Часть 1
20 сентября 2025 г., 16:09
Воздух в огромной гостиной был сладким и неподвижным, словно в музее. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь идеально чистые панорамные окна, освещали медные части дорогой акустической системы и ложились золотыми квадратами на полированный мраморный пол. Тишину нарушало лишь едва слышное шипение иглы, блуждающей по виниловой пластинке с классическим произведением какого-то забытого композитора.
Джисон сидел на диване, подобранном под цвет его каштановых волос, и смотрел в окно. Отсюда, с двадцать пятого этажа, люди внизу казались безликими точками, а их жизни — немым, неинтересным кино. Его собственный мир был вот здесь, внутри этой безупречной, стерильной красоты. Мир, который целиком и полностью состоял из Ли Минхо.
— О чем задумался, малыш?
Голос Минхо прозвучал прямо за его спиной, заставив Джисона вздрогнуть. Он не слышал его шагов — по ковру Минхо передвигался бесшумно, как большой, грациозный хищник. Сильные руки легли на его плечи, пальцы с легким нажимом принялись разминать напряженные мышцы. Джисон невольно расслабился, откинув голову назад.
— Ни о чем особом, — тихо ответил он. — Просто смотрел.
Минхо наклонился, его губы коснулись виска, и Джисон почувствовал знакомый, дорогой запах его парфюма — удушающе сладковатый аромат жасмина и сандала.
— Ты должен беречь свои мысли для чего-то прекрасного, а не тратить их на пустое созерцание, — мягко, но наставительно произнес Минхо. Его пальцы скользнули с плеч на шею, едва заметно сжимаясь. — У тебя сегодня был урок вокала. Как успехи?
Джисон заулыбался, поворачиваясь к нему. Минхо всегда интересовался каждым его шагом, каждой мелочью его дня. Эта забота поначалу казалась ему чуть ли не чудом, подарком судьбы. Минхо был старше, опытнее, увереннее. Он взял под свое крыло запуганного, неловкого Джисона, только что приехавшего в огромный, безразличный город, и окружил его такой опекой, о которой тот не мог и мечтать.
— Всё хорошо! Нам… э-э… с учителем удалось поработать над моим диапазоном, — оживился Джисон.
— «Нам»? — Минхо мягко перебил его, брови чуть приподнялись. Его руки замерли.
Джисон почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. Он поймал себя на том, что инстинктивно ищет правильные слова.
— Я имел в виду… мне. Мне удалось. Учитель просто направлял.
Минхо внимательно посмотрел на него несколько секунд, и его лицо снова осветила теплая, одобрительная улыбка. Он провел ладонью по щеке Джисона.
— Правильно. Ты должен концентрироваться на себе, малыш. Посторонние люди только отвлекают. Они не понимают твоего таланта. Не ценят его. — Он помолчал, глядя в его глаза. — Ты же помнишь того… как его… барабанщика из твоего старого колледж-бэнда? Того, который говорил, что ты фальшивишь?
Джисон кивнул, сглатывая. Он помнил. Помнил и то, как через неделю после этого разговора тот парень бесследно исчез. Перевелся в другой университет, как сказали общие знакомые. Слишком внезапно. Не попрощавшись.
— Он был глупцом, — безразличным тоном констатировал Минхо. — Мир полон глупцов, Джисон. Моя задача — оградить тебя от них. Чтобы ничто и никто не мешал тебе сиять. Ты ведь доверяешь мне?
— Да, — ответ Джисона прозвучал немедленно, почти рефлекторно. Конечно, он доверял. Минхо всегда знал, что лучше. Минхо оберегал его. Минхо любил его. Ненормальной, всепоглощающей любовью, которой Джисон иногда, в самые темные ночи, боялся, но без которой уже не представлял себе жизни.
— Умный мальчик, — Минхо похвалил его и поцеловал в лоб. — А теперь иди, прими ванну. Я велел добавить туда твои любимые масла. Ты должен отдыхать.
Джисон послушно встал и направился в сторону роскошной ванной комнаты с золотой фурнитурой. На пороге он обернулся. Минхо стоял у окна, спиной к нему, глядя на раскинувшийся внизу город. Его силуэт на фоне закатного неба казался огромным и абсолютным.
— Минхо?
— Да, малыш?
— Спасибо тебе. За всё.
Минхо обернулся. Его лицо было в тени, и улыбку разглядеть было невозможно.
— Это моя работа. Заботиться о тебе. Любить тебя. Иди.
Когда Джисон вышел из ванной, закутанный в мягкий халат, пахнущий дорогим парфюмом Минхо, в квартире царила тишина. Музыка смолкла. На огромном диване сидел Минхо, он разговаривал по телефону, и его голос был тихим, спокойным и ледяным.
— …позаботься об этом. Чтобы больше не возникало подобных вопросов. Никогда. Понятно?
Он бросил короткий взгляд на Джисона, и его выражение моментально смягчилось. Он протянул руку, приглашая подойти.
— Мне надо ненадолго уехать по делам, — сказал он, уже кладя трубку и притягивая Джисона к себе. — Ты побудешь здесь. Ужин тебе оставят в духовке. Не открывай никому, даже службе доставки. Я обо всем позаботился.
Джисон кивнул, прижимаясь к его груди. Он привык к таким внезапным отъездам.
— Хорошо.
— И… Джисон?
— Да?
Минхо отстранился и посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, почти суровым.
— Твой друг, Хёнджин. Ты ведь больше с ним не общаешься, верно? Он пытался связаться с тобой сегодня, я видел пропущенный вызов в твоем телефоне.
Сердце Джисона екнуло. Он и правда видел пропущенный вызов утром, но постеснялся перезвонить — Минхо считал Хёнджина дурным влиянием, человеком, который тянет его вниз.
— Нет, — прошептал он. — Я не общаюсь.
Искреннее облегчение мелькнуло в глазах Минхо.
— Прекрасно. Я рад. Он тебе не пара. Он не понимает, какое сокровище ты есть. И никогда не поймет.
Он еще раз крепко обнял Джисона, поцеловал в макушку и вышел из квартиры. Дверь закрылась на ключ с тихим, но окончательным щелчком.
Джисон остался один в огромной, идеально чистой, безмолвной квартире. Он подошел к окну и смотрел, как внизу зажигаются огни. Где-то там был Хёнджин, его самый старый друг, который в последнее время казался таким встревоженным и все пытался о чем-то его предупредить. Но Минхо был прав. Хёнджин просто не понимал. Не понимал, что такое — быть любимым вот так, полностью, без остатка.
Он обвил себя руками и улыбнулся одинокому отражению в темном стекле. Он был счастлив. Он был в безопасности. Он был любим.
Он просто не знал, что любовь может быть самой прочной решеткой на окнах его золотой клетки.
Тишина в квартире после ухода Минхо стала гулкой и давящей. Джисон завернулся в плед, пахнущий им — всегда этот запах сандала и жасмина, который, казалось, пропитал уже каждую молекулу воздуха в этом доме, — и включил телевизор. Громкость он убавил до минимума, чтобы не нарушать идеальный порядок звуков, установленный Минхо.
Он попытался смотреть какой-то развлекательный шоу-программу, но яркие картинки мелькали перед глазами, не оставляя никакого следа в сознании. Мысли возвращались к Хёнджину. К его пропущенному звонку. К его встревоженному голосу в последний их разговор, который Минхо «случайно» подслушал месяц назад.
«Джисон, я не знаю, как сказать… Мне кажется, с тобой что-то не так. Этот Минхо… Он же не отпускает тебя ни на шаг. Это же ненормально!»
Минхо тогда мягко взял трубку из его руки и закончил разговор вежливым, но не оставляющим пространства для возражений тоном: «Хёнджин, Джисон устал. Перезвони как-нибудь в другой раз». Больше Хёнджин не звонил. До сегодняшнего дня.
Джисон взял свой телефон. Устройство было дорогим, последней модели, подарок от Минхо. Он провел пальцем по экрану, открыл чат с Хёнджином. Их последнее сообщение было от него самого: «Всё ок, не переживай. Просто занят». Хёнджин ответил смайликом с поднятыми бровями и больше не писал.
Он потянулся было набрать сообщение, спросить, что случилось, но его пальцы замерли в сантиметре от экрана. Вспомнился взгляд Минхо, его спокойный, но не допускающий дискуссий тон: «Он тебе не пара. Он не понимает». А что, если Минхо прав? Что, если Хёнджин действительно просто завидует его успехам, его отношениям, его новой, такой красивой жизни? Ревность — отвратительное чувство.
Он отложил телефон, чувствуя укол стыда за свои сомнения. Минхо заботился о нем. Минхо ограждал его от всего дурного. Разве это не то, чего он всегда хотел? Чтобы кто-то сильный взял на себя груз ответственности, оставив ему только творчество и свет?
Раздался мягкий щелчок электронного замка. Сердце Джисона ёкнуло от неожиданности и… облегчения. Он не осознавал, как напряженно ждал его возвращения.
Минхо вошел в гостиную. Он снял пальто, и его движения были такими же плавными и уверенными, как всегда. На его лице не было ни усталости, ни волнения. Он выглядел так, будто вышел на пять минут за газетой.
— Ты еще не спишь, малыш? — его голос прозвучал ласково. Он подошёл к дивану и сел рядом, отодвинув плед и положив руку на шею Джисона, большим пальцем поглаживая кожу под ухом. — Я волновался.
— Я ждал тебя, — тихо сказал Джисон, прикрывая глаза от этого прикосновения. Оно всегда действовало на него гипнотически, заставляя расслабиться.
— Хороший мальчик, — похвалил Минхо. Он помолчал, его пальцы продолжали свои неторопливые движения. — Кстати, о твоём друге. Хёнджине.
Джисон внутренне сжался, но не подал виду.
— Я… я так и не перезвонил ему.
— Я знаю, — Минхо улыбнулся, и его улыбка была самой нежной на свете. — Я же сказал, я обо всем позаботился. Больше он тебе не позвонит. Никогда.
В груди у Джисона что-то ёкнуло. Холодок страха, быстрый и острый, как лезвие бритвы.
— Что… что ты имеешь в виду?
— Я просто поговорил с ним, — голос Минхо был медовым, убаюкивающим. — Объяснил, что ты сейчас на очень важном этапе своей карьеры, что тебе нужен покой и сосредоточенность. И что любые… внезапные потрясения с твоей чувствительной натурой могут пойти только во вред. Он оказался вполне понятливым парнем. Обещал больше не беспокоить.
Он наклонился и поцеловал Джисона в губы. Поцелуй был властным, требовательным, не оставляющим места для вопросов.
— Ты доволен? — спросил Минхо, отстраняясь всего на сантиметр, его дыхание смешалось с дыханием Джисона. — Теперь ничто не будет отвлекать тебя. Мы сможем полностью сосредоточиться на нас.
Джисон хотел спросить «что значит «поговорил»?», «почему он «обещал больше не беспокоить»?», но слова застревали в горле, парализованные этим взглядом — полным обожания и в то же время предупреждающим. Взглядом, который говорил: «Не порть этот момент. Не заставляй меня расстраиваться».
И он промолчал. Просто кивнул, прижимаясь лбом к его плечу.
— Я доволен, — прошептал он в ткань его дорогой рубашки, и это была самая горькая ложь в его жизни.
Минхо словно не заметил дрожи в его голосе. Он просто обнял его крепче.
— Вот и хорошо. Всё хорошо. Я всегда знаю, что для тебя лучше. Тебе не о чем беспокоиться. Совсем ни о чем.
Позже, когда они легли в постель, и Минхо прижал его к себе так крепко, что почти нечем было дышать, Джисон лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он думал о Хёнджине. О его громком смехе. О его глупых шутках. О том, как они вместе убегали с скучных лекций и пили дешевый кофе из автомата, мечтая о великом будущем.
«Он оказался вполне понятливым парнем».
Почему эта фраза отдавала в ушах ледяным металлическим привкусом?
Минхо что-то пробормотал во сне и притянул его еще ближе, почти придавив своим весом. Его рука легла на Джисона так, словно метила территорию. Собственность.
Джисон закрыл глаза, пытаясь загнать прочь навязчивые мысли. Это просто забота. Это любовь. Он просто устал. Завтра все будет выглядеть иначе.
Но где-то в глубине души, под толстым слоем страха, благодарности и привычки, уже пробивался крошечный, испуганный росток осознания. Росток, который боялся солнечного света и шептал то, в чем Джисон боялся себе признаться.
Что если «понятливый» значит «запуганный»?
А что если «больше не позвонит» значит нечто гораздо более страшное и окончательное?
Он вжался в подушку, стараясь дышать ровно, подстраиваясь под ритм дыхания спящего Минхо. Быть идеальным. Быть послушным. Не расстраивать его.
Это было проще, чем признать, что золотые клетки не открываются изнутри.
***
Прошла неделя. Семь дней, растянувшихся в одно сплошное, напряженное ожидание. Джисон прыгал от каждого звука телефона, но звонок от Хёнджина так и не раздался. Он заходил в их общие чаты — последнее сообщение Хёнджина там было датировано тем самым днем, днем пропущенного звонка. Он писал что-то смешное про мем с котиком. И всё. Тишина. Минхо стал еще внимательнее, еще ласковее. Он заваливал Джисона подарками: редкое, коллекционное виниловое издание его любимой группы, роскошный свитер из кашемира, часы с циферблатом, усыпанным мелкими бриллиантами. Каждый подарок сопровождался одной и той же фразой: «Только самое лучшее для моего мальчика». И каждый раз, принимая их, Джисон чувствовал, как на него надевают еще одну невидимую, шелковую петлю. Он пытался осторожно спросить о Хёнджине еще раз за завтраком, наливая Минхо кофе. — Минхо… а Хёнджин… он точно не обиделся? Может, мне все-таки… Ложка, которой Минхо помешивал сахар, мягко звякнула о фарфор. Он поднял взгляд. В его глазах не было гнева, только легкая, отеческая укоризна. — Джисон, — мягко произнес он. — Мы же договорились. Не тратить силы на тех, кто тебя недостоин. Ты снова начал плохо спать, я слышал, как ты ворочаешься. Это из-за этих мыслей? — Он отодвинул чашку и положил свою руку поверх руки Джисона. — Я не могу позволить чьему-то глупому поведению вредить твоему здоровью. Ты для меня дороже. И снова — не упрек, а забота. Чистая, кристальная забота. Джисон почувствовал себя неблагодарным идиотом. — Прости, — пробормотал он, опуская глаза. — Ты прав. — Конечно, прав, — Минхо улыбнулся и потянулся к нему, чтобы поцеловать в лоб. — Я всегда думаю о тебе. Кстати, я записал тебя на новое прослушивание. Очень серьезный проект. Тебе нужно подготовиться. Забудь обо всем остальном. И Джисон пытался забыть. Он погрузился в занятия вокалом, в репетиции. Мир снова сузился до размеров студии звукозаписи и их апартаментов. Минхо везде сопровождал его, сидя в затемнённой комнате за стеклом, наблюдая. Его присутствие, прежде вселявшее уверенность, теперь вызывало странный, сосущий под ложечкой холодок. Однажды вечером, вернувшись с прослушивания, которое, по словам Минхо, прошло «блестяще», Джисон обнаружил на кровати новую коробку. Изящная, черная, с шелковой лентой. — Открой, — мягко скомандовал Минхо, стоя в дверях спальни. — Я видел это и сразу подумал о тебе. Джисон развязал ленту пальцами, которые чуть дрожали. Внутри, на черном бархате, лежал браслет. Тонкое, изящное плетение из белого золота, настолько легкое, что почти невесомое. — Это прекрасно, — прошептал Джисон. — Это не просто украшение, — подошёл Минхо и взял браслет из его рук. Он взял руку Джисона и застегнул застежку. Браслет идеально сел по запястью. — Видишь? Теперь часть меня всегда будет с тобой. Чтобы охранять тебя. Он повернул руку Джисона, и тот увидел крошечную, почти незаметную камеру-объектив, вплетенную в узор со внутренней стороны. — Это… что это? — голос Джисона дрогнул. — Нано-камера, — объяснил Минхо, как будто рассказывая о погоде. — И GPS-трекер. Я всегда буду знать, где ты, и смогу видеть, что с тобой всё в порядке. На всякий случай. Вдруг ты заблудишься? Или с тобой что-то случится, а меня не будет рядом? — Он погладил браслет, а затем и кожу под ним. — Теперь я могу не волноваться. Ты же не хочешь, чтобы я волновался? Вопрос повис в воздухе. Простой, риторический, но с стальным стержнем внутри. Джисон смотрел на блестящее украшение на своем запястье. Оно внезапно показалось ему тяжелым, как кандалы. Красивыми, роскошными кандалами. — Нет, — выдавил он из себя. — Конечно, нет. — Умничка, — Минхо привлек его к себе и поцеловал — долго, властно, до головокружения. Когда он отпустил, Джисон едва стоял на ногах. — Иди прими душ. Ты устал. Под струями горячей воды Джисон смотрел на браслет. Вода не причиняла ему вреда. Он был герметичным. Идеальная тюрьма. Он попытался расстегнуть застежку — она была крошечной, почти невидимой, и поддалась только с третьей попытки. Он снял браслет и положил его на полку. На его запястье остался легкий, едва заметный след. И сразу же, словно из ниоткуда, раздался голос Минхо из встроенного в стену динамика: — Джисон? Ты снял браслет? Что-то не так? Ледяной ужас пронзил его с головы до пят. Он следил за ним. Всегда. — Н-нет! — торопливо крикнул он в пустоту, хватая браслет и снова защёлкивая его на запястье. — Просто… хотел намылить руку. Наступила пауза. Длинная и пугающая. — Не снимай его больше, хорошо, малыш? — голос Минхо звучал мягко, но в нем слышалось непреклонное предупреждение. — Для твоего же спокойствия и моего. — Хорошо, — прошептал Джисон, глядя на свое бледное отражение в запотевшем зеркале. — Я не буду. Он вышел из душа, завернулся в полотенце и вернулся в спальню. Минхо сидел в кресле и читал что-то на планшете. Он выглядел абсолютно спокойным. — Приходи ко мне, — сказал он, не поднимая глаз от экрана. Джисон послушно подошёл. Минхо отложил планшет, взял его за руку с браслетом и поднес к губам, коснувшись холодного металла губами. — Совершенство, — произнес он. — И украшение, и ты. Потом он потянул Джисона к себе, и его руки стали требовательными, жёсткими. Джисон замер, как всегда, позволяя делать с собой все, что угодно, гася внутреннюю дрожь и отключая сознание. Сегодня прикосновения Минхо были особенно властными, в них было что-то злое, почти наказывающее. Как будто он знал о той секунде непослушания в душе. Как будто напоминал, кто здесь главный. Позже, когда Минхо уснул, тяжело положив руку на его грудь, Джисон лежал без сна и смотрел на браслет, мерцающий в лунном свете. Он думал о Хёнджине. Где он сейчас? Что он делает? Пытался ли он позвонить еще раз? Или… он и правда был «понятливым»? Он повернулся на бок, стараясь не потревожить сон Минхо. Его взгляд упал на тумбочку, где лежал телефон Минхо. Сердце заколотилось чаще. Дикая, безумная мысль пронзила мозг. Всего на секунду. Узнать. Просто узнать. Он затаил дыхание и, двигаясь с черепашьей медлительностью, стал высвобождаться из-под руки Минхо. Тот крякнул во сне, но не проснулся. Джисон замер, сердце стучало где-то в горле. Прошла минута. Другая. Минхо дышал ровно. Джисон скользнул с кровати и босиком, на цыпочках, подошёл к тумбочке. Он взял холодный гладкий телефон в дрожащие руки. Экран заблокирован. Он посмотрел на спящего Минхо. Пароль. Он должен угадать. Он в отчаянии попробовал дату своего рождения — доступ запрещен. Дату рождения Минхо — то же самое. Тогда он, не веря сам себе, ввел цифры — дату того дня, когда они встретились. Дня, который Минхо называл «днем своего второго рождения». Экран ожил. Заставка — фото Джисона, спящего в этой же постели. У него перехватило дыхание. Он пролистал контакты, руки тряслись. Имени Хёнджина там не было. Он открыл историю звонков. Последний входящий звонок был от него, Джисона, сегодня днем. Ничего. И тогда он открыл галерею. И почувствовал, как земля уходит из-под ног. Между тысячами его фотографий, сделанных явно без его ведома — на занятиях, во сне, просто в моменты задумчивости — были другие. Чужие лица. Незнакомые мужчины и женщины. На некоторых были синяки. На других — лица, искаженные страхом. И он узнавал их. Это были те, кто исчезал из его жизни. Тот самый барабанщик. Девочка-визажист, которая как-то слишком долго с ним болтала. Кто-то еще. Он лихорадочно листал дальше, и вот он — Хёнджин. Несколько фото. Первое — Хёнджин идет по улице, ничего не подозревая. Второе — крупным планом, его лицо, испуганное, что-то кричащее. Третье… третье было размытым, снятым в темноте, но на нем было видно, как к Хёнджину сзади подходят две темные фигуры. Джисон чуть не выронил телефон. Его тошнило. Он отшатнулся от тумбочки, упираясь спиной в холодную стену. В этот момент на кровати шевельнулся Минхо. — Малыш? — его голос был хриплым от сна. — Ты где? Сердце Джисона замерло, а потом забилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах. Он судорожно швырнул телефон обратно на тумбочку, как раскаленный уголь, и отпрыгнул от стены, пытаясь придать своему лицу безмятежное выражение. — Я… я просто пить хотел, — его голос прозвучал неестественно высоко и сдавленно. Минхо приподнялся на локте. В полумраке комнаты его лицо было скрыто тенями, но ощущалось его внимание, острое и настороженное, как у хищника, улавливающего малейший шорох. — Иди ко мне, — произнес он, и в его голосе не было сонной хрипоты. Он был собранным и четким. Джисон послушно сделал несколько шагов к кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он молился, чтобы в темноте Минхо не разглядел дикого страха в его глазах, не заметил дрожи в руках. — Что-то случилось? — спросил Минхо, когда Джисон устроился на краю кровати, спиной к нему. — Нет! Нет, просто… сон какой-то странный приснился. Вода должна помочь. Сильная рука обвилась вокруг его талии и резко притянула его назад, к себе. Минхо прижался лицом к его спине, и Джисон почувствовал его дыхание сквозь тонкую ткань футболки. — Какой сон? — его голос был приглушенным, но настойчивым. Мозг Джисона лихорадочно работал. Он должен был соврать. И соврать убедительно. — Я не помню… — он замялся. — Что-то про… про сцену. Я забыл слова. И все смотрели на меня. Это была отчаянная ставка. Минхо всегда относился к его творческим тревогам с серьезной заботой. Минхо замер на секунду, а затем расслабленно вздохнул. Его рука разжалась, стала просто лежать на нем, а не впиваться пальцами. — Глупости, — прошептал он, и в его голосе снова появилась та самая, привычная снисходительная нежность. — Ты никогда не забываешь слова. Ты идеален. Это просто нервы. Завтра я попрошу, чтобы тебе приготовили успокоительный чай с ромашкой. Он поцеловал его в спину через ткань. — А теперь спи. И не ходи больше без меня ночью. Я беспокоюсь. Джисон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он лежал, не двигаясь, притворяясь спящим, пока дыхание Минхо снова не стало ровным и глубоким. Только тогда он позволил себе тихо, бесшумно плакать от ужаса и беспомощности. Следующие несколько дней стали для Джисона исполнением роли всей его жизни. Он улыбался, когда нужно было улыбаться. Целовал Минхо в ответ на его ласки. Восторгался едой, которую тот готовил. Он пел на репетициях с такой отчаянной страстью, что педагоги захлебывались от восторга, а Минхо смотрел на него с обожанием и гордостью хозяина, вырастившего чемпионского жеребца. Но внутри все было иначе. Каждое прикосновение Минхо теперь обжигало. Каждая ласковая фраза отдавалась ледяным эхом. Он видел те фотографии каждый раз, когда закрывал глаза. Испуганное лицо Хёнджина преследовало его. Он стал замечать другие детали. То, на что раньше предпочитал не обращать внимания. Как плавно и бесшумно двигался Минхо, всегда появляясь неожиданно. Как его телефон всегда был заблокирован, а разговоры, которые он вел, уходя в другую комнату, состояли из коротких, невнятных фраз. Как в его гардеробе, среди дорогих костюмов, висела старая, потертая кожанка, от которой пахло не парфюмом, а чем-то чужим, чуть металлическим. Он был заперт в клетке с тигром, который ласкал его, и малейшее неверное движение могло спровоцировать когти и клыки. Однажды днем Минхо объявил, что уезжает по срочным делам. «Всего на пару часов, малыш. Веди себя хорошо». Джисон кивнул, стараясь выглядеть расстроенным, а не обрадованным. Как только дверь закрылась, он замер у окна, наблюдая, как черный лимузин выруливает с подземной парковки. Он ждал еще десять минут, боясь, что это ловушка, что Минхо вернется за забытыми бумагами. Но тишина в квартире не нарушалась. Сердце Джисона бешено колотилось. Это был его шанс. Единственный. Он бросился в спальню, к тумбочке. Телефона Минхо там не было. Он, конечно, взял его с собой. Отчаяние накатило новой волной. Но потом он вспомнил. Стационарный телефон. Роскошный винтажный аппарат из слоновой кости, стоявший в кабинете Минхо. Им никто никогда не пользовался. Это была просто дорогая безделушка. Джисон подбежал к нему и снял трубку. Гудок. Есть сигнал! Его пальцы дрожали, когда он набирал номер Хёнджина. Он помнил его наизусть, как свою собственную фамилию. «Пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку», — беззвучно шептал он, впиваясь взглядом в дверь кабинета. Раздались длинные гудки. Один. Два. Три. Никто не отвечал. На четвертом гудке чей-то голос произнес: «Абонент временно недоступен». Джисон медленно опустил трубку. Холодный пот выступил у него на спине. «Недоступен». Слово, которое раньше означало «разрядился телефон» или «нет сети», теперь звучало как приговор. Он попробовал позвонить себе на мобильный с этого телефона, чтобы проверить, работает ли он. Через несколько секунд его собственный телефон, оставленный в гостиной, завибрировал. Значит, аппарат рабочий. Значит, с Хёнджином и правда что-то случилось. Он в отчаянии обхватил голову руками. Что ему делать? Кому звонить? В полицию? И что он скажет? «Мой бойфренд, который меня обожает и балует, возможно, что-то сделал с моим другом, потому что я видел странные фото»? Они подумают, что он сумасшедший. Или, что еще хуже, позвонят Минхо. Мысли путались. Он вспомнил еще одно имя. Со Чанбин, их общий с Хёнджином друг, парень с ясным умом и острым языком. Он всегда относился к Минхо с подозрительной холодностью. Джисон набрал его номер, пальцы заплетались. — Алло? — бодрый голос Чанбина прозвучал почти мгновенно. —Чанбин! — выдохнул Джисон, чуть не плача от облегчения. — Это я, Джисон. —Джисон? Какой сюрприз. Ты в порядке? Ты как будто не свой. Голос Чанбина сразу стал серьезнее. — Слушай, ты… ты не общался с Хёнджином в последние дни? — торопливо, почти не дыша, спросил Джисон, прижимая трубку к уху так, что у него заболела челюсть. На другом конце провода наступила пауза. Слишком долгая. — Джисон, — наконец сказал Чанбин, и его голос звучал неестественно тихо и осторожно. — Хёнджин… он пропал. Мир вокруг Джисона поплыл. Он ухватился за край стола, чтобы не упасть. — Что?.. — Его не видели больше недели. Не выходит на связь. Не появляется дома. Его семья уже подала заявление в полицию. Я думал… я думал, ты мог бы что-то знать. Вы же были близки. А этот твой… Минхо… он ведь не… Чанбин не договорил, но его недосказанность была красноречивее любых слов. — Минхо? Что Минхо? — голос Джисона сорвался на визгливый шепот. — Да брось, Джисон! — в голосе Чанбина прорвалось нетерпение. — Все видят, как он тебя изолировал! Хёнджин мне рассказывал, что пытался до тебя достучаться, что переживал за тебя! А потом вдруг исчез. Это же не может быть совпадением! В ушах у Джисона стоял оглушительный звон. Он был прав. Его худшие опасения подтверждались. — Чанбин, слушай… — он заговорил лихорадочно быстро, боясь, что в любую секунду может вернуться Минхо. — Я не могу сейчас говорить. Но ты прав. Со мной всё… не так. Я боюсь. Мне нужна помощь. — Где ты? Я могу приехать! — немедленно предложил Чанбин. — Нет! — почти крикнул Джисон. — Не сюда. Ни в коем случае. Я… я свяжусь с тобой. Как-нибудь. Только… — он замолчал, услышав на заднем фоне звук лифта. Сердце упало в пятки. — Мне нужно бежать. Запомни этот номер. Запомни! Он бросил трубку, даже не дослушав ответа. Он вытер потные ладони о брюки и бросился назад в гостиную, схватил свой телефон и упал на диван, стараясь принять расслабленную позу, делая вид, что смотрит клипы на YouTube. Ключ повернулся в замке. Вошел Минхо. Он выглядел свежим и спокойным. Его глаза сразу же нашли Джисона. — Я вернулся, малыш. Скучал? Он подошел к дивану и наклонился, чтобы поцеловать его. Джисон поднял лицо, подставляя губы, стараясь, чтобы его поцелуй не выдал отвращения и ужаса. — Немного, — солгал он. Минхо улыбнулся, погладил его по голове и направился в сторону кабинета. Джисон замер, следя за ним взглядом. Он прошел в кабинет, и через секунду Джисон услышал едва заметный щелчок. Это был звук отключения стационарного телефона из розетки. Минхо вышел из кабинета с легкой улыбкой. — Кстати, — сказал он небрежно. — Кажется, у нас проблемы с телефонной линией. Ничего, я разберусь позже. Его взгляд скользнул по лицу Джисона, выискивая малейшую трещину в его маске. Джисон улыбнулся ему в ответ, чувствуя, как эта улыбка раскалывает его лицо на части. — Хорошо, — прошептал он. — Не страшно. Но это было страшно. Теперь он знал наверняка. И он знал, что его единственная ниточка к внешнему миру только что оборвалась. Он был совершенно один в золотой клетке со своим тюремщиком. И тюремщик, кажется, начал догадываться, что птица хочет вырваться на свободу. Прошло еще несколько дней, каждый из которых был похож на предыдущий — идеально отлаженный механизм притворства и страха. Джисон играл свою роль с отчаянной преданностью актера, жизнь которого зависит от убедительности игры. Он смеялся над шутками Минхо, делился с ним своими (выдуманными) творческими идеями и с благодарностью принимал его постоянный, удушающий контроль. Но внутри него бушевала буря. Слова Чанбина: «Хёнджин пропал», — звучали в его ушах навязчивым рефреном. Он видел эти фотографии. Он знал. Он ЗНАЛ. И это знание съедало его изнутри, превращая в сгусток нервов, затянутый тонкой оболочкой нормальности. Минхо, казалось, ничего не замечал. Он был ласков и внимателен как никогда. Но иногда Джисон ловил на себе его взгляд — изучающий, проницательный, скользящий по его лицу будто в поисках малейшей фальши. Он проверял его. Джисон чувствовал это кожей. Однажды вечером Минхо объявил, что им нужно поехать за город. — У меня есть одно место, — сказал он, поглаживая руку Джисона по предплечью. — Небольшой дом у озера. Очень тихое, уединенное место. Там никто не помешает нам отдохнуть. Тебе нужно сменить обстановку, малыш. Ты выглядишь бледным. Предложение прозвучало нежно, но это был приказ. Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Уединенное место». Эти слова теперь звучали зловеще. — Конечно, — улыбнулся он, надеясь, что улыбка не выглядит вымученной. — Звучит здорово. Дорога заняла около двух часов. Джисон молча смотрел на мелькающие за окном пейзажи, постепенно сменяющиеся с городских видов на сельские. Он почти не осмеливался дышать, чувствуя на себе взгляд Минхо, который время от времени бросал на него быстрые, оценивающие взгляды. Дом оказался большим, современным строением из стекла и бетона, одиноко стоявшим на берегу темного, почти черного озера, окруженного мрачным хвойным лесом. Место было по-настоящему уединенным. Ближайших соседей видно не было. — Нравится? — Минхо выключил двигатель и повернулся к нему. — Здесь очень тихо. Никто не помешает. — Очень… красиво, — нашлось у Джисона. Красиво и жутко. Минхо улыбнулся своей идеальной, холодной улыбкой и вышел из машины. Джисон последовал за ним. Внутри дом был столь же безупречным и безличным, как и их квартира в городе. Все идеально чисто, дорого и бездушно. Пахло хвоей и… чем-то еще. Сладковатым, химическим запахом, который Джисон не мог опознать. — Осмотрись, если хочешь, — разрешил Минхо, снимая пальто. — Я разберу вещи. Не заблудись. Джисон кивнул и медленно пошел по коридору, чувствуя себя непрошеным гостем в чужом сне. Комнаты были пустынными. Ни фотографий, ни безделушек, ни признаков того, что здесь кто-то действительно живет. Это было похоже на дорогой отель или на… на что-то другое. На что-то, что не предназначено для жизни. Он спустился вниз, в гостиную с панорамными окнами на озеро. И тут его взгляд упал на небольшую, почти незаметную дверь в углу, замаскированную под стенную панель. Она была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и тем самым сладковатым, химическим запахом, который он уловил при входе. Любопытство, смешанное с леденящим душу предчувствием, заставило его сделать шаг вперед. Он толкнул дверь. Она бесшумно открылась, обнажая узкую бетонную лестницу, ведущую вниз, в темноту. Холодный воздух ударил ему в лицо. Сердце заколотилось. Подвал. Зачем Минхо понадобилось показывать ему этот дом? Зачем привозить его сюда? Чтобы продемонстрировать свою власть? Чтобы окончательно запереть? Он оглянулся. Из верхних комнат доносились мягкие шаги Минхо. У него было всего несколько минут. Джисон сделал шаг на лестницу, потом еще один. Он спустился вниз и замер. Подвал был огромным, холодным и хорошо оборудованным. Стеллажи с инструментами, аккуратно развешанными на магнитных держателях. Мощная вытяжка. И в центре, под единственной яркой лампой, стоял большой металлический стол. И на нем… Сначала он не понял, что видит. Какой-то продолговатый мешок темного цвета. Но потом его глаза привыкли к полумраку, и он разглядел очертания. Человеческие очертания. Мешок был на молнии. И из-под молнии выбивалась прядь знакомых, каштановых волос. Мир перевернулся. Звуки пропали. Джисон не почувствовал, как его ноги подкосились, и он рухнул на колени на холодный бетонный пол. Он не почувствовал боли. Он не мог дышать. Он не мог оторвать взгляд от этой пряди волос. Он знал эти волосы. Он тысячу раз дергал за них Хёнджина, дурачась в колледже. Это был Хёнджин. Он был здесь. В этом холодном подвале. На этом столе. Вся ложь, все оправдания, все попытки убедить себя, что он параноик, рухнули в одно мгновение. Правда ударила его с такой силой, что он физически ощутил тошноту. Он сглотнул ком в горле, пытаясь не закричать, не зарыдать. Он пополз назад, на четвереньках, ударяясь о холодный бетон, пока не наткнулся спиной на стену. Он сидел, обхватив колени руками, трясясь как в лихорадке, и смотрел на этот стол, на этот мешок, в котором лежал его лучший друг. Его глаза были широко раскрыты от ужаса, но слез не было. Только ледяная, всепоглощающая пустота. Он не знал, сколько просидел так. Временные рамки расплылись. Потом сверху донесся голос Минхо: — Джисон? Малыш, ты где? Шаги на лестнице. Неторопливые, уверенные. Джисон не пошевелился. Он не мог. Он просто сидел и смотрел, как в замедленной съемке, как в проеме двери появляется фигура Минхо. Тот остановился на последней ступеньке, оглядев подвал. Его взгляд скользнул по Джисону, прижавшемуся к стене, по его лицу, искаженному ужасом, и наконец остановился на столе с телом. На его лице не промелькнуло ни удивления, ни злости. Только легкая, почти что досадливая усталость, будто он обнаружил, что ребенок разлил молоко. — А, — произнес он спокойно. — Я же просил тебя не заблудиться. Тишина в подвале была оглушающей, ее нарушал только прерывистый, хриплый звук собственного дыхания Джисона. Он смотрел на Минхо, который стоял на ступеньках, загораживая выход, как монумент из льда и камня. Его спокойствие было ужаснее любой ярости. — Вставай, Джисон, — сказал Минхо, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Ты испачкаешься. Джисон не шевелился. Он не мог. Его тело отказалось подчиняться. Он лишь сильнее вжался в холодную бетонную стену, словно пытаясь провалиться сквозь нее. — Э-это… — он попытался говорить, но голос сорвался на шепот. — Это Хёнджин? Вопрос повис в воздухе, наивный и жуткий в своей прямой простоте. Минхо медленно сошел с последней ступеньки и сделал несколько шагов вперед. Его взгляд скользнул по темному мешку на столе с тем же выражением, с каким он смотрел на мебель в гостиной. — Он представлял для тебя угрозу, — произнес он, как будто объясняя что-то очевидное. — Он сеял в твоей голове сомнения. Мешал твоему покою. Твоему творчеству. Я не мог этого допустить. Признание. Холодное, спокойное, без тени раскаяния. Оно обрушилось на Джисона с новой силой. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. — Ты… убил его? — это был уже не вопрос, а констатация ужасной, неоспоримой реальности. Минхо наконец посмотрел прямо на него. В его глазах не было ни злобы, ни безумия. Только абсолютная, непоколебимая убежденность. — Я защитил тебя. Я убрал помеху. Все, что я делаю, я делаю для тебя, Джисон. Только для тебя. Разве ты не понимаешь? — Он сделал еще шаг, и Джисон отшатнулся, ударившись затылком о стену. — Я люблю тебя. Сильнее, чем кто-либо. И я не позволю ничему и никому встать между нами. Любовь. Он называл это любовью. И в его извращенной вселенной, возможно, так оно и было. Самая страшная, самая ядовитая любовь на свете. — Ты сумасшедший, — выдохнул Джисон, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме страха. Отвращение. Чистое, неподдельное отвращение. Лицо Минхо исказилось. Не гнев, а что-то вроде глубокой, искренней обиды. — Тоже мне нашел слова, — он покачал головой. — После всего, что я для тебя сделал. Я подарил тебе весь мир. Я оградил тебя от всей его грязи и боли. Я дал тебе возможность творить, быть идеальным. А ты называешь меня сумасшедшим? Он резко двинулся к нему. Джисон вскрикнул и попытался отползти, но Минхо был быстрее. Он наклонился, его сильные руки вцепились в плечи Джисона и с легкостью подняли его, прижав к стене. Его лицо было совсем близко. От него пахло дорогим парфюмом и холодом озера. — Я не сумасшедший, Джисон, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я единственный, кто видит тебя настоящего. Единственный, кто знает, что для тебя лучше. И ты будешь благодарен мне. Рано или поздно. Джисон зажмурился, ожидая удара, боли, чего угодно. Но Минхо лишь отпустил его. Джисон рухнул на пол, обессиленный. — Вставай, — повторил Минхо, и теперь в его тоне слышался приказ. — Мы уезжаем. Забудь о том, что ты видел. Это не имеет к тебе никакого отношения. — Забыть? — Джисон поднял на него глаза, и слезы наконец хлынули из него, горячие и горькие. — Ты убил моего лучшего друга! Как я могу это забыть?! Минхо вздохнул, как уставший воспитатель. — Он был угрозой. Я уже объяснил. Теперь угрозы нет. Всё кончено. — Он протянул руку. — Идем. Джисон посмотрел на его протянутую ладонь. Чистую, ухоженную. Руку, которая только что призналась в убийстве. Руку, которая ласкала его и, возможно, делала то же самое с другими. И что-то в нем надломилось. Страх отступил, уступив место слепой, животной ярости. Ярости на него, на себя, на всю эту кошмарную ложь, в которой он жил. — Не прикасайся ко мне! — он взревел, отшатываясь. — Никогда! Я ухожу! Я расскажу всем! В полицию! Всем! Он попытался вскочить на ноги и рвануться к лестнице. Это было неосознанно, инстинктивно — бежать, кричать, вырваться из этого ада. Но Минхо двигался с молниеносной скоростью. Он не стал его ловить. Он просто сделал один точный, выверенный шаг в сторону и, когда Джисон поравнялся с ним, нанес короткий, жесткий удар ребром ладони в основание его шеи. Боль, острая и ослепляющая, пронзила Джисона. Мир померк, поплыл перед глазами. Он не успел даже вдохнуть, как сознание стало уплывать, как вода сквозь пальцы. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться во тьму, — это бесстрастное лицо Минхо, склонившееся над ним. И его тихий, разочарованный голос: — Надо же. А я думал, ты уже понял. Никто и никогда не уйдет от меня, Джисон. Особенно ты. Сознание возвращалось к Джисону медленно, нехотя, как сквозь густой-густой туман. Первым пришло ощущение — мягкости под собой. Не холодного бетона подвала, а чего-то знакомого, уютного. Потом запах. Слабый, но устойчивый аромат лаванды и… его собственного шампуня. Он открыл глаза. Резкий свет резанул по воспаленным векам, заставив снова зажмуриться. Когда он смог разомкнуть ресницы, мир проплывал перед ним, как в дымке. Он лежал в своей кровати. В их спальне в городской квартире. Шелковые простыни, мягкий свет бра, тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в гостиной. Все было так, как всегда. Как будто ничего и не было. Как будто не было того холодного подвала. Того стола. Того темного мешка… Память ударила обухом. Джисон резко сел, и мир закружился. Голова раскалывалась, в висках стучало. Он поднял руку, нащупал болезненную шишку у основания черепа. Точное место, куда пришелся удар. Значит, не сон. Не кошмар. Он был там. Он видел. И… Он метнулся взглядом по комнате. Минхо сидел в кресле у окна, в полумраке. Он не читал, не смотрел в телефон. Он просто сидел и смотрел на него. Следил за его пробуждением. — Доброе утро, малыш, — произнес Минхо. Его голос был ласковым, бархатным, как будто они только что проснулись в обычный день. — Как ты себя чувствуешь? Джисон не ответил. Он не мог. Он просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными ужаса, который уже не мог скрыть. Минхо вздохнул, поднялся и подошел к кровати. Он сел на край, и Джисон инстинктивно отпрянул к изголовью, натягивая на себя одеяло, как щит. Боль промелькнула в глазах Минхо — театральная, ранимая. — Не бойся меня, Джисон. Пожалуйста. Я же не хотел тебя ранить. Ты сам довел меня до этого. Ты пытался уйти. — Он потянулся, чтобы коснуться его щеки, но Джисон отшатнулся. Рука Минхо замерла в воздухе. — Ты ударился головой, когда падал. В подвале было скользко. Я отвез тебя домой. Всё хорошо. Ложь. Наглая, циничная, спокойная ложь. Он переписывал реальность с легкостью дышащего человека. — Ты… ты меня ударил, — прошептал Джисон, и его голос звучал хрипло и чуждо. — Я видел… Я видел Хёнджина. Минхо наклонил голову, смотря на него с выражением мягкой, озабоченной жалости. — У тебя был страшный сон, малыш. Или галлюцинация от удара. Никакого Хёнджина там не было. Ты споткнулся на лестнице и упал. Я нашел тебя и привез домой. Всё. Его настойчивость, его спокойная убежденность были ошеломляющими. Джисон чувствовал, как его собственная уверенность начинает трещать по швам. А что, если…? Нет. НЕТ. Он знал, что видел. — Ты лжешь, — с усилием выдавил он. — Я звонил Чанбину. Он сказал, что Хёнджин пропал. Лицо Минхо на мгновение окаменело. В глазах мелькнула та самая, знакомая теперь ледяная сталь. Но почти мгновенно оно снова стало мягким и заботливым. — Пак Чанбин? — он произнес имя с легкой насмешкой. — Тот самый, кто всегда тебе завидовал? Кто настраивал Хёнджина против меня? Ты поверил ему? — Он покачал головой. — Хёнджин уехал, Джисон. Внезапно. Нашел себе какую-то работу за границей. Он даже не удосужился предупредить толком своих друзей. Вот и всё. Никакой тайны. Он говорил так убедительно, так логично, что на секунду Джисон почувствовал приступ жуткого, сбивающего с толку сомнения. А что, если это правда? Что, если его мозг действительно сыграл с ним злую шутку? Смешал падение, разговор с Чанбином и его собственные страхи в один кошмар? Минхо увидел его замешательство и воспользовался им. Он наклонился вперед, его голос стал тихим, проникновенным. — Послушай меня, малыш. Ты переживаешь огромный стресс. Ты много работаешь. Ты очень чувствительный. Иногда твое сознание играет с тобой в игры. Но я всегда здесь, чтобы вернуть тебя к реальности. Чтобы защитить тебя даже от тебя самого. Доверься мне. Как всегда. Его рука наконец коснулась щеки Джисона. Прикосновение было теплым, ласковым. Таким знакомым. Таким обманчивым. Джисон замер. Его разрыв был на части. С одной стороны — леденящая душу правда, которую он видел своими глазами. С другой — удобная, спасительная ложь, которую предлагал Минхо. Ложь, в которой можно было снова утонуть, забыться, позволить ему заботиться о себе и больше никогда не чувствовать этой всепоглощающей боли и страха. Слезы снова выступили на его глазах, на этот раз от беспомощности и смятения. — Я не знаю… — всхлипнул он. — Я не знаю, что правда. — Правда — это то, что я с тобой, — мягко сказал Минхо. Он придвинулся ближе и обнял его, прижал к своей груди. Джисон не сопротивлялся. Его тело обмякло, истощенное эмоциями. — И я никогда не оставлю тебя. Мы забудем об этой неприятности. Всё наладится. Он гладил его по спине, по волосам, шептал утешительные слова. И Джисон, разбитый, запутавшийся, позволил этому случиться. Потому что это было проще. Потому что альтернатива была слишком ужасной, чтобы принять ее. — Я приготовил тебе завтрак, — сказал Минхо, наконец отпуская его. — Ты должен поесть. И принять таблетки. От головной боли. Джисон молча кивнул. Он позволил Минхо взять себя за руку и повести на кухню. Он сидел за столом, как хороший, послушный мальчик, и ел поданную ему овсянку с ягодами. Он проглотил две маленькие белые таблетки, которые Минхо протянул ему вместе со стаканом апельсинового сока. Они действовали быстро. Тяжелая, приятная волна тепла разлилась по его телу, смывая острые углы страха и боли. Мысли стали вялыми, расплывчатыми. Может быть, Минхо прав? Может быть, это действительно был просто кошмар? Зачем Минхо будет ему врать? Он же его любит. Он всегда заботился о нем. Он поднял глаза на Минхо, который мыл посуду у раковины. Его силуэт на фоне утреннего солнца казался таким надежным. Таким сильным. — Прости меня, — тихо сказал Джисон. Голос звучал глухо, как из ваты. Минхо обернулся и улыбнулся своей самой теплой, самой любящей улыбкой. — Не о чем просить прощения, малыш. Всё хорошо. А теперь иди, приляг. Ты должен отдохнуть. Джисон послушно побрел обратно в спальню и упал на кровать. Лекарство тянуло его в глубокий, безмятежный сон. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание окончательно уплыло, — это легкий поцелуй в лоб и тихий шепот: — Спи, моя хорошая мальчик. Я здесь. Я всегда буду здесь. И когда он заснул, он уже почти поверил, что так оно и есть. Что кошмар закончился. Что он в безопасности. Он не видел, как улыбка на лице Минхо медленно угасла, сменившись холодным, удовлетворенным выражением. Он не видел, как тот достал его телефон, разблокировал его и удалил историю звонков, включая тот самый, на стационарный телефон в загородном доме. Работа была сделана. Птицу снова загнали в клетку. И на этот раз решетки будут крепче. Джисон провалился в глубокий, бессознательный сон, навеянный таблетками, но даже там его преследовали тени. Ему снился Хёнджин. Они снова были подростками, бежали по зелёному полю под безоблачным небом, и Хёнджин смеялся, оборачиваясь к нему, но когда Джисон пытался его догнать, лицо друга искажалось ужасом, а изо рта вырывался беззвучный крик. Он просыпался с одним и тем же кошмаром, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и каждый раз находил Минхо рядом. Тот сидел в кресле, читал или просто смотрел на него, и его спокойное присутствие было одновременно утешением и самым большим наказанием. — Просто кошмар, малыш, — говорил Минхо каждый раз, подавая ему стакан воды. — Всё хорошо. Я здесь. И Джисон снова засыпал, запутавшийся, сломленный, все больше теряя грань между реальностью и ложью, которую так настойчиво в него внедряли. Прошло несколько дней. Физически Джисон поправлялся. Головная боль прошла, шишка на затылке почти рассосалась. Но внутри он был пустым, выжженным полем. Он двигался по квартире как автомат, выполнял привычные действия: ел, когда ему говорили, пил успокоительные чаи, которые готовил Минхо, слушал музыку, не слыша ее. Минхо удвоил свою «заботу». Он почти не отходил от него, его присутствие стало постоянным, как воздух, которым Джисон дышал. Он читал ему вслух, выбирал для него одежду, решал, что они будут смотреть по телевизору. Джисон покорно соглашался на всё. Спорить было бесполезно. Да и сил не оставалось. Однажды вечером Минхо объявил, что им нужно ненадолго выйти. — У тебя заканчиваются витамины, которые прописал врач, — сказал он, помогая Джисону надеть куртку. — И нам обоим нужен воздух. Ты не должен сидеть в четырех стенах. Сама идея выхода на улицу, в мир, который существовал за пределами этой квартиры, вызвала у Джисона приступ паники. Но он молча кивнул, позволяя Минхо застегнуть молнию на его куртке. Они спустились на лифте и вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим после спертой атмосферы квартиры. Джисон сделал глубокий вдох, и кажется, впервые за долгие дни его голова прояснилась. Он увидел людей — обычных людей, которые спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону. Они казались такими настоящими, такими живыми. И он среди них — призрак, ведомый своим тюремщиком. Минхо крепко держал его под локоть, как будто опасаясь, что он споткнется или потеряет равновесие. Его хватка была крепкой, не позволяющей отойти ни на шаг. Они зашли в аптеку. Пока Минхо говорил с фармацевтом, Джисон стоял в стороне, глядя на витрину с детскими витаминами. Его отражение в стекле выглядело бледным и потерянным. И тут он увидел его. В отражении витрины, на улице, прямо за стеклом аптеки, стоял Со Чанбин. Он смотрел прямо на него, его лицо было напряжённым и серьезным. Их взгляды встретились в стекле. Сердце Джисона упало, а потом забилось с бешеной скоростью. Чанбин! Он был здесь! Он жив! Он не исчез, как Хёнджин! Их взгляды встретились всего на секунду. Чанбин едва заметно кивнул, его глаза выражали тревогу и вопрос. Он поднял руку, как будто собираясь войти. Джисон почувствовал, как хватка Минхо на его локте стала железной. Он даже не видел, как тот подошёл, но он был уже рядом, его тело заслонило обзор. — Получилось, — весело сказал Минхо, показывая пакет с лекарствами. — Пойдем, малыш. Он практически развернул Джисона и повел к выходу, не отпуская его руку. Джисон бросил последний отчаянный взгляд на витрину. Чанбин все еще стоял там, но теперь его лицо было мрачным. Он видел Минхо. Он видел, как тот держит его. Дверь аптеки закрылась за ними. Минхо быстро повел его по тротуару, его шаги были быстрыми и решительными. — Холодно сегодня, — заметил он, как ни в чем не бывало. — Надо быстрее попасть домой. Джисон молчал. Его ум лихорадочно работал. Чанбин видел его. Чанбин знал. Это был шанс. Крошечный, хрупкий, но шанс. Они дошли до их подъезда. Минхо протянул руку, чтобы нажать кнопку вызова лифта, и в этот миг его хватка на мгновение ослабла. Это был единственный момент. Джисон рванулся. Он выдернул руку и побежал назад, к улице, не думая, не планируя, движимый слепым инстинктом выживания. — ЧАНБИН! — закричал он изо всех сил, его голос, непривычный к громким звукам, сорвался на визг. — ЧАНБИН, ПОМОГИ! Он пробежал всего несколько метров, прежде чем сильные руки обхватили его сзади, подхватили и почти без усилия приподняли над землей. Рука закрыла ему рот, заглушая крик. — Тихо, малыш, — прошипел Минхо ему в ухо. Его голос был ледяным, в нем не осталось и следа от прежней ласки. — Тихо. Ты себя позоришь. Джисон отчаянно барахтался, пытаясь вырваться, но хватка Минхо была стальной. Он видел, как на другом конце улицы замер Чанбин, увидев эту сцену. Парень сделал шаг вперед, его лицо исказилось от гнева и нерешительности. Минхо повернулся, все еще держа Джисона в объятиях, как капризного ребенка, и посмотрел прямо на Чанбина. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. И этого оказалось достаточно. Чанбин замер на месте. Что он увидел в этом взгляде? Холодную угрозу? Абсолютную уверенность? Предупреждение, что следующий шаг будет для него последним? Лицо Чанбина побледнело. Он колебался секунду, еще одну, а затем медленно, почти машинально, отступил назад и растворился в вечерней толпе. Надежда, вспыхнувшая в Джисоне, погасла так же быстро, как и возникла. Его тело обмякло в руках Минхо. — Вот и хорошо, — тихо произнес Минхо, как будто успокаивая его. — Шумные места тебе не на пользу. Пойдем домой. Он поволок его обратно к подъезду, не обращая внимания на редкие удивленные взгляды прохожих. Для них они выглядели как ссорящаяся пара. Ничего особенного. Лифт, дорога до квартиры — все прошло как в тумане. Джисон не сопротивлялся. Он чувствовал себя куклой с перерезанными ниточками. Минхо втолкнул его в квартиру, закрыл дверь и на несколько секунд прислонил его к ней, глядя в его пустые глаза. — Я разочарован в тебе, Джисон, — сказал он наконец. В его голосе звучала усталость. — После всего, что я для тебя сделал. После того, как я простил тебе твою истерику в подвале. Ты снова пытаешься меня предать. Он отпустил его и отошел, проводя рукой по лицу. — Видимо, мне придется принять более серьезные меры, чтобы обеспечить твою безопасность. И мое спокойствие. Джисон молча скатился вниз по двери на пол. Он подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом. Он не плакал. Слез больше не было. Было только ледяное, абсолютное понимание. Он пытался кричать. И мир его не услышал. Чанбин видел и испугался. Никто не придет ему на помощь. Никто и никогда. Он был абсолютно один. И его тюремщик теперь точно знал, что птица не только хочет вырваться, но и пытается клевать руку, которая ее кормит. Наказание было неизбежным. И он уже даже не боялся его. Он ждал. Потому что надежда — это самая жестокая пытка из всех. И теперь ее не осталось. Тишина в квартире после их возвращения была густой, как сироп, и такой же сладкой от невысказанных угроз. Минхо не кричал. Он не упрекал. Он молча помог Джисону снять куртку, его движения были точными и безличными, как у хирурга, готовящего инструмент. — Тебе нужно успокоиться, — произнес он наконец, его голос был ровным, без эмоций. — И подумать о своем поведении. Он повел Джисона не в спальню, а в гостиную, усадил в глубокое кресло и… отошел. Просто отошел и сел напротив, устроившись поудобнее, как зритель в театре. Он взял с полки книгу — старый томик в кожаном переплете — и начал читать, полностью игнорируя его. Это было странно. Пугающе странно. Джисон сидел, сжавшись в комок, ожидая бури, крика, наказания. Но ничего не происходило. Проходили минуты. Полчаса. Час. Минхо перелистывал страницы, изредка попивая вино из бокала, стоявшего на столике. Джисон начал дрожать. Безмолвие давило сильнее криков. Он чувствовал себя лабораторной крысой, за которой наблюдают. Его нервы были натянуты до предела. — Минхо… — он попытался заговорить, но голос сорвался на шепот. Минхо поднял на него глаза, поднял бровь, как бы спрашивая «да?», и снова опустил взгляд на книгу. Он не собирался с ним разговаривать. Паника начала подниматься в горле. Это была новая форма пытки. Игнорирование. Лишение даже права на выговор. — Прости меня! — вырвалось у Джисона, его собственный голос прозвучал громко и жалко в тишине комнаты. Минхо снова посмотрел на него. На его лице играла легкая, почти насмешливая улыбка. — За что тебе меня прощать? — спросил он мягко. — Ты же не сделал ничего плохого. Ты просто… ошибся. А за ошибки не извиняются. Их исправляют. Он отложил книгу, встал и вышел из комнаты. Вернулся через мгновение с небольшим серебряным подносом. На нем стоял стакан с мутной жидкостью и лежал тот самый браслет с трекером. — Выпей, — сказал Минхо, ставя поднос на столик перед ним. — Это поможет тебе расслабиться и все обдумать. Джисон смотрел на стакан с ужасом. Это была не вода и не чай. — Что это? — прошептал он. — Лекарство, — ответил Минхо просто. — От твоих… порывов. Он взял браслет и снова защелкнул его на запястье Джисона. Прикосновение металла к коже заставило его вздрогнуть. — Я сказал, не снимать его. Ты ослушался. — Его пальцы сжали запястье, не больно, но достаточно, чтобы напомнить о своей силе. — Больше такого не повторится. Пей. Это был приказ. Тонкий, ледяной, не оставляющий пространства для дискуссий. Дрожащей рукой Джисон взял стакан. Жидкость была без запаха. Он посмотрел на Минхо. Тот смотрел на него с ожиданием, его глаза были пустыми, как у рептилии. Джисон поднес стакан к губам и сделал маленький глоток. На вкус это было горько и противно. — Всё, — скомандовал Минхо. Джисон закрыл глаза и опрокинул стакан. Жидкость обожгла горло, и почти сразу же по телу разлилась тяжелая, приятная волна. Мысли замедлились, страх отступил, сменившись апатичной отрешенностью. Мир поплыл, краски стали ярче, но смысл ускользал. Минхо наблюдал за ним, удовлетворенно кивнув. — Хорошо. Теперь иди сюда. Джисон послушно встал. Его ноги были ватными, но они повиновались. Он подошел к Минхо. — Танцуй, — тихо сказал Минхо. Джисон замер, пытаясь осмыслить приказ. Его разум, затуманенный наркотиком, с трудом воспринимал реальность. — Я… я не умею, — пробормотал он. Минхо мягко, но настойчиво взял его за руки, придав ему нужное положение. — Я научу. Танцуй для меня. Он включил музыку — что-то классическое, плавное и меланхоличное. И он начал двигать им, как марионеткой, направляя его движения, заставляя его тело изгибаться в нелепых, унизительных позах. Джисон, ослабленный и опьяненный, покорно повиновался, его конечности были тяжелыми и непослушными. Слезы бессилия текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он видел свое отражение в темном стекле окна — жалкую, разбитую куклу в руках своего хозяина. Это было сломление. Глубокое, окончательное. Его воля была растворена в том стакане, его тело больше не принадлежало ему. Минхо танцевал с ним, его лицо было близко, его дыхание обжигало кожу Джисона. — Видишь, как хорошо? — шептал он. — Ты создан для этого. Для того, чтобы быть моим. Только моим. Твое тело, твой голос, твоя душа… все это мое. И я распоряжаюсь этим, как хочу. Он отпустил его, и Джисон, потеряв опору, рухнул на ковер. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок, по которому плыли странные тени. Минхо встал над ним, заслонив свет. — Урок окончен. На сегодня. — Он наклонился и провел рукой по его щеке. — Спи, малыш. Завтра будет новый день. И новые уроки. Джисон закрыл глаза. Сознание уплывало в темноту. Последнее, что он услышал, был тихий, удовлетворенный смех Минхо. Он проспал до утра, тяжелым, мертвым сном. А когда проснулся, то обнаружил, что память о вчерашнем вечере расплывчата и обрывочна, как дурной сон. Но ощущение стыда, унижения и потери себя было таким же острым и реальным. И на тумбочке рядом с кроватью стоял тот же серебряный поднос. На нем лежал новый, еще более изящный браслет. И стакан с мутной жидкостью. Дверь в спальню была закрыта. Он был в ловушке. Не только в квартире. Но и в собственном теле, которое больше ему не подчинялось. И он понял, что это было только начало. Начало конца того Джисона, которым он был когда-то. Дни слились в одно бесконечное, безвкусное полотно. Джисон больше не пытался сопротивляться. Горьковатый напиток, который Минхо подавал ему каждый вечер, делал свое дело — стирал волю, притуплял эмоции, оставляя лишь покорную, апатичную оболочку. Он двигался, ел, выполнял простые команды, как запрограммированный андроид. Его мир сузился до этой квартиры, до взгляда Минхо, до ожидания следующей дозы забвения. Минхо был доволен. Он снова стал ласковым, внимательным, словно лелея свое самое ценное творение, которое наконец-то обрело идеальную форму. Он читал ему вслух, выбирал для него музыку, часами мог рассказывать о своих планах на их будущее — блестящее, изолированное от всего мира, вечное. Однажды утром Минхо объявил, что им снова нужно ненадолго отлучиться. — У меня срочное дело, — сказал он, поправляя воротник на Джисоне. — Всего на пару часов. Ты побудешь здесь. Будешь хорошим мальчиком? Джисон молча кивнул. У него не было ни сил, ни желания делать что-то еще. — Умница, — Минхо поцеловал его в лоб. — Я оставил тебе свежий сок. И твои витамины. Выпьешь их в полдень, не забудь. Он ушел, защелкнув дверь на ключ. Знакомый, окончательный щелчок. Джисон остался стоять посреди гостиной, как заведенная кукла, у которой закончился завод. Прошло несколько минут. Потом час. Солнечный луч, падающий из окна, медленно перемещался по полу. И тут его взгляд упал на бар, где стоял графин с соком. И рядом — небольшая баночка с таблетками. «Витамины». Те самые, что он принимал каждый день. Те, после которых мир становился мягким и не острым. Что-то щелкнуло в его затуманенном сознании. Слабое, едва живое воспоминание. Голос Чанбина: «…он ведь не…». Лицо Хёнджина на фотографии. Холод подвала. Он медленно подошел к бару и взял баночку в руки. Пластик был холодным. Эти таблетки… они не давали ему думать. Не давали чувствовать. Они помогали ему забыть. Рука сама потянулась к графину, чтобы налить сок и проглотить очередную порцию покоя. Но другая рука сжала баночку так, что костяшки пальцев побелели. Нет. Это был не голос, а лишь смутный импульс в глубине его парализованной воли. Едва различимый шепот того, кем он был когда-то. Он резко отшвырнул баночку. Таблетки рассыпались по полу, как конфетти. Он схватил графин и с силой швырнул его в стену. Стекло разбилось с громким хрустом, окрашивая обои в оранжевый цвет. Он ждал, что зазвенит сигнал тревоги, что врываются охранники. Но ничего. Тишина. Лишь его собственное прерывистое дыхание. Адреналин, чистый и неразбавленный, впервые за долгие недели ударил в кровь. Он почувствовал головокружение, тошноту — ломку. Его тело требовало успокоительного яда. Но его разум, пронзительный и ясный, как осколок стекла, кричал о другом. Он должен был увидеть. Должен был знать. Должен был найти доказательство, которое уже нельзя будет игнорировать или забыть. Он побежал по квартире, не осознавая куда. Его ноги сами понесли его в кабинет Минхо. Он рвал ящики стола, швырял бумаги на пол. Ничего. Ничего, что могло бы связать Минхо с исчезновениями. И тогда его взгляд упал на единственное место, которое он никогда не осмеливался проверить. Массивный, старинный сейф, встроенный в стену за картиной. Картина была абстрактной, хаотичные мазки краски. Минхо говорил, что это работа его любимого художника. Джисон сорвал картину со стены. Она упала на пол с грохотом. Перед ним был сейф с кодовым замком. Код. Каков код? Дата их встречи? Нет, слишком очевидно. Дата рождения Минхо? Он попробовал — доступ запрещен. Он прислонился ко лбу холодному металлу, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд упал на браслет на запястье. На тот самый браслет. И он вспомнил. Вспомнил день, когда Минхо подарил ему его. Тот день он назвал «днем нашего воссоединения». Днем, когда Джисон окончательно стал его собственностью. Дрожащими пальцами он ввел эту дату. Раздался тихий щелчок. Дверь сейфа отъехала. Внутри не было денег или документов. Там лежали аккуратные, разложенные по полкам папки. И на каждой было имя. Того барабанщика. Девушки-визажистки. И другие, незнакомые ему имена. Десятки имен. Он схватил первую попавшуюся папку. Внутри были фотографии. На них тот самый барабанщик. Живой. Испуганный. И… нет. Джисон зажмурился, пытаясь отогнать ужас. Он лихорадочно открыл следующую. Хёнджин. Фотографии Хёнджина. Не только те, что он видел в телефоне. Были и другие. Сделанные здесь, в этой квартире? В том подвале? Он не мог смотреть. И там, в самом низу, лежал маленький, запечатанный в пластиковый пакетик предмет. Пирсинг. Серебряная змейка, которую Хёнджин носил в ухе. Джисон отшвырнул папку, как обжёгшись. Он отступил от сейфа, спотыкаясь о разбросанные бумаги. Его рвало прямо на дорогой персидский ковер. Слезы, настоящие, горькие слезы, текли по его лицу, смешиваясь с желчью. Он видел. Он знал. Теперь у него не оставалось сомнений. Только леденящий, абсолютный ужас. Внезапно он услышал звук ключа в замке. Минхо вернулся. Рано. Джисон замер. Его глаза метнулись к выходу. Бежать? Куда? Дверь была единственным выходом. Он услышал шаги в прихожей. Спокойные, уверенные. — Джисон? — послышался голос Минхо. — Что это за шум? Джисон сделал единственное, на что был способен. Он выбежал из кабинета и рванул к входной двери. Он должен был бежать. Куда угодно. Минхо стоял в дверном проёме, загораживая выход. На его лице не было удивления. Был лишь холодный, безграничный гнев. И… странное, почти одобрительное любопытство. — Ну вот, — тихо сказал он. — Смотри-ка. Птичка все-таки решила воспользоваться своими крыльями. Джисон, не раздумывая, с разбегу толкнул его изо всех сил. Минхо, не ожидавший такой ярости, на мгновение потерял равновесие и отступил на шаг. Этого было достаточно. Джисон выскочил в коридор и помчался к лифтам. Он бил по кнопке вызова, молясь, чтобы один из них был на их этаже. — ДЖИСОН! — громоподобный рев Минхо прокатился по коридору. Лифт не ехал. Джисон, не раздумывая, рванул к лестнице. Он слетал вниз, не чувствуя под собой ног, хватая ртом воздух. Он выскочил на улицу, ослепленный солнечным светом. Люди! Машины! Он был снаружи! Он побежал, не разбирая дороги, просто вперед, подальше от этого дома, от этого кошмара. Он добежал до угла и наткнулся на кого-то. — Эй, осторожнее! — прозвучал знакомый голос. Джисон поднял глаза. Перед ним стоял Со Чанбин. Рядом с ним — два крупных мужчины в обычной одежде, но с серьезными, напряженными лицами. — Джисон? Боже мой, что с тобой? — лицо Чанбина исказилось от ужаса. — Он… он… — Джисон задыхался, не в силах выговорить слова. Он схватил Чанбина за руку, пытаясь вытащить его, увести отсюда. — Убегай! Он здесь! Он убьет тебя! Чанбин обменялся взглядами с мужчинами. Один из них кивнул и достал из-под куртки значок. Полиция. — Всё в порядке, Джисон, — твердо сказал Чанбин. — Я не просто так тут торчал эти дни. Я подал заявление. Рассказал всё. Они… они вышли на тот загородный дом. Они нашли… кое-что. Джисон смотрел на него, не веря своим ушам. Помощь? Она пришла? Слишком поздно, но пришла? В этот момент из подъезда вышел Минхо. Он увидел их. Увидел Джисона с Чанбином. Увидел мужчин. Его лицо на мгновение исказилось чистой, немой яростью. А затем… оно стало абсолютно спокойным. Он медленно, с достоинством, направился к ним. Один из полицейских сделал шаг вперед. — Ли Минхо? Вы задержаны. Просим вас проехать… — Конечно, офицер, — вежливо прервал его Минхо. Он улыбнулся. Легкой, обаятельной улыбкой, которую Джисон видел тысячу раз на обложках журналов. — Я все объясню. Просто небольшое недоразумение с моим парнем. Он… — его взгляд скользнул по Джисону, — очень эмоциональный. И болен. Вы же видите? Он сделал шаг к Джисону, игнорируя полицейских. — Малыш, хватит истерик. Идем домой. Ты устал. Его рука потянулась, чтобы схватить Джисона. Это было стремительно. И это был не жест ласки. Это был захват. Джисон отпрянул с криком. — Нет! Не трогай меня! Он убийца! Он убил Хёнджина! Я видел! У него в сейфе… там всё есть! Минхо замер. Его улыбка не дрогнула, но глаза стали абсолютно пустыми. — Какие ужасные вещи ты говоришь, дорогой, — он покачал головой с напускной печалью. — Бедный мальчик. Его болезнь… она вызывает такие яркие галлюцинации. Один из полицейских неуверенно кашлянул. — Господин Ли, нам все равно придется попросить вас… Минхо повернулся к нему, и вся его актерская любезность испарилась. — Вы действительно собираетесь арестовать меня на основании бреда невменяемого паренька, которого я вытащил из канавы и пытался вылечить? — его голос стал тихим и опасным. — Прежде чем сделать что-то глупое, позвоните своему начальству. Назовите мое имя. И имя моего отца. Полицейские переглянулись. В их глазах читалась неуверенность. Чанбин видел это. — Он врет! — закричал он. — Не слушайте его! Джисон, говори! Что ты нашел? Джисон, дрожа, пытался собраться с мыслями. Он должен был рассказать. Должен был заставить их поверить. — Сейф… — он выдавил. — В кабинете. За картиной. Код… дата, когда он подарил мне этот проклятый браслет! Там папки… фотографии… вещи… пирсинг Хёнджина! Последние слова сорвались с его губ с надрывом. На лице Минхо наконец что-то дрогнуло. Легкая, почти незаметная судорога. Он понял, что блеф не сработает. Что Джисон видел слишком много. И тогда он посмотрел на Джисона. Не на полицейских, не на Чанбина. Только на него. И в его взгляде не было ни гнева, ни ненависти. Была лишь бесконечная, леденящая душу… обида. — После всего, — тихо прошептал он, и эти два слова прозвучали громче любого крика. — После всей моей любви. Ты предал меня. Предал нас. Он сделал шаг вперед. Полицейские инстинктивно напряглись, но было поздно. Рука Минхо молнией метнулась не к Джисону, а в сторону пояса одного из полицейских. Он выхватил пистолет с отработанной, смертельной легкостью, которой никто от него не ожидал. Прозвучал выстрел. Громовой, оглушительный. Но не в Джисона. Со Чанбин, который бросился вперед, чтобы закрыть собой Джисона, замер с широко раскрытыми глазами. Алое пятно расплылось на его груди. Он покачнулся и рухнул на асфальт. Наступила секунда ошеломленной тишины. Затем крики. Крики прохожих. Крики полицейских, которые, наконец, пришли в себя и набросились на Минхо. Но Минхо даже не сопротивлялся. Он бросил пистолет и позволил надеть на себя наручники. Его взгляд был прикован к Джисону. И он улыбался. Той самой, страшной, любящей улыбкой. — Видишь? — тихо сказал он, и его голос был слышен сквозь весь этот хаос. — Я всегда буду защищать тебя. Даже от них. Его увели. Джисон не видел этого. Он стоял на коленях на окровавленном асфальте, держа в своих руках голову Чанбина. Тот смотрел на него стеклянными, ничего не видящими глазами. Кровь. Было так много крови. Она была теплой. Она была на его руках, на его лице, на его одежде. Прибыла скорая. Полиция. Его отвели в сторону, завернули в одеяло. Кто-то что-то говорил ему, но он не слышал. Он смотрел на красное пятно на земле, которое становилось больше. Он был свободен. Минхо был арестован. Правда вышла наружу. Но он смотрел на кровь Чанбина и понимал — никакой свободы для него больше не существовало. Потому что самая прочная тюрьма — это не стены и не решетки. Это память. Это вина. И его тюремщик, даже в наручниках, все равно одержал свою последнюю, самую страшную победу. Он навсегда вписал себя в историю Джисона самой багровой из красок. И стереть это уже было невозможно. Никогда. Его новое жилище было белым и тихим. Стены, постельное белье, халат санитаров — все было выдержано в стерильных, мягких тонах, призванных успокаивать взгляд. Окна здесь не открывались, но на них не было решеток — только прочное, небьющееся стекло, сквозь которое проникал рассеянный свет. Джисон сидел на кровати, положив руки на колени, и смотрел в это окно. Он мог сидеть так часами. Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время потеряло свой вкус и форму. Следствие по делу Ли Минхо было громким и быстрым. Найденные в сейфе доказательства не оставляли сомнений. Показания Джисона, несмотря на его состояние, стали ключевыми. Приговор — пожизненное заключение в специализированной психиатрической клинике с усиленным режимом безопасности. Не тюрьма, но место, наверное, еще более подходящее для него. Джисона это не интересовало. Ему приносили газеты, но он не читал. Включали телевизор, но он не смотрел. Врачи говорили с ним мягкими, ободряющими голосами, но их слова отскакивали от него, как горох от стены. Он был пуст. Иногда к нему приходили люди. Родители Хёнджина — седые, сломленные горем люди. Они плакали, благодарили его, говорили, что он герой, что он помог раскрыть правду. Джисон смотрел на них пустым взглядом и молчал. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя соучастником. Приходила мама Чанбина. Она не плакала. Она просто сидела рядом и держала его руку. Ее молчаливое присутствие было единственным, что хоть как-то резонировало с его онемевшей душой. Однажды его навестил следователь. Он принес коробку с личными вещами из квартиры Минхо. То, что не имело доказательной ценности. — Возможно, вам что-то захочется оставить на память, — сказал он неловко. Джисон равнодушно кивнул. После его ухода он машинально перебрал содержимое. Книги. Ноты. Фотографии — на них он улыбался, обняв Минхо, а тот смотрел на него с обожанием. Ложь. Вся его жизнь оказалась прекрасной, упакованной ложью. На дне коробки лежал тот самый браслет. Тонкое, изящное плетение из белого золота. Он взял его в руки. Металл был холодным. Он сжал его в кулаке, чувствуя, как края впиваются в ладонь. Он ждал, что придет боль, гнев, отчаяние — что-то, что вернет ему способность чувствовать. Но ничего не пришло. Только тишина. Он подошел к окну и долго смотрел на браслет, лежавший на его ладони. Солнце играло на его поверхности, слепя глаза. Он видел в нем свое искаженное отражение — бледное, безжизненное лицо с пустыми глазами. Он сделал глубокий вдох и с силой швырнул браслет в стекло. Звон был негромким, глухим. Браслет отскочил и упал на мягкий пол, не оставив на ударопрочном стекле ни царапины. Джисон смотрел на него. На эту бесполезную, жалкую попытку бунта. И вдруг из его груди вырвался звук. Не плач и не смех. Нечто среднее — хриплый, надрывный стон, полный такой бесконечной тоски и пустоты, что даже дежурная медсестра за дверью вздрогнула и поспешила прочь. Он стоял, дрожа, глядя на браслет, валявшийся на полу. И тогда он услышал его. Тихий, ясный голос, который всегда жил в его голове, но теперь звучал так, будто Минхо стоял прямо за его спиной, касаясь губами его уха. «Видишь, малыш? Даже когда ты пытаешься избавиться от меня, ты бессилен. Я всегда с тобой. В твоих мыслях. В твоих снах. В твоей тишине. Это и есть навсегда». Джисон медленно опустился на колени перед окном. Он не плакал. Он просто смотрел на свое отражение в стекле, на бледное лицо с широко раскрытыми глазами, в которых замерла вечная, немая паника. Он был свободен. Минхо был заперт далеко отсюда. Но он знал. Он понял это в тот самый миг, когда кровь Чанбина обагрила его руки. Самая прочная тюрьма не имеет стен и решеток. Ее строят из памяти, из чувства вины, из обрывков чужой безумной любви. И ключ от нее навсегда потерян. Он остался сидеть на полу, прижавшись лбом к холодному, неразбиваемому стеклу. Снаружи медленно садилось солнце, окрашивая мир в багровые тона. Но внутри его белой, тихой комнаты уже давно наступила ночь. И рассвета не предвиделось.
