Настолько невинный, что жестокий

«Учитель Абэ! Почему вы убегаете?» «Из-за тебя, вот почему!» До сих пор никто в Академии Хякки не воспринимал крики кого-то с недоумением. Это просто очередной день, когда известный сумашедший доктор Такахаши Акира гонялся за своим любимым "подопытным" Абэ Харуаки по всей школе. Конечно, и ученики, и сотрудники, все как один, были благодарны учителю-человеку за жертву ради "большего мира", притворяясь невежественными, когда видят, как эта парочка постоянно гоняется и бегает друг за другом. Если это редкий удачный день для самого невезучего человека на свете, молодой учитель может убежать от Додомэки на приличное расстояние, или же тот самый Додомэки его просто пощадит. Но это… «Гьяя!» ... довольно редкая ситуация, ведь всё заканчивается таким образом: Абэ Харуаки визжал, словно мышь, наконец попавшая в пасть самого смертоносного хищника. «Учитель Абэ!» «Отпустите меня!» К сожалению, как и ожидалось, его мольбы мало что значили, поскольку Додомэки уже прижал его к стене лазарета, загнав в кабэдон. Харуаки должен был знать, что его гороскоп был самым худшим в сегодняшнем прогнозе. Не подозревая о внутренних переживаниях своей жертвы, Акира всё смотрел и смотрел на сжимающегося в его хватке человека, его багровые глаза мерцали от восторга. Странно, как Акира не может заставить себя оторвать взгляд от этого учителя. Благодаря своей силе Додомэки, он тщательно осмотривал человека, от каждой вены до их бешеного пульсирования всякий раз, когда тот попадался на глаза, но этого было недостаточно. Всегда. Он не знал, почему, и был твёрдо намерен выяснить. Правая рука тянулась к лицу юноши, но Харуаки инстинктивно вздрагивал, кусая губы, чтобы не издать ни звука от испуга. «Тсс, всё хорошо, я не причиню тебе вреда.» Доктор успокаивал его, что, судя по ужасу в алых глазах, было совершенно неубедительно, но самому Акире это показалось весьма убедительным, ведь он пока не собирался царапать скальпелем эту безупречно нежную кожу. Вместо этого он хотел почувствовать её кончиками пальцев, как он может её изменить или испортить, если приложить достаточное давление, поднося руку всё ближе и ближе к лицу человека. И они соприкоснулись. Кожа к коже. После того, как он буквально силой измотал его и вонзил кухонный нож ему в плечо 150 лет назад, Акира, мягко говоря, не чужд прикосновениям учителя-человека. Но почему-то при такой близости, ощущая тепло живого существа в каждом прерывистом вдохе и выдохе, это ощущается по-другому. Это ощущается… соблазнительно. «Учитель Абэ, у тебя жар?» Харуаки поднимает взгляд на вопрос собеседника, и внезапно Акиру тоже охватывает необъяснимая лихорадка. Нет, точнее, жар, потому что помимо удовольствия от прикосновения руки к мягкой гладкой поверхности пухлой щеки, ощущается и жар, наряду с усиливающимся сердцебиением и румянцем на лице. Жар такой раскалённый, такой обжигающий, что он превратился во что-то зловещее, по интенсивности напоминающее насилие. Гипервентиляция не должна быть заразной, но когда учитель-человек видит своё отражение в бордовых глазах Додомэки, его дыхание тоже становится прерывистым. «Нет, нет, нет, держись от меня подальше!» Слабые протесты остаются без внимания, потому что рука, ласкающая его щёку, не смягчается, перемещаясь всё дальше на север, чтобы почувствовать пушистые ресницы, коснуться виска и погладить волосы. Не совсем точное сравнение, но люди мягкие, нежные, хрупкие, как кишки, размышляет Акира. Даже когда он ничего не делает, просто поглаживая свою драгоценную дрожащую лабораторную крысу, он чувствует себя странно, словно медленно и верно теряет рассудок под натиском самых первобытных побуждений, словно Абэ Харуаки — самое вкусное блюдо, которое ему предлагают, и Акира ни за что не откажется от него. Это лишь последний остаток самообладания, который не позволяет ему поддаться своим необоснованным инстинктам в эту самую секунду. Человек-учитель упрямо держит глаза закрытыми, ожидая, какая бы судьба его ни ждала, пока ёкай гладит чёрные локоны, находя, казалось бы, бесконечное очарование в своей добыче. Странно, учитель Абэ всегда выглядит таким… красивым? Очаровательным? Великолепным? Настолько великолепным, что это мучительно для таких наблюдателей, как Акира, настолько великолепным, что Акире хочется делать с ним все самые нелепые вещи. Ему не терпится прикоснуться, почувствовать, погладить, ограбить, запретить непослушным конечностям отталкивать его, схватить за подбородок, открыв сияющие алые глаза, чтобы посмотреть на него. И он хочет попробовать что-то ещё, всё, что угодно, лишь бы Акира смог привязать к себе этого мужчину так долго, как позволит время. Додомэки трётся щекой о щёку юноши, зарываясь носом в его волосы, вдыхая лёгкий цитрусовый аромат шампуня и собственный аромат Харуаки. Никогда в своих путешествиях по роскошным магазинам по всему миру он не встречал столь же пленительного и райского аромата. «Ты пахнешь так приятно, учитель Абэ…» Ёкай-доктор довольно вздыхает, непрерывно тыкаясь носом в человека-учителя, вдыхая и наслаждаясь тихими смущёнными "мяуканьями" и вздохами Харуаки. В нём разгорается образное пламя, сжигающее его заживо. Разум Акиры ускользает, и он ничего не может с этим поделать. Он больше не хочет сопротивляться. «Ай!» Только резкий толчок и болезненный вскрик возвращают к нему чувства ёкая. Его дыхание прерывистое, ногти впиваются в костлявые, дрожащие плечи, а Харуаки смотрит на него слезящимися глазами, с ужасом, написанным на лице. Такахаши Акира укусил его. Прямо туда, где дикие следы зубов царапают кожу на левой щеке человека. Додомеки облизывает губы, чувствуя медный привкус. Чистейшее наслаждение мгновенно разливается по груди, сжимая сердце. Так мучительно, так божественно. «Учитель Абэ, я хочу тебя съесть». Результат не заставил себя ждать, потому что после заявления обидчика тот вскрикивает и рыдает, отчаянно мотая головой, но Додомэки безжалостен, удерживая его на месте, жадно слизывая льющиеся потоки, не давая ни одной капле пропасть даром. Загадка, почему слёзы Харуаки такие сладкие на вкус, что Акира жаждет большего. Ему нужно больше. Молодой учитель пытается вырваться, но демон непоколебим перед жалкими попытками человека. Одной рукой он сжимает тонкую талию Харуаки, а другой развязывает галстук и разрывает рубашку. Ёкай бросается вниз, чтобы снова укусить за ключицу, сам того не сознавая. Его губы скользят по коже, оставляя следы от интенсивного облизывания и сосания. Его разум непостижимо пуст, даже безумен, движим лишь непреодолимым голодом. «Такахаши! Пожалуйста, прекратите!» Бедный учитель умоляет его, прерывисто дыша, и ёкай-доктор мечтает. Очень хочет. Но не может, охваченный безумием. Такахаши Акира так хочет проглотить этого юношу, что близок к безумию. Это иррационально, но в последнее время, когда дело касается Абэ Харуаки, всё кажется бессмысленным. К тому времени, как оба уже задыхаются, а одежда едва держится на одном из них, на том, чьё тело испачкано ужасными красными и фиолетовыми пятнами, разлетающимися от шеи до живота, Акира усаживает дрожащего юношу на кровать и целует костяшки пальцев в знак извинения, но всхлипывания другого, похоже, не прекращаются в ближайшее время. Учитель-человек смотрит на ёкая-доктора слегка опухшими глазами и опускает взгляд, чтобы посмотреть на последствия того, что его чуть не сожрали до костей, тихо дуясь. «Как я вообще когда-нибудь женюсь, если я такой…?» Додомэки моргает один раз, другой, а затем открыто смеётся, игриво взъерошивая волосы учителя-человека. «Разве я тебе не говорил, братик? Я беру на себя всю ответственность.» Главное, что произошло позже, когда печально известный ёкай-доктор наконец научился правильно обращаться со своим партнёром, Акира осознаёт, что та тёплая забота, которую он испытывает в присутствии Харуаки, называется милой агрессией.