы он заткнулся, хотелось закричать, чтобы с криком из груди вышла нарастающая за последние дни тяжесть. Хотелось убежать, припасть к ногам Сатору и покаяться во всех своих грехах, а после — попросить его не уподобляться ему. Но, если честно, больше всего Сугуру хочется ни о чём из этого не думать. И Тоджи, вновь и вновь находящий этот ответ в его полуприкрытых глазах, каждый раз берёт его за руку, заводит под широкие лиственные кроны и, прижимая к себе, ступает вместе с ним в топкое болото. И тонет в нём тоже — вместе с ним. Сугуру видит это в зелёных глазах, смотрящих на него спокойнее, чем прежде; читает между строк сообщений, уже давно изобилующих общими шутками, интернет-мемами и редкими, но всё более откровенными фотографиями своих нагих тел. Слышит это в будничном тоне, которым Тоджи делится моментами из их с Мегуми жизни, и слышит в жарком шёпоте, в тяжёлом дыхании. Сугуру хочет, чтобы его это всё раздражало. Чтобы в голове появлялась мысль «Мне это не интересно, заткнись, отойди, отвали», но правда в том, что это он подошёл к лесу, а не лес к нему. Тот просто вырос перед ним, поставив перед фактом своего существования, и Сугуру мог бы не заходить в него, не соблазняться обещанными природными дарами или хотя бы не сходить с протоптанной тропы. Но он нарушил все предупреждения. И всё, что ему теперь остаётся — это наблюдать, как Сатору, чмокнув его в лоб напоследок, ускользает из его рук, спеша к уже ожидающему таксисту и не менее ожидающему Сукуне, с которым он договорился сходить на нового «Человека паука». — Вот пиздюк, — хохочет Тоджи этим же вечером, застёгивая «молнию» на неизменной косухе. Его явно не волнует, что через несколько дней Новый год и что температура на улице близка к нулю. Идущему рядом Сугуру было бы холодно и больно на него смотреть, если бы он достоверно не знал, что тело громилы пышет жаром 24/7. И особенно — после хорошенького оргазма, в котором рот и пальцы Сугуру сыграли не последнюю роль. — Мегуми мне вчера говорил, что близнецы позвали его на этот фильмец в пятницу. А сегодня что? — Среда, — буркает Сугуру, проходя то место, где почти три месяца назад его впервые назвали плохим человеком. — Но знаешь, Сатору с Мегуми трудно перепутать. Думаю, тут не случайность. — Твоя дедукция достойна похвалы, — Тоджи закидывает свою лапу на его плечо, и если раньше Сугуру её бы смахнул, то сейчас он лишь сильнее прижимается к тёплому телу. Просто чтобы согреться. — М-да, играет на два фронта. Я бы похвалил, если бы одной из его игрушек не являлся мой сынуля. Сугуру закатывает глаза. — Мне кажется, ты переоцениваешь ухажёрские способности этого засранца, — он слегка щурится, ослеплённый яркой рекламой. Все рождественские вывески остаются висеть после праздника, дожидаясь нового. Благо, что хотя бы суета, которой был переполнен Токио пару дня назад, поутихла. Людей на улицах меньше, а морозного воздуха в лёгких — больше. — Как бы он ни выглядел, он всё ещё ребёнок. — Вот именно, — хмыкает Тоджи, продолжая прижимать его к себе. — А дети жадные. Они хотят все интересные им игрушки и не собираются выбирать только одну. Сугуру опускает взгляд на асфальт. Если так подумать, он был всего на год старше Сукуны, когда встретил Сатору. Разница между ними лишь в том, что Сугуру не интересовался игрушками до появления в его жизни одной конкретной, а Сукуна, кажется, заинтересован во всех. Ну, если судить по словам Тоджи. — А с чего ты вообще взял, что Сукуна спит и видит, как трахнет Мегуми? — спрашивает он, когда они уже подходят к привычному комбини за закупками. Все заверенья в том, что Гето может взять большинство продуктов у себя на работе и что он давно запомнил, что можно, а что лучше избегать при правильном питании, всегда пропускаются Тоджи мимо ушей. Устав от своих монологов, Сугуру давно перестаёт спорить и сейчас просто молча заходит в магазин вслед за тренером, кивком здороваясь со ставшей знакомой работницей и гоня от себя тёплое чувство повседневности происходящего. — Интересный вопрос, — наконец отзывается Тоджи. Он подхватывает две пустые корзинки и в одну тут же кидает пачку спагетти. — Наверное, от туда же, откуда ты взял убеждение, что Сукуна хочет трахнуть Сатору. — Я его взял у тебя, — слишком громко для небольшого комбини хмыкает Сугуру, но не испытывает по этому поводу слишком больших переживаний. Он уже давно заметил, что работница на кассе постоянно держит в правом ухе наушник. Если бы она слышала всё, что они тут обсуждали с «тренером», любящим поддевать его во время закупок пошлыми намёками, то вряд ли реагировала бы на их парочку так спокойно. Остановившийся у полки с соками Тоджи некоторое время молчит, скользя задумчивым взглядом по названиям, а затем отворачивается, идёт к зоне со свежими фруктами и только там отвечает: — Не пизди. Ты бы и без меня вбил себе это в голову. У тебя кто на Сатору ни посмотрит — тот непременно захочет его выебать. Что ж, ладно. Тут Сугуру крыть нечем. Но в его защиту — он просто не представляет, чтобы кто-то не хотел выебать Сатору. Нужно быть слепым или импотентом, чтобы на него не встало или не потекло. — Можно подумать, ты далеко от меня ушёл, — он вырывает пустую корзинку из лап Фушигуро и кладёт в неё пачку киви и бананов. Здесь они всегда дешевле, чем у него на работе. — Печёшься о невинности Мегуми даже больше, чем о своей анальной. Губы Тоджи дёргаются в усмешке. — Это естественно. Он мой ребёнок, я не хочу, чтобы ему было больно. Сам-то я могу потерпеть. Сугуру тоже ухмыляется. — Что я слышу? Неужели готов расчехлить свою розу? — он играет бровями и только чудом успевает увернуться от затрещины. — Понятно, на словах ты Лев Толстой, а на деле — Хуй Простой. — Ты лучше прочих знаешь, что хуй у меня толстый, а не простой, — Тоджи всё-таки берёт его в захват, из-за чего повисшая на его запястье корзинка неприятно упирается засмеявшемуся Сугуру в закрытое веко. — Но знаешь, в чём-то ты прав. — О, да неужели? — кряхтит Сугуру. Его голова зажата под чужой подмышкой, и в нос ударяет запах старой кожанки, мыла и терпкости. Раньше этот запах был резким и чужим, а сейчас — такой же родной, как и аромат клубники, часто исходящий от Сатору. Тоджи ещё некоторое время шуточно придушивает его, а затем, отпустив и заправив за уши чуть выбившиеся из низкого хвоста пряди, неожиданно серьёзно говорит: — На самом деле, Сукуна и Юджи ведут себя как обычные друганы-пацаны, а Мегуми — изображает рвоту каждый раз, когда речь идёт о романтике и о сексе. Наверное, потому что знает, чем я занимаюсь время от времени, и воспринимает секс, как что-то низкое и не достойное его. Сугуру про себя хмыкает. Ещё бы. Вряд ли есть на свете ребёнок, которому нравится, что его родитель продаёт своё тело за деньги. Может быть, Мегуми даже считает себя виноватым в том, что отцу пришлось опуститься до подобного ради благополучия их семьи, и поэтому никак не желает соприкасаться с этой стороной взрослой жизни. В конце концов, ему исполнилось лишь четырнадцать пару дней назад, и всё своё представление о сексуальной и романтической жизни он пока что может сформировывать лишь на примере отца. А пример, откровенно говоря, хуёвый. Мегуми ещё не родился, когда Тоджи был женат, а других партнёров вне концепции траха-на-вечер, по словам самого же Тоджи, у него больше не было. Единственным, кто выходит за эти рамки, является Сугуру. Но этот пример даже хуже, чем хуёвый. О нём лучше вообще не говорить. — Иными словами, — подводит он итог, выныривая из мыслей и подталкивая замолчавшего мужчину в сторону молочного отдела, — мы с тобой — два мозгоёба. — Ага, — ухмыляется тот и играючи наматывает на палец кончик тёмного хвоста. — Вот мы и сошлись. Сугуру стоит ответить, что они вовсе не сошлись. Они просто тренер и подопечный, путём экспериментов выяснившие, какие туалетные кабинки в фитнес-центре имеют самые крепкие замки. Ещё они знают даты дней рождений друг друга, любимые блюда, любимые кафе. Сугуру даже узнаёт, почему Тоджи решил бросить криминал (о котором он, однако, до сих пор знает лишь то, что тот в жизни Тоджи был, без подробностей), а сам Тоджи — неделю назад случайно знакомится с госпожой Гето, встретившей их после рабочей встречи по пути в комбини. Они знают, где поцеловать, чтобы по телу прошла сладкая дрожь, и где погладить, чтобы голова опустела от мыслей. Они наверняка поцелуются, как только выйдут из комбини, а дома Сугуру напишет, что добрался, на что Тоджи ответит очередной глупой картинкой с волком и требованием доказать, что это не пиздёж и что змейка выспится перед тяжёлым днём. Ведь без хорошего сна мышцы не растут, змеёныш, помни об этом. Сугуру помнит. Как помнит и то, что в их «игре» он не должен ни думать, ни действовать сам. Только подчиняться и убеждаться, что их действия приводят к свободе Сатору. А как эта свобода достигается — не так уж и важно. Важно, что они не сошлись. — У них закончились наши йогурты, — спокойно говорит он, решая оставить все эти вязкие и не доводящие ни до чего хорошего мысли при себе. Он и без того прокручивает их в голове почти каждую ночь и с завистью вспоминает то время, когда практически не думал о Тоджи за пределами фитнес-центра. Сам Тоджи, судя по вздоху, улавливает и его заминку, и смену настроения, но благосклонно ничего из этого не комментирует. А раньше бы точно вставил пару шпилек, и это — очередное доказательство, в какой глубокой заднице они находятся. — Херово, — он обводит глазами холодильник в поисках аналогов. — Всё, что с похожим составом, стоит в два раза дороже. — Ну, можешь себе позволить, — фыркает Сугуру, открывая стеклянную дверцу. — Насколько помню, ты неплохо заработал на прошлых выходных, — чуть более едко, чем следовало, напоминает он, не глядя на мужчину. Помимо болтовни о быте, сыне и его «кавалерах», Тоджи также не гнушается рассказов о своей второй «работе». Он почему-то напрочь игнорирует собственное же правило об анонимности «клиентов», и с подробностями, которых никто не просит, рассказывает отжимающемуся или бегущему по дорожке Сугуру как и кого он трахнул прошлой ночью. Сугуру в такие моменты старательно строит рожу кирпичом, хотя внутри — гадкий комок, скатывающийся от горла к животу. Он убеждает себя, что всё, что чувствует, — это раздражение из-за возбуждения, а никак не ревность. С чего бы ему ревновать? Ревновать он может только Сатору, потому что он его любит и не хочет, чтобы тот был с кем-то, кроме него. А Тоджи… А с Тоджи у них никаких обязательств, кроме соблюдения правил «игры». И если при мысли об этом Сугуру немного тошнит, то он винит в этом голод. Всё-таки зря не поел перед тренировкой. Тоджи на его очевидную насмешку в итоге только хмыкает и молча тянется за какими-то питьевыми йогуртами. Сугуру тоже решает не развивать неприятную для себя тему и присаживается на корточки, решив поискать что-то нормальное на нижних полках. Вскоре взгляд цепляется за знакомый дизайн упаковки. В памяти всплывает, что Сатору когда-то каждый день ел эти черничные йогурты, пока они резко не пропали с полок магазинов. Видимо, были какие-то проблемы с производством или поставками, решает про себя Сугуру, но раз сейчас он их находит, то это отличный повод порадовать Сатору. — Даже не думай, — слышит он сверху, как только опускает несколько упаковок в свою корзину. — Ты вообще видел их состав и калорийность? — Это для Сатору, — отмахивается Сугуру и возмущённо сводит брови, когда йогурты из корзины возвращаются на полку. — И я должен поверить в эту отмазку? — усмехается Тоджи, удерживая его ладонь, вновь потянувшуюся за йогуртами. — Немного для Сатору, немного для себя, а потом будешь ныть, что никакого прогресса. — Но я же не худею, — бурчит Сугуру. Правильное питание, БЖУ и расчёт калорий скоро начнут приходить к нему в кошмарах, но если говорить откровенно, то всё, чему его наставляет Тоджи, в итоге действительно работает. Если сам Фушигуро выточил своё идеальное тело благодаря тем же методам, то все вопросы к его мудачизму тут же отпадают — сложно не озлобиться на мир, когда каждый день нужно добирать белок. И клетчатку, куда же без неё. — Ладно, — вздыхает он в конце концов, решая, что раз нашёл эти йогурты здесь, то и в комбини рядом с домом они скорее всего тоже будут. — Возьму что-нибудь другое. Слегка наклонившийся над ним Тоджи довольно хмыкает, отстраняется и деловито продолжает наполнять свою корзину. Повисает тишина, разбавляемая гудением холодильников, едва слышимой музыкой из колонок под потолком и периодическим звоном ловца ветра на входной двери. Пищит сканер, девушка-работница дежурным тоном приветствует новых посетителей, спрашивает, нужен ли пакет, и таким же ровным тоном прощается, кидая «Приходите к нам ещё!». Сугуру в который раз за вечер ловит себя на мысли, что всё, что он сейчас слышит и чувствует — привычно. Практически после каждой тренировки и зажиманий по углам они с Тоджи спускаются из фитнес-центра по лестнице и идут по шумным улицам либо в молчании, либо в обсуждении каких-то тревожащих или интересующих их тем. Иногда смеются, иногда зубоскалят. Иногда держатся чуть на расстоянии, а иногда, как сегодня, — невольно стремятся соприкоснуться локтями, бёдрами или ладонями. Горячие пальцы Тоджи больше не ассоциируются только с той ночью, перестав быть незнакомыми и угрожающими, и Сугуру точно знает, что если сейчас протянет ладонь, то его за неё потянут, помогая встать. И он протягивает, а Тоджи — тянет. Но с какой-то странной заминкой. — Что такое? — уловив странность, вставший во весь рост Сугуру внимательно смотрит на мужчину. Тот кажется слегка растерянным, а взгляд мшистых глаз — не моргая смотрит вперёд между стеллажей. — Призрака увидел? Наконец сумерки в зелёных радужках рассеиваются и приобретают знакомые оттенки. Тоджи встряхивает головой, от чего длинная чёлка неровно падает на широкий лоб, и, растянув шрам вместе с ухмылкой, поворачивает голову к Гето. — Нет, — отвечает он, позволяя Сугуру поправить свою чёлку. — Просто показалось.

***

Но в лесу нет ничего, что может «просто показаться». В нём может обитать только то, что рано или поздно нападёт.

***

Домой Сугуру возвращается за полночь. Он расстаётся с Тоджи в метро, получив напоследок игривый щелчок по носу и напоминание отписаться, как будет дома, и, давя глупую улыбку на губах, всё-таки заходит в ближайших к дому комбини. К счастью, туда тоже завозят те самые йогурты, и Сугуру, скупив десять упаковок, с предвкушением восторженных воплей вваливается в квартиру. — Сатору! — зовёт он, стягивая с себя кроссовки и ставя шуршащий пакет с продуктами на пол. Следом падает спортивная сумка, содержимое которой нужно отправить в стирку, а ещё погодя из кармана куртки вываливается смартфон. Сугуру чертыхается, подбирает его, мимолётно отмечая в шторке уведомлений «Вечный двигатель: Допёрся?», и, сунув телефон в карман штанов, заходит на кухню. На ней оказывается темно и пусто. Тогда Сугуру вспоминает, во сколько должен был закончиться сеанс в кинотеатре, и понимает, что Сатору, должно быть, уже давно вернулся и заснул. Но кровать в спальне застелена, а в ванной — не бежит вода. Тонкая корочка нехорошего предчувствия быстро сковывает внутренности. Сугуру разблокирует телефон и, игнорируя все остальные чаты, открывает переписку с Сатору, проверяя, не упустил ли новых сообщений. Но нет, Сатору ему писал в последний раз два часа назад — прислал фотки с сеанса, среди которых были и селфи с Сукуной, скалящимся в объектив в полутьме. Сугуру отреагировал на них безликим «Как тебе фильм?», решив не высказываться по поводу чужой рожи в их переписке, и, оказывается, не получил ответа, хотя сообщение горело прочитанным. От этого тревога затапливает сознание ещё больше. Почему он раньше не заметил, что Сатору не ответил? Как он мог не обратить на это внимание? «Легко и просто, — подсказывает ехидный голос подсознания. — Ты же был с Тоджи. А рядом с ним тебе запрещено думать о Сатору, помнишь?» Сугуру сжимает зубы и встряхивает головой. Не сейчас. Сейчас ему не до этой фигни.

Кому: Моему ангелу

00:45

Вы: Сатору, ты где?

Молчание.

Кому: Моему ангелу

01:02

Вы: Что-то случилось? Сатору?

Сатору, это не смешно

Возьми трубку

От кого: Вечный двигатель 01:05 Э Ты там уснул? Или тебя похитили?

Кому: Вечный двигатель

01:05

Вы: Блять

Отъебись

Не до тебя сейчас

— Так, ну живой, уже хорошо, — голос в трубке хриплый и тихий, словно Тоджи говорит, боясь кого-то разбудить. Сугуру так плотно прижимает телефон к уху, что это быстро становится больно. Боль отвлекает. И от мыслей, почему Тоджи моментально звонит после того, как его послали, и от того, почему он, нервно расхаживая по квартире уже полчаса, вообще принимает вызов. — Что бы со мной сделалось? — спрашивает он сипло. Это совершенно не то, что он хотел сказать. Ему вообще не нужно сейчас ничего говорить. Ему нужно сбросить звонок, позвонить госпоже Годжо, Сатору наверняка у неё, а если нет, то… — Мало ли, — отвлекает его спокойный голос, немного искажённый телефонной связью. — Вдруг по мне решил прилететь привет из прошлого. В первый год я до усрачки боялся, что однажды вернусь в квартиру и увижу лужу крови вместо Мегуми. Сугуру медленно закрывает глаза. Точно. Тоджи же бандит. Бывший, конечно, но прошлое у таких людей никогда не бывает «бывшим». Оно рано или поздно выползает и бьёт по темечку — туда, куда больнее всего. У Тоджи самое больное место — сын. Это настолько очевидно, что становится смешно даже от одного предположения, что удар мог прилететь по Сугуру — по совершенно постороннему и ни капельку не важному человеку в жизни Тоджи. Это правда смешно. Но смеяться почему-то не хочется. — Сатору нет дома, — наконец выдавливает из себя Сугуру и морщится от того, как жалко и испуганно звучит в этот момент. — Он не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. — Залетался, — хмыкает Тоджи. Вся напряжённость, едва прослеживаемая в его голосе ещё пару секунд назад, бесследно исчезает. — Либо отмечает пиздатость фильма, либо его провал. Может быть, так оно есть. Слишком впечатлился, решил погулять подольше. Такого, конечно, раньше не было, но ведь Сатору прежде никуда и не ходил без Сугуру, а сейчас… — У тебя есть номер Сукуны? — спрашивает он быстрее, чем успевает додумать. Тоджи некоторое время молчит. — Нет, — в конце концов отвечает он, но добавляет, прежде чем Сугуру скажет что-то о его хуёвой осведомлённости: — Но есть у Мегуми. Правда, он сейчас спит. — Так просто возьми его телефон, — закатывает глаза Сугуру, сгорая от нетерпения позвонить Итадори и словесно отхуярить его за то, что тот проебал Сатору. — Во-первых, я не знаю его пароль, — фыркает Тоджи в динамик. Это звучит настолько отчётливо, что по спине Гето бегут мурашки, а ощущение, что Тоджи сейчас рядом и стоит у него за плечом — на мгновение дезориентирует. — А во-вторых, я не собираюсь лазить по телефону своего сына без спроса. Какой моралист, вы на него посмотрите! Как ебаться за деньги и трахать Сугуру пальцами сегодня в душевой, так он первый, а как нарушить личные границы одного шкета — так последний в очереди. — Тогда разбуди Мегуми, — выдыхает он, наконец прекращая мерять кухню шагами и прижимаясь лбом к холодильнику. — Пожалуйста, Тоджи. Наверное, он впервые произносит эти два слова вместе и тем более такой интонацией — глухой, усталой и покорной. В иной раз он бы вырвал себе кадык за подобное, но сейчас у него нет ни сил, ни времени на гордость. Тем более Тоджи и без того её давно утопил в своём лесу. — Хорошо, — доносится до него спокойный ответ, а затем слышится скрип, осторожные, но тяжёлые шаги и отдалённый, но всё ещё улавливаемый динамиком телефона шёпот: — Мегс, подъём. Что? Смотришь так, как будто я твою приставку сломал. Ну было один раз, и что? Ладно-ладно. Слушай, мне нужен телефон мелкого пиздюка. Нет, не Юджи, а Сукуны. Нет, убивать мне их не за что. Или я чего-то не знаю? А чего это ты краснеешь? А ну-ка? Так, змеёныш, — это прислушивающийся к шуршанию одеяла и бормотанию Сугуру слышит отлично, — повиси-ка ты минутку. Но проходит три минуты, за которые Сугуру успевает написать ещё десять сообщений по-прежнему молчавшему Сатору, прежде чем Тоджи вновь заговаривает с ним. — Вот знал же, что моя интуиция не врёт, — он звучит раздражённо, но вместе с тем немного радостно. — Юджи признался ему на Рождество, что втрескался. Паршивец. Ещё в глаза мне после этого смотрел. Мегуми тоже, конечно, хорош: пока не прижмут — не признается. Тихушник. Но хорошо хотя бы, что не Сукуна. Сугуру горько усмехается. Жаль, что ему так не везёт. — Ты буквально сегодня говорил, что близнецы просто шалапаи, а Мегуми — не заинтересован в романтике, — напоминает он. — Что же изменилось за эти полтора часа? — Ничего, — отзывается Тоджи. Снова скрипит дверь. — Просто в то, что я говорил, я на самом деле не верил. Сугуру трётся лбом о холодильник, к которому по-прежнему прижимается, и насмешливо-ломано интересуется: — Значит, и в то, что Сукуна сейчас не засасывает где-нибудь пьяненького Сатору, ты тоже не веришь? На это Тоджи долго не отвечает, но не то чтобы Сугуру и впрямь волнует его ответ. В глубине болезненно сжимающегося сердца он уже его знает. — Я скинул тебе номер, — после затянувшейся тишины говорит Тоджи. Сугуру кивает, слишком поздно вспоминая, что его не видят. — Позвони или напиши, как выяснишь, где твоя птичка. Не став прощаться, Сугуру молча отстраняет телефон от разболевшегося уха и завершает вызов. Затем быстро заходит в переписку с Тоджи и, тапнув по ряду цифр, начинает новый звонок. Гудки звучат в такт сердцебиению, а затем быстро срываются. Сердце тоже застывает. Сугуру пробует ещё раз. И ещё раз. И ещё. — Он сбрасывает, — цедит он, как только слышит зевок Тоджи в динамике. — Мелкая тварь. Если увижу его… — То ничего ты не сделаешь, — тяжело вздыхает Фушигуро. — Ничего плохого пока не случилось. Не наводи суету. Если он сбрасывает, значит, догадывается, что это ты, и не хочет с тобой говорить. А из этого следует, что Сатору наверняка с ним. И нет, это не значит, что они ебутся или сосутся. Не равняй их по себе. — Тебе легко говорить, — шипит Сугуру. Злость накатывает на него мелкими волнами, а спокойствие и ирония ебаного мудака — раздраконивают ещё больше. — Если бы Мегуми шлялся в час ночи непонятно где и не отвечал тебе, ты бы тоже просто сложил лапки и пошёл спать? — Ну, во-первых, Мегуми четырнадцать, а не девятнадцать, как твоему ненаглядному, — напоминает Тоджи, чем-то шурша. Сука, ещё и жрёт, тогда как Сугуру, полдня не евший, не может кусок в горло засунуть. Мысли о еде напоминают о брошенном в прихожей пакете с продуктами, и приходится на ватных от усталости ногах плестись разбирать его, пока Тоджи продолжает, чавкая: — А во-вторых, Сатору — не твой ребёнок. Он имеет право отдохнуть от тебя. Сугуру приседает перед пакетом и борется с желанием швырнуть телефон в стену. Тоджи прав. Во всём и всегда. И это настолько же раздражает, насколько и ранит. — Я знаю, — говорит он тихо и накрывает глаза рукой, давя на сомкнутые веки. — Знаю, что не имею права злиться сейчас. — Не тогда, когда сам несколько раз в неделю распадается в чужих руках и наслаждается этим. — Пусть лезет этому Сукуне в трусы, пусть целует его, пусть что угодно с ним делает. Я сделаю вид, что этого не было. Но я… — он замолкает, чувствуя, как сильно сводит рот от кислой слюны и как сам себе не верит. — Я просто боюсь. Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг ему плохо? Вдруг он просто не вернётся?.. — А вдруг ты устраиваешь потоп на пустом месте? — хмыкает Тоджи, но как-то мягко. Даже сочувственно, что ли. Сугуру хочет огрызнуться, мол, какой потоп, но, открыв рот, тут же закрывает его. Как он мог не заметить, что из глаз полились слёзы? И как Тоджи понял это, не видя его лица?.. — Змейка, вдохни и выдохни. Это всё — не конец света. — Ну, кому как… — усмехается Сугуру, всхлипнув. Какой позор. Разревелся, разговаривая с этим эмоциональным кирпичом. Тоджи же до конца жизни будет припоминать ему этот момент. Не то чтобы Сугуру планирует иметь его в своей жизни так долго, но всё же. — Я реально чувствую себя очень хуёво. Даже встреча с тобой не была такой паршивой. — Приму за комплимент, — даже по голосу слышно, как мудак ухмыляется. Затем пару мгновений они оба молчат — Гето вытирает со щёк солёные дорожки, а Тоджи, наверное, ищет, что бы ещё такого сожрать. — Слушай, Сугуру, — вдруг зовёт он. Сугуру замирает, глупо уставившись на пакет с продуктами. Как он его назвал?.. — Я не хотел тебе говорить, потому что думал, что мне показалось, но… Сугуру его не дослушивает — все остальные звуки вдруг меркнут на фоне щелчка открывающейся входной двери. — О, ну на коленях меня ещё никто не встречал, — тянет уже сломавшийся, довольно грубый и глубокий голос. Сугуру отключается от звонка на автомате. Так же на автомате он поднимает глаза с массивных чёрных кроссовок на самодовольно ухмыляющуюся рожу и в всё том же авторежиме анализирует увиденное. Сукуна, чьё лицо в реальной жизни всё-таки выдаёт детскую припухлость, компенсирует этот недостаток своими габаритами. Он действительно высок, а тёмно-бордовое пальто, надетое поверх чёрной рубашки, не скрывает подтянутой фигуры, практически никогда не встречающейся у подростков его возраста. Но больше всего в нём выделяются глаза. Прищуренные, нахальные и алые, как кровь. В них можно захлебнуться так же, как и в лесном болоте, но если от тины возможно отмыться, то запах железа в этом случае не выведется ни чем. И посапывающий Сатору, голова которого уютно лежит на широком плече Сукуны, уже начинает им пахнуть. — Ты… — Сугуру встаёт так резко, что на секунду темнеет в глазах. Что он там говорил? Что забудет и простит, если Сатору поцелуется с мелкой дрянью или даже переспит с ним? Это настолько смешно, что становится удивительно, как Тоджи не поднял его на смех. — Отпусти его, — шипит он, прямо глядя в рубиновые глаза. Те прищуриваются ещё больше, делаясь узкими щёлками, которые Сугуру хочет разорвать трясущимися от злости пальцами. — А я особо и не держу, — распевно тянет Сукуна, для наглядности убирая свою клешню с талии на ногах спящего Сатору. Тот слегка покачивается и сползает по чужому боку, но остаётся прижавшимся к Сукуне. — Видишь? Сугуру видит. Видит, как бледные пальцы Сатору, покрасневшие от холода, сжимаются на вороте чужого пальто, и как тот доверчиво и слепо жмётся к чужаку. Как обычно маленький, ищущий тепла котёнок. — Отдай, — из горла Сугуру вырывается что-то, чего он раньше от себя не слышал. Что-то беспредельно тёмное, вязкое и угрожающее. — Отдай его. Брови Сукуны, такие же розово-рыжие, как и уложенные назад волосы, приподнимаются в театральном изумлении, а рука — возвращается на талию Годжо. — Отдать? — переспрашивает наглый уёбок и склоняет голову к плечу, из-за чего его щека прижимается к белобрысой макушке. — Разве Сатору вещь, чтобы его можно было отдать? — Сугуру дёргается, как от удара под дых, и Сукуна, чья ухмылка перерастает в хищный оскал, определённо это замечает. — Ой-ёй, что с рожей? Не нравится такое слышать? — он цокает языком и будничным жестом тянется к «молнии» на куртке Сатору, неспеша и осторожно начиная снимать с него верхнюю одежду. — Ну, придётся потерпеть. Сатору же тебя как-то терпит. Вся злость мигом затихает, а напряжённые плечи — медленно расслабляются. Улыбнувшийся Сугуру про себя хмыкает — он не настолько дурак, чтобы повестись на настолько явную провокацию. Сукуна хочет заставить его думать, что Сатору сам говорил ему, что терпит Сугуру. Но сам Сугуру отлично знает, что Сатору так ни за что бы не сказал. Ведь они друг друга не терпят. Они друг друга любят. И ради этой любви Гето готов затолкать злость подальше и сделать вид, что не сходил прямо сейчас с ума от тревоги, ревности и готовности разбить кое-чьё ахуевшее лицо. Он уже и без того показал слишком много, чего кто-то вроде Сукуны не должен видеть. Поэтому, громко вдохнув и выдохнув, он спокойно подходит к Итадори, сбрасывает его клешни с тела Сатору и осторожно, стараясь не разбудить, перетягивает того на себя. Ангел, от которого на самом деле исходит аромат чего-то сладкого и алкогольного, а не кровяного, оборачивает руки вокруг его шеи, что-то неразборчиво мямлит и совершенно не сопротивляется, когда Сугуру полностью поднимает его на руки, роняя куртку у порога. После усердной работы в зале вес Сатору кажется чем-то незначительным, а колючий взгляд Сукуны, молчаливо наблюдающего за его действиями, — приятно согревает раздражённое нутро. — Мне стоит спрашивать, где вы были? — для галочки уточняет Сугуру. Ему и правда уже всё равно. Главное, что Сатору цел и что он чувствует его спокойное сердцебиение. А то, что его притащил этот мелкий-не-мелкий придурок — не столь важно. Губы у Сатору не зацелованы, а всё остальное — можно пережить. Наверное. — Думаю, — сунув руки в карманы пальто, едко выплёвывает Сукуна, — это мне нужно спрашивать, где, а точнее с кем был ты. В это мгновение происходит сразу несколько вещей: валяющийся на полу телефон загорается от нового уведомления, Сатору сонно моргает и приходит в себя, а сердце Сугуру, равномерно бившееся ещё секунду назад, — обращается в камень. «Змейка, вдохни и выдохни. Это всё — не конец света». О, как Тоджи оказывается неправ. Как сильно он неправ. Сугуру бы порадоваться, что в кой-то веке чуйка мудака даёт сбой, но он не может радоваться. Он и дышать-то может еле-еле, с трудом переводя взгляд с победоносно щерящегося Сукуны на Сатору, уже крутящего головой по сторонам. — Ой, — нервно улыбается тот и хлопает большими, кристальными глазищами, в которых Сугуру видит своё побледневшее от страха лицо. — А как я дома оказался?.. — С моей рыцарской помощью, — подаёт голос Сукуна. — Между прочим, уже второй раз. Сугуру хочет спросить, когда был первый, но уже и так догадывается. Наверняка в тот раз, больше недели назад, когда компания с курсов пошла в бар. То, что он не видел Сукуну, не значит, что тот не тащил Сатору до самой квартиры и просто вовремя тогда не ушёл. — Бли-и-ин! — стонет тем временем Сатору, начиная вертеться и вынуждая вновь напрягшегося Гето отпустить себя. — Сукуна, ну ты ваще… Я же кабан… — Нормально, — фыркает Сукуна, а в глазах у него — горделивый блеск. Мразь. — Не такой уж ты и тяжёлый. Или твой парень, — делает он ударение, — считает иначе? Сугуру посылает на него испепеляющий взгляд, а Сатору, до этого момента как будто не замечающий, кто его держал на руках и кто стоит рядом прямо сейчас, крупно вздрагивает и застывает. «Пожалуйста, нет, — думается Сугуру. — Пожалуйста, только не это». — Сукуна, — зовёт Сатору, и голос у него глухой-глухой. Сугуру уже однажды слышал его — в июле, в холодной ванной, наполненной тенями и отчаяньем. — Спасибо, что помог дойти. Я напишу тебе утром. Улыбка тут же стирается с самодовольного лица. Сукуна открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге, помолчав пару секунд и посверлив мрачным взглядом макушку опустившего голову Сатору, цыкает и с хлопком входной двери уходит. Повисает тишина, но тихо только в квартире. В голове же у Сугуру шумит от прилившей к вискам крови и сотни вопросов, главный среди которых: «Что хотел сказать Тоджи?» Что ему показалось? Верить Сукуне нельзя. Он чуть ли ни в дёсны дружит с Мегуми, а тому известно, с кем и в каких отношениях состоит его отец. Поганцу ничего не стоило сказать об этом своему другу, а самому Сукуне — сопоставить имена и образы «папиного любовника» и парня Сатору. Но это всё ещё ничего не значит. Даже если Сукуна знает, не факт, что он выболтал всё Сатору. А даже если и выболтал — никаких доказательств у него всё равно нет. Да и Сатору ни за что в такое не поверит. Но это «показалось» из уст Тоджи… — Как твой реферат? — внезапно и громко спрашивает Сатору. Задумавшийся Сугуру вздрагивает и на автомате отвечает: — Хорошо, — а затем, заметив, как трясутся чужие плечи, нерешительно зовёт: — Сатору… — А как тренировка прошла? — не давая ему договорить, следом интересуется Сатору. Его выражения не видно, потому что Годжо стоит к нему спиной, но Сугуру и не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что прямо сейчас Сатору плачет. Снова. — Нормально, — выдавливает он из себя, борясь с желание подойти и стиснуть мелко дрожащее тело в объятиях. Почему-то он уверен, что если прикоснётся к нему сейчас без спроса, то оно всё же разобьётся. — Силовые и немного кардио. Отрабатывал отжимания за пропуски питания. Тренер как всегда увязался за мной в комбини, потому что не верит, что я справлюсь без его профессиональной помощи. Я, кстати, купил твои любимые йогурты, — Сугуру, уже привыкший рассказывать ход своего дня и сейчас держащийся изо всех сил за этот повседневный момент, не замечает, как напрягаются плечи Сатору на этих словах. — Нашёл их в комбини у фитнес-центра, но тренер не поверил, что это для тебя, и выбросил их из корзины. Повезло, что их завезли и к нам, так что… Сатору?.. Резко обернувшийся Сатору смотрит на него дикими, истекающими слезами глазами и не моргая спрашивает: — Твой тренер — Фушигуро Тоджи? Сугуру слышит это имя как из-под толщи воды. Застоявшейся, покрытой мхом и торфяными отложениями. Не пропускающей свет и не дающей разглядеть чистое голубое небо. Небо, так похожее на заплаканные глаза напротив. — Откуда ты знаешь? — выдавливает он из сжавшегося горла, хотя уже и так знает ответ. Нижняя губа Сатору дрожит, он закрывает мокрое лицо ладонями и медленно оседает на пол, больше не сдерживаясь и ревя в голос. — Увидел в-вас сегодня, — всхлипывает он, отчаянно растирая по щекам солёные дорожки. У Сугуру от этого вида внутри что-то хрустит. — В комб-бини… Мы с Сукуной после кино п-пошли прогуляться, я захотел п-пить. Зашёл в ближайший комбини, а тут в-вы… вместе… Сугуру! — в голосе Сатору гнев напополам с радостью, которая сбивает не шевелящегося Гето с толку. — Я чуть с ума, блять, не сошёл! Ты хоть представляешь, что я почувствовал, увидев тебя рядом с ним?! Надумал себе хуй знает что, ещё и Сукуна, оказывается, дружит с его сыном. Мегуми это, Мегуми то! Хоть бы раз, блять, назвал его по фамилии! Не то чтобы мало в Токио Фушигуро, но я хоть немного бы подготовился! Чо ты лыбишься?! — заметив робкую улыбку Сугуру, ещё больше взрывается раскрасневшийся и тяжело дышащий Сатору. — Смешно тебе, да?! Тебе язык дан только для того, чтобы ты им очко моё вылизывал?! Сложно было сказать, что этот урод твой грёбанный тренер?! — А если бы я сказал, — Сугуру приседает рядом и, обхватив распухшее от трения и слёз лицо пыхтящего Сатору, с улыбкой продолжает: — ты бы как отреагировал? — Ахуел бы, конечно! — всплёскивает руками Сатору, но ярость в нём быстро испаряется, сменяясь облегчением и усталостью. Он льнёт к груди Сугуру и позволяет посадить себя на колени. — Конечно, я бы испугался и расстроился, настоял бы, чтобы ты не ходил на тренировки, но… ты бы, наверное, меня не послушал всё равно. — Послушал бы, — заверяет Сугуру, потому что точно знает: найди он в себе смелость рассказать о неожиданной встрече с Тоджи сразу, и он бы сделал всё, что попросил бы у него Сатору. Потому что тогда он не говорил ему «нет». — Я и сам не хотел ходить. Изначально не знал, кто будет моим тренером, а когда встретил его… Просил поменять на другого, но никого, подходящего мне по времени, не оказалось. Решил потерпеть эту паскуду и как-то мы… сработались. Настолько, что телефон, лежащий в метрах полтора рядом с всё ещё не разобранным пакетом продуктов, то и дело продолжает вспыхивать новыми уведомлениями. Подождёт. «Показалось» ему. Такому, как Тоджи, не может «показаться». Падла точно заметил Сатору и понял, кто это. Просто решил смолчать. Вопрос только зачем? — Ну, тренирует он, похоже, и правда классно, — бурчит Сатору, отвлекая от мыслей горячим дыханием на грудных мышцах, облепленных тканью футболки. — Раньше ты бы так легко на руках меня не удержал. Сугуру про себя хмыкает и вспоминает, каких сил ему стоило держать пустой гриф и каждую тренировку выслушивать насмешки над его «слабыми ручонками». В начале пути его мотивацией к посещению зала была мечта выебать Сатору на весу, прижав к стене, а так же нарастить такую грудь, чтобы её можно было трахнуть, сейчас же… Экран смартфона снова загорается, и Сугуру, отодвинув лишние мысли, сосредотачивается на реальности. — Ну, до Сукуны мне твоего далеко, — не скрывая сарказма, отвечает он. Сатору виновато смотрит на него снизу вверх. — Я понимаю, что проебался, но я молчал ради твоего спокойствия. Наши тренировки с Тоджи как раз должны были закончиться на этой неделе, но ты их продлил. Не куксись, ты же не знал. Но, Сатору, не отвечать мне — это чересчур. Знаешь, сколько я всего успел надумать? Сатору поджимает губы, отводит взгляд, но, помолчав и немного отодвинувшись так, чтобы их лица оказались друг напротив друга, говорит: — А ты знаешь, что я успел надумать? — в его глазах столько подостывшей горечи, что не почувствовать её в своей груди не получается. — Вы вели себя вдвоём, словно влюблённая парочка. Улыбались, толкались. Прямо как мы с тобой. Я даже глазам своим не поверил. Подумал: ладно ты. Ты имеешь право так поступать со мной после того, что я сделал. — Сатору, — пытается перебить его ошеломлённый Сугуру, но тот качает головой и выставляет между ними открытую ладонь. — Ничего не говори, — мягко просит он, скрывая боль в уголках приподнявшихся губ — достаточно незаметно для других, но не для Гето. — Я помню, как себя вёл. Не буду врать, что мне та ночь не понравилась — трахается Тоджи как бог, да и от одного взгляда на его тело в трусах дымится. Но, если честно, я не очень хотел вообще всё это устраивать, просто… Ладно, — он вдруг смеётся, хрипло и очень не искренне, а затем, игнорируя ужас и вину на лице Сугуру, продолжает: — Сейчас не об этом, забудь. В общем, я подумал, что это нормально, что ты захотел мне отомстить и переспать с Тоджи. Может, даже не раз, может, и не два — выглядели вы слишком расслабленными для тех, кто редко встречается. Логично, что ты влюбился бы в него. Он кажется… надёжным? Смешно, конечно, учитывая, что он трахается за деньги, но вайб папочки у него ненадуманный. Даже без учёта Мегуми. Блять, до сих пор не верится, что я подружился с другом сына человека, которому заплатил за то, чтобы он трахнул меня на глазах моего же парня, на которого я обиделся за то, что он меня не ревновал, и потому решил затащить в постель третьего. Как думаешь, если я отправлю эту историю в Штаты, Нетфликс снимет по ней сериал? Не снимет. В сценарии не будет расписано, что парень, на которого обиделись, на самом деле ревновал Сатору к каждому столбу, парню, девушке и даже к собственной матери. И уж тем более не внесут уточнение, что этот парень зажимается с тем, кому за трах обычно платят, за совершенное бесплатно, которое оба называют «на благо Сатору». Вот такое Нетфликс точно снял бы. С руками и ногами бы оторвал. — Сатору, — выдыхает Сугуру и чувствует, как всё его тело постепенно охватывает мандраж, — я ревновал тебя. Всегда. — Уже знаю, — улыбка Сатору дёргается, но не ломается. — Говорю же — сейчас не важно, — отмахивается он, будто только что не подтвердил, что это Сугуру тот, кто ненамеренно, но всё же подложил его под Тоджи год назад. — Важно то, что я обалдел, когда понял, что Тоджи тоже поплыл. Ты вообще видел, как он на тебя смотрит? Как? Как на свой незакрытый гештальт? Как на шипучку, которую хочется приструнить? Как на того, кого в любое удобное время можно прижать к стене и сунуть колено между ног? Или как на того, о ком знаешь всё, и кто знает всё о тебе? — Ты ошибаешься, — выпаливает он быстрее, чем успевает себя остановить. Сердце подскакивает к горлу, а взгляд невольно цепляется за телефон. На нём горит входящий звонок, и как хорошо, что включен беззвучный режим, а Сатору — не отращивает себе глаза на затылке. — Он просто… он же тренер. Он постоянно смотрит на меня. Оценивает состояние тела, над чем нужно поработать и всё такое. Главное поверить в это самому. Поверить и… — Ну, сейчас-то я знаю, что он тренер, — хмыкает Сатору и снова пододвигается так, чтобы положить голову ему на плечо. — А в комбини я уже представил, как прихожу домой, а твоих вещей нет, тебя — тоже нет. Сначала хотел подойти и закатить истерику, но Тоджи чуть меня не заметил. Я тут же понял, что не готов с ним встречаться, и вылетел на улицу. Даже воды не купил! Сукуна меня ждал, увидел, что со мной что-то не так, и, не спрашивая, потащил в бар. Прости, Сугуру, я опять нажрался, но мне было та-а-ак плохо! Я, кажется, даже всё разболтал Сукуне. Стыдоба… Но он мне много чего выдал про Тоджи! Ты знаешь, например, что он был женат? Сугуру знает. Он много чего знает. И как его жена выглядела, и что она умерла при родах. Всё это Тоджи, ещё в октябре приказавший никогда о ней не заикаться, выболтал ему между делом и каждый такой раз чертыхался, отворачивался и бормотал: «Нахуя я тебе это рассказываю?». — Нет, — в итоге отвечает Сугуру, понимая, что не испытывает должной вины за эту ложь. Снова уверяет себя, что она на всеобщее благо. — Мы с ним не особо много разговариваем. — Ну и хорошо, — Сатору улыбается ему в шею и трётся о открытый участок кожи горячим носом. — А то ты бы ещё понял, что он обычный человек, а не мудак. Экран смартфона наконец тухнет, а Сугуру думает: «Обычный человек?» Тоджи кто угодно, но не обычный. Он сильный, едкий, непрошибаемый. Он — контроль в обличье человека, ему чуждо всё мягкое и простое. Единственное исключение — Мегуми. О нём он заботится, с ним он может расслабиться, быть собой, шутить и смеяться. Мегуми Тоджи любит. А Сугуру он… — Тренер, заставляющий жать пятьдесят килограмм без подстраховки, — навсегда останется мудаком, — усмехается он в конце концов и с силой прижимает к себе ойкнувшего Сатору. В нос ударяет запах алкоголя. — Нужно помыть тебя. — И накормить, — урчит Годжо. — Ты что-то говорил про йогурты? Сугуру щипает его за бок. — Блевать хочешь? Никакого химозного йогурта после алкашки, дилетант. — Ну ладно, — разочарованно вздыхает Сатору и шатко поднимается на ноги, возвращаясь к двери, у которой валяется его куртка и которую он вешает на крючок. Даже будучи уставшим, он скорее расшибётся, чем оставит в квартире бардак — привычка, сформированная у него в последние полгода. — Постираться ещё надо, да? — спрашивает он, подхватывая с пола спортивную сумку Сугуру. — До завтра подождёт, — отмахивается тот. Он тоже встаёт, быстро подбирает свой телефон и пакет с продуктами, а затем осторожно подталкивает Сатору в сторону кухни. Тот резко начинает клевать носом, и нужно успеть залить в него анти-похмельное, а не как в прошлый раз. — Пошли-пошли. Уже лёжа в постели и зарываясь носом в белоснежные пряди, по-родному пахнущие клубникой и домом, Сугуру, так и не ответивший ни на одно из сообщений Тоджи, шёпотом спрашивает: — А если бы всё, что ты надумал, оказалось правдой, что бы ты делал? Окольцованный его руками Сатору сначала недовольно мычит, мол, чего спать мешаешь, но всё-таки бормочет: — Пошёл бы к отцу на поклон просить денег, потому что у мамы точно столько нет, чтобы можно было откупиться от этого жмота. — Я серьёзно, — непонятно зачем уточняет Сугуру, глядя в тёмный потолок. Этот же самый потолок он видел и чуть больше года назад, когда наблюдал, как Тоджи отрабатывает свои пятьсот тысяч, и когда впервые почувствовал его пальцы в себе. — Я тоже, — фыркает Сатору и, выбравшись из объятий, нависает над ним. — Тоджи бы попросил много, очень много денег, чтобы отстать от тебя. Может быть, даже не согласился бы сразу. Но я бы продолжал настаивать до тех пор, пока он бы не сдался. Или пока быть рядом с тобой не стало бы значить, что Мегуми — не в безопасности. Сугуру чувствует, как тело покрывается мурашками, а во рту — сохнет. — Настолько любишь меня? — одними губами спрашивает он, и их тут же касаются другие — мягкие и тёплые, словно не они сейчас произносили угрозы. — Да, — мурлычет Сатору. Его голубые глаза сверкают в полутьме двумя айсбергами, потопившими ни один Титаник. — Я бы ни за что тебя не отдал. Сугуру хочет ухмыльнуться. Хочет сказать, что его никто бы не забрал и даром, но губы немеют и получается только: — Как хорошо, что это всё не на самом деле. — Да, — соглашается Сатору, кладя голову на его грудь. — Очень хорошо.

***

Небо над лесом затягивает тучами, а ударившая в дерево молния — начинает пожар.

***

Впоследствии Сугуру часто оглядывается назад и пытается найти тот самый момент, когда всё пошло по пизде. Тогда ли, когда он начал ловить себя на том, что улыбается в переписку? Или тогда, когда стал думать о больших и горячих ладонях, даже не видя их? Может, это случилось ещё в тот момент, когда он впервые понял, что действительно не думает о Сатору и не испытывает вину перед ним, целуя скалящийся рот? А может, всё-таки тогда, когда согласился на «игру»? Или всё оказывается предрешено ещё в день их самой первой встречи, когда похоть побежала по венам, но столкнулась с выставленными преградами и в итоге отравила кровь? — Мне стоит спрашивать, откуда ты знаешь мой адрес? — привалившись плечом к двери, интересуется Тоджи. Каждый раз, думая об этом человеке, перед мысленным взором Сугуру представал один и тот же образ: гора мышц, облепленная тёмной безрукавкой, поверх старая потёртая кожанка и что-то спортивное внизу. В совсем редкие моменты можно было увидеть ещё и тёмные джинсы, в которых Тоджи бывал до покупки новых штанов, но этот элемент одежды, кажется, теперь погребён в шкафу, как и найковские шорты когда-то, потому что Сугуру их больше не видел. Как ни разу до этого не видел и помятую белую рубашку, расстёгнутую до середины и открывающую обзор на гладкую, упругую кожу. — Не стоит, — сухо отзывается он, с трудом отрывая взгляд от верхних кубиков пресса. Тоджи многозначительно хмыкает. — А я всё-таки спрошу, — он складывает руки на груди, неспециально (или специально?) закрывая оголённую часть своего тела. — Откуда адрес, змейка? — Боюсь, что ответ тебе не понравится, — дёргает уголком губ Сугуру и тут же жалеет об этом — выражение чужого лица становится таким непроницаемым, что тёмно-зелёные глаза, угрожающе и разочарованно блеснувшие в свете коридорной лампы, смотрятся на нём как два призрачных огонька. — Расслабься, — преувеличенно легко отмахивается он, сам в этот момент напрягаясь всем телом, — я просто однажды увидел его у тебя в телефоне. Ты заказывал доставку, оставил мобильник на лавке не заблокированным, а я сидел рядом и случайно увидел. Я не работаю ни на кого и не подставляю тебя. Или что ты там ещё успел представить с такой кровожадной мордой? Если так подумать, то опасения Тоджи оправданы. Вдруг Сугуру всё это время играл роль и втирался в доверие только для того, чтобы однажды предать его и сдать людям, которым Фушигуро однажды перешёл дорогу? Сам Сугуру, конечно, прекрасно знает, что это не так, и ему даже немного жаль, насколько эта теория далека от истины. — Не пойму, что хуже, — вырывает из мыслей тяжёлый вздох, и Гето, пару раз моргнув, непонимающе смотрит на качающего головой Тоджи. На его губах играет уничижительная улыбка. — То, что я теряю сноровку и так по-уебански палюсь, или то, что настолько расслаблен рядом с тобой, что позволяю себе палиться? От этого вопроса, на самом деле не требующего ответа, сердце Сугуру иррационально сладко щемит, и он, отразив слабую улыбку, бормочет: — Наверное, это связано, — а затем, не дав вставить и слова, добавляет: — Впустишь? Тоджи окидывает его задумчивым взглядом и останавливается на рюкзаке, на лямке которого сжимаются окоченевшие пальцы. — Помнишь, когда-то ты ревновал Сатору ко мне и считал, что я хочу его увести? — Дождавшись растерянного кивка, он продолжает скучающим тоном: — Так вот, тогда же я сказал, что мне не сдалось прокармливать ещё один рот. Пальцы сжимаются на лямке сильнее. Сугуру отлично помнит тот разговор. После него он начал позволять себе оступаться, падать и тонуть, ещё не зная, что это не столько больно, сколько приятно. Ещё не зная, что чувство, которое он воспринимал за ревность, оказалось завистью. — Получается, не впустишь? — он ненавидит себя за то, насколько жалко и разбито звучит. Понимает же намёк и всё равно надеется, что… Тоджи снова вздыхает — громко и тяжело. Пар от его дыхания достигает лица Сугуру, и тот вдруг понимает, что на улице — минус пять, он в пуховике и ботинках, а Тоджи — в лёгкой рубашке, старых серых спортивках и босиком. И пусть за широкой спиной — тёплая квартира, это совсем не значит, что нужно стоять с открытой грудью на морозе! Но не успевает он начать выражать беспокойство, скрытое за едкостью, как Тоджи делает шаг назад и, встав полубоком, спокойно произносит: — Конечно же впущу. Это «конечно же» заставляет плечи Сугуру, напряжённые с самого утра, наконец-то расслабиться. Ганкэн небольшой, но позволяет двум взрослым мужчинам не стоять впритык. Хотя они всё равно довольно близко, и Сугуру, наклонившись, чтобы расшнуровать ботинки, понимает, что если качнётся чуть вперёд, то его лицо окажется прижатым к промежности привалившегося к стене Тоджи. Тут же в голове всплывает воспоминание, в котором тот отыгрывал папочку, а Сатору, вошедший во вкус, предлагал сценарий, в котором он — любящий сынишка, встречающий папочку в гангэне задницей к верху. Тогда все эти разговоры злили и возбуждали в равной степени, а сейчас Сугуру вполне может воплотить их в жизнь и… — Мегуми дома? — спокойно спрашивает он, игнорируя тёплую пульсацию в животе и пристальный взгляд на свои порозовевшие щёки. Пусть громила думает, что это от смены температур. — Что-то мне подсказывает, что ты уже знаешь, что нет, иначе бы не припёрся, — легко раскалывает его Тоджи и, вдруг сделав маленький шаг вперёд, осторожно поддевает пальцами язычок застёжки пуховика. Он тянет замок вниз, затем стаскивает пуховик с замершего столбом Сугуру и вешает верхнюю одежду на крючок. — Дай угадаю: узнал от Сатору, а тот — от Сукуны? — Кажется, к тебе возвращается сноровка, — менее ядовито, чем хотелось бы, замечает Гето. Он действительно узнал о том, что Мегуми ночует сегодня в доме Итадори, от Сатору. Тот ещё вчера вечером ныл и тыкал Сугуру экран своего смартфона с открытой фотографией Сукуны. За его неприятной физиономией можно было рассмотреть его полную копию, но с мягкой улыбкой и более светлыми глазами, и Мегуми. Последний хмурился, напоминая своего отца, но в глазах, направленных на Юджи, светилось тепло. — И как ты только отпустил своего сыночку-корзиночку на ночь к его парню? Не боишься, что с ним будут вытворять кое-какие вещи? Тоджи дёргает щекой, но вполне миролюбиво отвечает: — То, что нужно использовать резинки, я его просветил. Даже дал парочку. Всё остальное — не моя забота. Что? — он ухмыляется, ловя на себе недоверчивый прищур лиловых глаз и ставя перед его обладателем белые пушистые тапочки. — Не только ты можешь наступать себе на глотку ради благополучия дорогого тебе человека. В моём случае я всё равно рано или поздно должен буду признать, что Мегс однажды вырастет и покинет семейное гнёздышко. И лучше начать это делать сейчас, чем когда я стану ворчливым старикашкой. — Тебе всего тридцать восемь, — напоминает Сугуру, про себя поражаясь, что такой собственник так здраво мыслит о том, что ему очевидно не нравится. Впрочем, это же Тоджи. Он практически всегда логичен, что бы Сугуру ни говорил вслух о его интеллектуальных способностях. — Тридцать семь, — исправляет мужчина и кивает на тапки. Сугуру послушно всовывает в них ступни. — Один день погоды не делает, — он шевелит пальцами в слишком больших для себя тапочках и смотрит на голые ноги Фушигуро. — Для гостей тапки есть, а для себя не нашлось? — А это и не для гостей, — фыркает тот и, скрипнув половицей верхнего порога ганкэна, проходит дальше. — Это мои. И да, один день делает погоду, — не забывает он тему про возраст. — Даже один час, а иногда — минута. В случае себя могу заявить, что не уверен, что доживу до завтра — грёбанная стирка может сделать то, что не сделали люди с дробовиками. Только после этих слов Сугуру слышит звук, характерный для работающей стиральной машины, а, пройдя по узкому коридорчику вслед за хозяином, видит ещё и валяющуюся на полу одежду. — Ты решил развалить квартиру, пока Мегуми не видит? — вскидывает он бровь, оглядываясь. Помимо кучек одежды, в основном тёмных цветов, на татами небольшой гостиной, совмещённой с кухней, валяются также какие-то пакеты, несколько треснутых пластиковых и деревянных кухонных принадлежностей и банок. Не совсем катастрофа, но Мегуми, по словам Тоджи, всегда бдящий за порядком в их квартире, явно схватится за сердце, если увидит подобную картину по возвращении. — Наоборот, — отзывается Тоджи. Он останавливается рядом с Сугуру, и его тепло обдаёт плечо Гето через ткань водолазки. — Решил прогениралить. Завтра Новый год и надо же хоть когда-то встретить его без срача, — он пинает одну из ближайших куч одежды, от чего та растекается по полу. — Заодно решил выгрести все свои шмотки и постирать их, а то затухли. Сугуру косит на него взгляд и вновь проваливается в глубокий вырез. Все эти объяснения наконец поясняют, почему Тоджи в рубашке, но всё ещё не озвучивают причину, почему она не застёгнута. Но спрашивать об этом прямо он не будет — слишком высока вероятность, что мудак, ухмыльнувшись, стащит и её. Не то чтобы Сугуру против. Он, честно говоря, за этим и пришёл. Но для начала… — Мы можем поговорить? — спрашивает он, поправляя лямку рюкзака на плече. Тоджи вглядывается в его старательно спокойное лицо и пожимает плечами. — Можем, — он идёт к низкому традиционному столику у окна и, плавно присев за него, что выглядит необычно и завораживающе с его-то габаритами, подпирает щеку ладонью. — Но учти, что я знаю всё, что ты хочешь мне сказать. Сугуру сглатывает подскочившее к горлу сердце. Ну конечно. Тоджи всегда всё знает про окружающих. Но знает ли он всё про себя? — Думаю, — начинает он, огибая разбросанные вещи и занимая место напротив Тоджи, — я всё же смогу тебя удивить. Звук расходящейся «молнии» рюкзака заглушается грохотом отжимающей воду стиральной машины за стенкой и громким стуком сердца в висках. Сугуру чувствует на своём лице внимательный взгляд и, про себя жалея, что собрал волосы, за которыми можно было бы спрятаться, мелко подрагивающими пальцами выуживает содержимое рюкзака, после чего быстро кладёт его на середину стола. Лёгкая насмешка в зелёных глазах тут же тает, а ладонь, до этого расслабленно лежащая на гладкой поверхности, — резко сжимается в кулак. Некоторое время они оба молчат. Сугуру считает количество своих сердечных сокращений и, когда досчитывает до ста тридцати, а стиралка издаёт резкий и противный писк, наконец слышит хриплое, даже какое-то уязвлённое: — Ладно, змейка. На этот раз и правда удивил. Сугуру осмеливается поднять глаза, до этого неосознанно опущенные вниз, и из-под ресниц наблюдает за тем, как кулак медленно расслабляется, тянется к стопке положенных перед ним купюр и указательным пальцем проводит по рельефному боку. Словно Тоджи на ощупь может определить количество. И, наверное, он действительно может, но Сугуру, сглотнув кислую слюну, всё же уточняет: — Здесь двести тысяч. Этого… — он ловит непроницаемый малахитовый взгляд своим, — этого достаточно? Уголок губ со шрамом приподнимается. — Смотря для чего, — Тоджи убирает руку от денег и стучит пальцем по виску, будто задумывается. — Трахнуться разок — вполне достаточно, а вот для… — Мне подходит разок, — нервно обрывает Сугуру, слишком боясь услышать другие варианты. Он не хочет слышать или подтверждение, или опровержение теории Сатору, считающего, что от привязанности Тоджи не откупиться. Было бы от чего откупаться. — Хорошо, — слишком спокойно и ровно говорит мужчина, что полностью противоречит сгущающемуся мраку в его глазах. — Но не ты ли хотел для начала поговорить? Сугуру находит в себе силы для нахальной ухмылки, за которой прячет больно скрутившиеся внутренности. — А не ты ли заявил, что и так знаешь всё, что я хочу сказать? — Возможно, я ошибся, — неожиданно признаётся Тоджи и, не дав удивлённому Сугуру начать капать ядом, добавляет: — Возможно, что с самого начала. Гето застывает, пронзённый этими словами. С самого начала? А когда оно было — это «начало»? — Что, неужели жалеешь, что ввязался во всё это? — он насмешливо приподнимает брови, чувствуя, как потеют ладони, и уверяя себя, что ему просто жарко. Тоджи хмыкает, но как-то безрадостно. — Жалею, что вообще встретил тебя и Сатору, — он заводит руки за спину и, обперевшись на них, возводит глаза к светлому потолку. Выглядит неожиданно уставшим и пустым. — Хочешь узнать всё, что я успел понять и принять за это время? Сугуру хочет. Он хочет его услышать, хочет его почувствовать, хочет забраться на его твёрдые бёдра, прижаться к крепкой груди и залезть под его рёберную клетку. Хочет с ним слиться, хочет держать его сердце в своих руках и каждый день слушать мурчащее, тихое «змейка». Он хочет купаться в озере, чтобы потом погружаться в болото. Но если он продолжит так делать, чистая озёрная вода быстро почернеет от торфа. — Ну расскажи, — говорит он в конце концов, выбирая только одно «хочу». Так кажется, что он ещё может отмыться. — Во-первых, я считал себя умнее вас, — начинает Тоджи, усмехаясь в потолок, на котором виднеются разные по диаметру и цвету пятна. — Ваша ситуация всё не шла у меня из головы, хотя обычно я просто трахаю людей и расхожусь с ними. Не помню ни лиц, ни имён. А вас запомнил. Особенно тебя, — он косит глаза вниз, ловит лиловый взгляд своим и улыбается. Внутри Сугуру всё покрывается волдырями — настолько эта улыбка обжигает. — Сначала, конечно, меня пленил Сатору. У него это отлично получается, ты и сам в курсе, но ты... Ты явно меня хотел, но не разрешал себе этого, только шипел в сторонке и ревновал. Хотя потом, когда мы снова встретились, до меня всё же дошло, что это была не ревность. Ты просто завидовал. Завидовал Сатору. Растворившийся в спокойном голосе Сугуру вздрагивает и судорожно сжимает пальцами ткань штанов на коленях. — Ты вроде хотел рассказать про свои ошибки, а не про мои, — напоминает он глухо, не споря, как сделал бы это раньше. Смысла доказывать обратное всё равно нет — он уже и сам пришёл к этой мысли. — Мои проёбы тесно переплетены с твоими, — качает головой Тоджи и выпрямляется, ставя локти на стол. На деньги, лежащие прямо между ними двумя, он совершенно не смотрит. — Потому что я, как и ты, думал, что смогу всё контролировать. — А это не так? — вскидывает бровь Сугуру. Тоджи всё контролирует. И тренировки, и что положить в продуктовую корзину, и сколько пальцев в нём побывает и побывают ли вообще. Так ведётся их игра, так Сугуру привык. Так он сам поступал с Сатору, хоть и шёл по более мягкому, неочевидному пути. — А похоже, что у меня сейчас всё под контролем? — ответно приподнимает брови Тоджи. Больше он не улыбается. — Ты в общих чертах знаешь, кем я раньше был. Знаешь про жену, знаешь кучу всего про Мегуми. Рядом с тобой я всё чаще забываю, что нужно быть готовым к смерти. Боже, — он криво усмехается, скрывая глаза чёлкой, — ты прямо сейчас сидишь в моём доме, куда я никого не привожу, и всё, чего я хочу в эту минуту — это выкинуть эти сраные бабки в мусорку. Сугуру не сдерживается и быстро смотрит на деньги. Это всё, что он успел отложить за несколько месяцев работы. С появлением в жизни Сатору его матери нужда в отложениях уменьшилась, но Сугуру всё равно продолжил копить. Он не собирался полагаться на чужую милость, которая в любой момент могла иссякнуть. — Ты меня не приводил, — цепляется он за другие слова Фушигуро и надеется, что тому не слышно, как тяжело и гулко бьётся сердце в его груди. — Я сам пришёл. Усмешка становится шире, как и шрам в уголке рта. Сугуру хочет не хотеть огладить его пальцами, а затем — губами, как делал это уже не единожды за прошедшие месяцы. — Это ещё больший показатель, в каком я дерьме, — отвечает Тоджи и вдруг поднимается на ноги. Сугуру старается игнорировать горячий спазм в животе, когда смотрит на него снизу вверх. — Мне стоило прогнать тебя, — бесцветно говорит Тоджи, делая шаг в его сторону. — Мне стоило отказаться от тебя в зале и не поддаваться желанию показать, как играют взрослые во взрослые игры. Я вбил себе в голову, что интерес к тебе — это незакрытый гештальт из-за того, что я не смог тебя трахнуть. — Шаг. Затем ещё один. — Потом внушал себе, что мне просто любопытны твои внутренние демоны. — Больше идти некуда, и он приседает перед Сугуру на корточки и осторожно, слишком нежно заправляет длинную чёлку за ухо. — И не буду врать, они и вправду оказались интересными. Но пока я наблюдал за ними, мои тоже вырвались на свободу. Шея кажется одеревеневшей, когда Сугуру медленно поворачивает голову в его сторону и непослушными, пересохшими губами спрашивает: — И какие они — твои демоны? Зрачок, как тёмная топь, заливает весь лес. — Голодные, — хрипло отвечает Тоджи и обхватывает острый подбородок горячими пальцами. — Соскучившиеся по тому, что кто-то их слушает, что кто-то остаётся в их жизни больше, чем на несколько часов. И они в ярости, — дыхание оседает на щеках и на носу, в котором покалывает от эмоций, — что ты решил от них откупиться. Неужели ты и в правду считаешь, змейка, что так тебе станет легче? Сугуру обессиленно закрывает глаза и думает: нет. Он так не считал и не считает. Он надеялся, что это поможет. Сначала — что полноценный секс наконец поставит конечную точку в их «игре», потом — что деньги придадут их последней встрече эмоциональную отстранённость. Мол, ничего лишнего, я плачу тебе, как и все твои клиенты, а ты трахаешь меня — как и остальных своих клиентов. Легко, быстро и отлаженно, чтобы потом разойтись и больше никогда не встретиться. Сугуру думал об этом почти два дня. Не спал всю ночь, когда Сатору тихо сопел у него на груди, беззаботно произнеся угрозы, и вместо конспектов на лекции рисовал ряд деревьев, в которые попадала молния. Быстро спохватывался и зачёркивал, но на полях снова появлялось дерево, а над ним — тонкая, быстрая и смертоносная линия. К вечеру пришло осознание, что этого нельзя допустить, а к сегодняшнему утру — созрела решимость, слегка подстывшая во время смены на работе, но всё же не до конца угасшая. Сатору, тоже затеявшему уборку во всей квартире перед праздником, он сказал, что зайдёт к матери. И он к ней действительно зашёл, попил чай и, проводимый печальными материнскими глазами, пошёл по Гугл-картам к нужному дому, уверенный, что сегодня он со всем покончит. Закроет чужой гештальт, а у себя — сердце. Очень глупое и почему-то радостно затрепыхавшееся в груди от понимания, что Сатору всё-таки оказался прав. Денег откупиться от демонов Тоджи у его матери абсолютно точно не хватит. У отца, скорее всего, — тоже. Возможно, такой суммы вообще не существует. — Почему… — выдыхает он, чувствуя мягкий поцелуй в уголок рта и усилившееся покалывание в носу. — Почему всё… так?.. Почему так больно? Почему так хорошо? — Потому что мы такие, — тихо отвечает Тоджи и целует во второй уголок губ. — Два жадных, помешанных на контроле животных. Ты — чуть хитрее и изворотливее, я — прямее и сильнее. Мы отравляем жизнь другим, даже дорогим нам людям, и только вместе… — Нет, — обрывает его Сугуру, по-прежнему не открывая глаз. Он чувствует, как намокают ресницы, как из-под закрытых век скатывается пара слезинок, но не находит в себе сил остановить этот процесс. — Нет, мы не можем… Я… — он запинается, сглатывает, — я люблю Сатору. Тёплые губы скользят по щеке, собирая солёные капли, и оседающее на влажной коже дыхание микро-токами прошибает позвоночник. — А я люблю свою жену, — шепчет голос, напоминающий шелест листьев глубоко в лесу. — И всегда буду любить. И Мегуми я тоже люблю — больше жизни. Но и тебя… Сугуру не хочет это слышать. Его глупое сердце, сумасшедше стучащее о рёбра так, словно собирается пробить их, — хочет. А он — нет. Ему это не нужно. — Нужно, — уверяет голос, и Сугуру, вздрогнув, понимает, что произнёс мысли вслух. — Ты пришёл ко мне домой вместо того, чтобы встретиться где-нибудь на нейтральной территории, и знаешь, зачем? Потому что ты цепляешь за меня-человека, а не за меня-мудака. Потому что ты хочешь, чтобы я тебя отговорил, чтобы дал тебе право быть плохим и принял тебя таким, какой ты есть. Сугуру, — две большие ладони обнимают его лицо, и Сугуру чувствует, как из горла вот-вот вырвется всхлип, — открой глаза. И он подчиняется — он всегда ему подчиняется. Открывает глаза, картинка перед которыми плывёт из-за пелены слёз, кривит дрожащие губы, но всё равно послушно их приоткрывает, когда их касаются другие. Дыхания смешиваются, одно спокойное, а другое — прерывистое, и что-то на задворках Сугуру различает на облизываемых им губах привкус чего-то сладкого и съедобного, но эта мысль тонет, как и все остальные — в болоте. Тонет и он. В объятиях, в тепле чужой кожи, чужого дыхания. В ощущении правильности, когда его лопатки соприкасаются с татами, а сверху — нависает мощное тело, закрывающее собой свет ламп. Закрывающее собой голубое-голубое небо. За эти месяцы «игры» они уже многое испробовали. Кабинки туалетов, укромное местечко в пустой раздевалке и дальняя душевая кабина — все они не единожды становились приютом для их уединения. Страсть текла по венам раскалённой лавой, руки беспорядочно скользили по коже и ткани, исполняя приказания, нашёптываемые на ухо, и каждый такой раз был до сумасшествия приятен, но очень, очень быстр. Тоджи всё ещё не собирался вылетать с работы, даже если часто подводил их к грани, а Сугуру — не хотел быть обнаруженным какой-нибудь уборщицей в положении, когда его нос зарывался в пах своего тренера. Поэтому они всегда всё делали в спешке. Но сейчас для неё нет места. Их не застукает ни уборщица, ни кто-либо ещё. Они не ограничены маленьким пространством и необходимостью всё время быть на ногах. Они одни, в тихой, довольно обычной квартирке, где к куче не постиранных вещей добавляется тёмная водолазка, а к тайнам — громкий, несдержанный выдох, вызванный влажным поцелуем в шею. — Деньги… — шепчет Сугуру, жмурясь, пока горячие губы спускаются к его ключицам. — Деньги всё равно оставь себе. Я хотел потратить их на абонемент, так что… — он слегка выгибается, когда вставший от прохлады сосок оказывается в плену зубов, — они бы всё равно оказались у тебя… Тоджи хмыкает. Сугуру этого не слышит, но чувствует оголённой кожей груди. — Знаешь, — говорит мужчина, приподнимая лицо и смотря в по-прежнему слезящиеся фиолетовые глаза, — мне впервые жизни настолько откровенно поебать на эти бумажки, что, если бы я сейчас не планировал тебя трахнуть, я бы серьёзно обеспокоился этим фактом. Сугуру издаёт нервный смешок. Стоит ли ему гордиться тем, что он сумел надломить абсолютное обожание столь жадного до обогащения человека или ему следует испугаться? Всё-таки Тоджи прав: они оба — голодные животные. И они не отпускают любовь к чему-то просто так. Они просто заменяют предмет, а чувство — остаётся прежним. — Только не говори, что собрался трахать меня здесь, — стерев остатки слёз ребром ладони, возвращает себе самообладание Сугуру. Он множество раз представлял себе, как они наконец переступят черту, и ни в одном из сценариев не было разбросанных вещей и старой кухонной утвари. — Цаца какая, — усмехается Тоджи, сверкая тёмной зеленью глаз. — Напомнить, кто готов был сесть на меня две недели назад в грязном толчке? Сугуру прикусывает нижнюю распухшую губу. Такое действительно было — он тогда был настолько взвинчен из-за появления Сукуны в жизни Сатору, что толкнул офигевшего от подобного Тоджи, посадил его на закрытую крышку унитаза и забрался сверху. И если бы не быстрая реакция Фушигуро, всё могло бы закончиться довольно печально, потому что Сугуру… не подготавливал себя сзади. Он был настолько зол на Сукуну и при этом понимал, что не имел права на эти чувства, что не придумал ничего лучше, чем наказать себя. А быть разорванным огромным членом — чем не наказание? — Ещё раз попробуешь так сделать, — прошипел не на шутку разгневанный Тоджи после того, как заломил ему руки и прижал лицом к грязной плитке на стене, — и я закончу всё это вообще. Ты понял меня? Попробовав вырваться и, конечно же, не придя к успеху, Сугуру был вынужден согласно кивнуть. Тоджи ещё некоторое время злобно подышал ему в шею, а затем, отпустив, молча ушёл, оставив Сугуру со спущенными по щиколотку штанами и мерзким чувством в груди. Он предпочитал думать, что это досада и раздражение, хотя в глубине души понимал, что боль. За то, что дал повод думать, будто он и вправду считал Тоджи ублюдком, способным причинить ему боль. — Плохой пример, — наконец находится он со словами и приподнимается на локтях. — Попробуй ещё раз. Тоджи щурится, и почему-то его так сильно хочется сейчас поцеловать, что Сугуру приходится сжать кулаки и впиться ногтями в ладони, лишь бы этого не сделать. — Ладно, — всё же соглашается мужчина и, не дав Гето опомниться, подхватывает его под задницу, после чего встаёт на ноги так легко, будто не удерживает на руках вес взрослого высокого парня, ошалело хлопающего склеившимися от слёз ресницами. — Если будет ебаться здесь и оставим хоть пятнышко, а Мегуми это заметит… — он ухмыляется, подмигивая. — Боюсь, кара его будет страшна. — Как тебя легко запугать, — фыркает Сугуру. Он оборачивает руки вокруг сильной шеи и скрещивает ноги на пояснице, вдруг понимая, что его уже очень давно не поднимали на руки. Наверное, в последний раз был ещё в детстве, и с тех пор он забыл, насколько это приятно. Тоджи же, словно в очередной раз читая его мысли, лишь покрепче прижимает его к себе и, поддерживая ещё и за спину, отвечает уже на ходу: — Он маленький бытовой демонёнок, но ему всё-таки придётся смириться, что я собираюсь использовать вторую капсулу для одной и той же стирки, потому что, — он подходит к одной из двух приоткрытых сёдзи, которые Сугуру до этого не замечал, и сдвигает её ступнёй, — у меня нет ни малейшего желания сейчас идти и развешивать эти сраные тряпки. Сугуру не сдерживается и улыбается, уткнувшись лицом в основание шеи, не скрытое воротом сползшей в сторону рубашки. Находясь в руках Тоджи вот так, в его доме, в его жизни, легко представить, что всё происходящее — обыденность. Легко забыть, что всё это — ложь, отчаянно пытающаяся стать правдой. Комната Тоджи оказывается обычной холостяцкой спальней. Ноль уюта, максимум — непривередливости. Окно, через которое пробивается искусственный свет с улицы, сёдзи, наверняка служащие вместо дверцей шкафа, и аккуратно расстеленный футон. Ни ночника, ни растения в катке, ничего, отражающего характер своего хозяина. Сугуру по дизайну остальной квартиры уже понял, что Фушигуро придерживается традиционного стиля, но эта комната… — Какой была твоя семья? — тихо спрашивает он, когда его аккуратно кладут на футон и нависают сверху. Он вдруг только сейчас понимает, что ни разу не слышал ничего о детстве и юношестве Тоджи. Тот будто всегда огибал их, говоря только про время, когда у него уже был Мегуми. Словно двадцать лет до этого он вовсе не существовал. Но он ведь жил. Был маленьким, капризным. Когда-то плакал и смеялся до боли в животе. А потом вырос — в человека, комната которого выглядит вот так. — Состоящей из больных ублюдков, — белый свет фонарей не касается глаз, когда Тоджи говорит это. Он поддерживает свой вес одной рукой, а другой — расстёгивает пуговицы на рубашке, и не выглядит удивлённым этим вопросом, хотя вряд ли его задаёт каждый второй перед сексом с ним. — Чтили древние традиции, жили подальше от города и презирали разбавление крови с чужаками. Жениться на двоюродной сестрёнке — последнее, чего я хотел, так что сбежал, как только выдалась возможность. Главе клана это, конечно, очень не нравилось, но у меня обнаружился талант скрываться, так что семейке быстро надоело искать мою задницу. Сугуру не знает, что ответить, поэтому просто кивает, мол, понятно. Понятно, почему твоя комната такая безликая. Ты просто до сих пор думаешь, что придётся бежать. И может, действительно придётся — если молния ударит в цель. «Не думай, — уговаривает себя Сугуру, закрывая глаза. — Просто не думай». — Поцелуй меня, — просит он, и Тоджи тут же целует, проталкивая язык и позволяя почувствовать свой вес на теле. Идя сюда, Сугуру размышлял, как это будет — полноценно переспать с Тоджи. Он видел, как тот брал Сатору, но Тоджи делал это так, как того хотел Годжо. Фушигуро спал так со всеми своими клиентами, исполняя их желания и снисходительно улыбаясь на всякие фетиши, которые, однако, не осуждал. Он выполнял свою работу, и Сугуру, сглатывая горечь, думал, что за двести тысяч прикажет ему просто отодрать себя — грубо, больно и так, как Тоджи сам грозился сделать не один раз. Но Тоджи отказывается от работы. Он целует, а не кусает. Оглаживает талию вместо того, чтобы стиснуть, и мягко разводит колени, а не переворачивает на живот тазом к верху. Он улыбается, прижимаясь губами к внутренней стороне бёдер, и утыкается между них лицом, вырывая из Сугуру удивлённое: «Ты чего?» и получая в ответ приглушённое: «Цыц». Тоджи занимается с ним любовью, и Сугуру отчаянно хочется закричать: «Нет! Прекрати! Перестань быть таким!», но он только пошире разводит ноги и позволяет тёплому влажному рту вобрать в себя твёрдую плоть. Он вообще много чего позволяет этой ночью. И оставлять засосы на ключицах, и доводить себя до нескольких оргазмов перед проникновением, хотя за каждым из них следует поцелуй в щёку и обещание, что вот это — в последний раз. Он позволяет переворачивать себя на бок, на спину, на живот, позволяет горячим рукам скользить по мокрой от пота коже и выкручивать набухшие, ноющие соски. Позволяет проталкивать в рот толстые пальцы и собирать ими вязкую слюну, позволяет этим же пальцам смешивать её со смазкой между своих подрагивающих ног. Он позволяет глушить каждый громкий стон искусанными им же губами и также позволяет мягко прижать себя к твёрдой груди, когда в него наконец входит толстый ствол, а сердце — бешено колотится в горле. Но больше всего Сугуру позволяет себе. Он разрешает себе не думать о том, о чём не хочет. Раньше, чтобы отключить все мысли, ему была необходима шрамированная усмешка и напоминание: «Не думай, шипучка. Ни о чём не думай», после которых в голове будто что-то щёлкало и переключало фокус внимания. Но сейчас всё не так. Сейчас Сугуру чувствует, что вся ложь, которой он кормил сам себя, вся сдержанность, которую он взращивал в себе годами, выходит из него вместе со слезами, а на их месте остаётся только пустота. Но она его больше не пугает. Прежде ему казалось, что пустота, потеря смысла, столкновение с реальностью, в которой все старания оказываются напрасны — конец всего. Но сейчас, подставляя шею под цепочку поцелуев и выгибаясь в сильных руках на встречу медленным, глубоким толчкам, он знает, что пустота — это не всегда плохо. В конце концов, её можно заполнить, и тогда она снова не будет пустой и бессмысленной. Но этим он займётся потом. Может быть — завтра, может — чуть позже. Сейчас же он думает об ином. О том, как приятно чувствовать на себе вес Тоджи. О том, как правильно ощущаются все его движения, разгоняющие по венам электрические импульсы, и как ошеломляет и заставляет стонать в голос чувство распирающей наполненности между дрожащих и разъезжающихся ног. Он думает, как громко чужой член входит в его тело, как хлюпает и чавкает вспенившаяся смазка, стекающая из растянутого колечка мышц, и что у него всё-таки до невероятного чувствительное место за ухом. Сугуру думает, что сходит с ума и что Тоджи — сходит с ума вместе с ним. И смеётся, и тонет, и люб... — О чём ты думаешь? Сугуру вздрагивает так сильно, что почти роняет поднесённую к губам чашку с кофе. Он смаргивает воспоминания прошедшей ночи, закончившейся вызванным такси и охрипшим «С днём рождения» в распухшие, но довольно растянутые губы со шрамом в правом уголке, и потерянно смотрит на Сатору. Тот останавливается в паре шагов от стола, за которым сидит Сугуру, и его глаза в ярком утреннем свете кажутся почти прозрачными. Он до боли красивый, когда такой. — Да так, — тихо отвечает Сугуру, делая осторожный глоток и отворачивая голову к окну. Исцелованные губы неприятно саднят. — Думаю, что нужно постирать. — Я вчера уже постирался, — фыркает Сатору и, подойдя вплотную, оборачивает тонкие руки вокруг покрытой засосами шеи. На мгновение Сугуру чудится, что тёмные щупальца исходят не от его тела, но, моргнув, он избавляется от этого ощущения. — Осталась только твоя спортивная форма. Постирать? Сугуру дёргает уголком рта, отставляет недопитый кофе и, аккуратно развернувшись в объятиях, заглядывает в открытое, чересчур спокойное лицо. На нём обычно лучащиеся глаза сейчас кажутся двумя сплошными чёрными дырами, поглощающими абсолютно весь свет. — Постирай, — отвечает Сугуру. И слышит, как гремит гром.