Исход // Ausgang

      оказывается, жизнь без постоянного обстрела и бомбёжки, как бы сказали остальные, мирная жизнь, более скучная, чем можно было ожидать. особенно — когда каждый день твои граждане тщетно борются с ежедневным (кроме воскресенья, поскольку в этот день банки не работают) повышением цен, а в конце концов даже странно привыкают к вечно растущим ценам на банальный хлеб, пока в это время ты сам пытаешься найти, чем же угодить своим «воспитателям» (больше даже надзирателям). хотя недавно те были твоими врагами. и врагами твоего отца. все эти нудные репарации, обязанность выплатить 132 миллиарда золотых марок (будто бы кто-то всерьез собирается это выплачивать), запрет иметь собственную армию (а обороняться чем прикажете, идиоты сраные?) и потеря некоторых территорий: какие-то колонии в Африке, какие-то города в Европе. но знаете, что хуже всего? на самом деле воплощение «Веймарской» республики вообще не занимается решением всех этих проблем. этот его тёзка, Фридрих Эберт, первый президент такой новой Германии, решил, что его нельзя подпускать к важным делам. мол, маленький еще слишком, вот тебе встреча с каким-нибудь воплощением, иди, поиграйся. тем временем все остальные работают, не покладая рук. Рейхсбанк, например, печатает несчастные бумажки днем и ночью, а они всё обесцениваются и обесцениваются. и ведь все остальные немецкие воплощения, его города, поддерживают такое отношение. да, блять, он выглядит на пятнадцать (15) лет, всего на пятнадцать (15), возможно, глазами и цветом волос не совсем в своего отца, но разве это причины использовать его вместо какого-нибудь дурацкого кукольного дипломата? то есть, решения, что делать с гиперинфляцией и у кого занимать теперь на погашение кучи долгов, принимают они, а объясняться вечно приходится Фридриху, с учётом, что он даже не понимает, как это работает. Германское национальное собрание, тоже, кстати, это поддерживает. ну, не то, чтобы его это волновало. не дают ему заниматься своими делами, предназначенными ему по рождению? значит, Гогенцоллерн будет заниматься более интересными вещами, что не будут им нравиться. участвовать, например, в попытках свержения демократического правительства. «безобидные» протесты, многочисленные погромы, действительные попытки пристрелить кого-то и, о чудо, таким образом Фриц выторговал право хоть на что-то! не зря слегка поддержал в 1919 году Баварскую советскую республику. её мелкое существование в примерный месяц, вообще-то, было вызвано убийствами каких-то там двух депутатов, но было все равно. эта республика тоже скоро сдохла. впрочем! что же было выторговано у зазнавшихся людишек (и кучи воплощений городов)? право на присутствие во время заключения самых разных договоров, получение права на хоть какое-то участие в жизни собственной ебаной страны. да хоть так, чем никак. настало время встречи в Рапалло. вообще, он хотел там оказаться скорее из-за возможности побывать на территории Королевства Италии больше, чем из-за других, ну там, более близкой встречи с другим воплощением. в этом небольшом итальянском городке будет встреча дипломатов Германии с дипломатами новоявленного Советской России (и, кажется, это тот парень, которого Фрид слегка пырнул в тот самый день, день смерти отца). нет, Гогенцоллерн был искренне рад, узнав, кто может стать их союзником. этот коммунист — убийца той русской сучки, что явно была дорога другой, американской, сучке. очевидный факт, что те двое просто обожали друг друга, таскались, как след грязи за ботинком, друг с дружкой просто везде. конечно, их мальчишка мало знал, но многое слышал от отца, когда тот был еще жив. без подробностей, само собой, оставляя это на откуп детскому разуму. а сейчас он уже как несколько лет мёртв. но когда он был жив, то от него, обычно молчаливого, а редко — говорящего, вот в такие моменты и можно было услышать. много интересно. например, какие же они все пидорасы, особенно те двое. один, надеется республика, мёртв морально, а другой, к счастью, мёртв в действительности. и все же, возникал вопрос. почему. именно. итальянский город. не нашлось тихого советского или, он не знает, не очень известного немецкого? или в Италии все слепые и глухие, не заметят встречу министра иностранных дел Германии и наркома иностранных дел РСФСР, ещё и одного, как минимум, воплощения? а может, все дело в Генуэзской конференции. ему же ничего не рассказывают, так откуда же Фридрих Мария должен догадываться о заумных причинах проведения тайной встречи именно здесь? отели здесь, конечно, отличаются от немецких. как минимум, наличием небольшой .игорной зоны. роскошь для того, кто обложен кучей кредитов. значит, деньги на аренду этого отеля были, а на погашение кредитов — нет? да уж. или это деньги советской власти? отобрали у дворян, монархии всякой, и теперь раскидывают? впрочем, какая ему разница. в Италию они прибыли к вечеру и дипломаты обеих сторон сразу пошли вести свои скучные, полные терминов, переговоры. поэтому из единственного, что здесь есть, оставалось то помещение. а, ну ещё здесь был этот Михаил. воплощение, которое один раз, как минимум, умер из-за Германского государства. осталось только подойти к чужому номеру (это вообще нормально, что этот двухэтажный отель весь в их распоряжении?) и оповестить о своём желании, чтобы оттуда вышли. а сам же мальчишка прислоняется к стене, противоположной от двери, чтобы не задело, когда та откроется, он же не идиот. они с этим парнем виделись только тогда, давно и сейчас, еле-еле мельком, даже не удалось посмотреть на него при заселении. интересно, какой он? вырос? через пятнадцать секунд дверь открывается… вот он. момент истины. и, о-о, да. этот русский сильно вырос с их последней встречи. что, вообще-то, не должно удивлять, учитывая, насколько изменилась его страна в принципе, а он же её воплощение и. все такое. тогда, если смотреть на самого Германскую республику, то можно сказать, будто бы у него все только стало хуже. ха. будто бы. это чистая правда! да, он низкий (вообще ни капли не вырос. отвратительно), его волосы все такие же вьющиеся, но длиннее, чем в военное время, а глаза такие же бордово-карие. когда Фридрих смотрелся в последний раз в зеркало, все было именно так. единственное, что ещё поменялось, помимо тех мелочей — его форма и одежда, наконец-то чистые и ни разу не потрепанные, ни единой складки. исключением являются те моменты, когда Германия вновь решает, что его правительство слишком зажралось в своей власти и не слушает его. как бы хотелось решать хоть что-нибудь серьёзней простых договоров. ничего, ничего. они у него ещё попляшут, это точно. возьмёт ещё и политических преступников выпустит, вот они изовьются, гады. так вот. этот Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, да, вроде так звучит полное название, выглядит. даже слишком внушительно для того, кого он один раз чуток прибил. конечно, будь у него пистолет, а не кинжал, он бы с лёгкостью пристрелил его. не кажется невежливым думать о таком при их второй встрече. правда, та была неофициальной — можно ли вообще её считать встречей? знакомством? имеет это вообще значение? ладно-ладно, стоит вернуться к чужой внешности. да вроде ничего, кроме его серьёзности и роста, не изменилось. всё те же изумрудные глаза, контрастирующие с его собственными алыми, всё те же тёмные волосы, тоже, как забавно, контрастирующие с белыми, лишь с редкими локонами красного, волосами. получилась бы неплохая композиция. и что же можно ему сейчас сказать? стоит постараться, чтобы закрыть то, может, неприятное и постыдное для русского событие. для немца ведь вдвойне хорошо, что этот тогда сдох. не узнал, что было дальше в подробностях — хотя Фридрих зуб даёт, что его бы внутрь не пустили, а послали бы. траву щипать? он не знает, что там обычно делают нормальные люди, когда им не разрешают смотреть на пытки. — приятная встреча. — слегка хмыкает, но ведь не врет. для него действительно интересно, кто станет (точно станет, в успехи своего дипломата все же верить надо) его союзником хотя бы на лет так пять. даже если у русских будет предвзятое отношение к нему, ему, вообще-то, уже насрать. его и так все ненавидят, он и так всем должен, так что поменяется? — пошли уже. хватит там киснуть. — он разворачивается в сторону коридора, откуда можно будет выйти в комнату, что ему и нужна, в комнату, где и находится весь этот бильярд и прочая хрень. но резко останавливается. поворачивается обратно, закатывает глаза, ведь забыл такую вещь, вздыхает, протягивает руку шедшему прямо за ним коммунисту: — Фридрих. — специально упускает немецкую династийную фамилию от отца (Гогенцоллерн) и второе имя, Мария. черт бы побрал его сдохшего отца называть его женским именем. и что, что в немецком церковном каноне это норма? Фридрих в бога не верит и имя святой, вписанное в его собственное, кажется лишним. это представление, хоть и больше формальность за их маленькое общее прошлое, но важное. по крайней мере, для немца. Гогенцоллерн, быть честным, чувствует себя слегка нервно, находясь рядом с настолько отличающимся от него воплощением, в частности ростом и телосложением. конечно, он и раньше не был выше и больше всех остальных людей, да и, вообще-то, действительно, воплощений, но прям так это казалось непривычно. никто менялся в росте с последней встречи, как этот русский. правда, уверенности Фридриха, по крайней мере, наружной это ни капли не мешало. русский пожимает руку в ответ. это длится достаточно долго и кажется слегка странным. ладно, может у них в культуре такое принято. — Михаил Романов Александрович. — реакция на чужой голос действительно утаивается со всей строгостью. «Михаил Романов Александрович» — про себя пару раз повторяет его имя парень, обращая больше внимания на такой низкий, глубокий и приятный тембр. в целом, довольно подходящий чужой внешности. и чужим рукам, тоже, как уже неудивительно, почти кардинально отличающимся от его собственных. как много у них разностей. а реакция собеседника на это ещё и слегка забавляет. немец слегка улыбается. сразу ясно, что Михаил, в отличии от него, хоть что-то делает, хоть где-то работает, в то время как единственное, чем может развлекать себя он сам — рисование. но это разве такое уж и важное для его страны, страны, воплощением которой он является? нет. вообще нет. это же насколько тогда мощной можно назвать саму страну Совета, если же их воплощение такое? все, надо прекращать думать об этом. с такими мыслями о чужом телосложении, голосе, росте и так далее, что там ещё у него, было что-то бесячее в всем этом, далеко в построении равных взаимоотношений не продвинешься. точно. Германская Республика же ещё и старше. какой отстой. и, пока его ещё не полностью затронула зависть, хотя, скорее белая, раз интерес к советскому воплощению это только подогрело, он заходит в комнату, куда так хотел попасть последние пару минут точно, первым. съел, социалистический дурак? здесь царит странный полумрак, неясный по своему предназначению слабовидящему парню. спасибо великим Соединенным Штатам, чтоб ты сдох в мучениях, тварь, за то, что он вынужден не видеть, вглядываться в написанное. слепым не остался — хотя первые пару дней после возрождения так и было, пришлось изрядно помучиться, не только пытаясь наощупь все понять и скрыть, а ещё и думая, что это с ним навсегда. ладно, ещё об этом гаде сейчас думать. при том, что есть на что отвлечься — в этом помещении действительно много всего. откуда у его правительства деньги на аренду этого дерьма. допустим. бармен, кстати, к лёгкому удивлению Фридриха, тоже здесь. ладно, может, это и не так удивительно — ведь отель все ещё работает, даже если весь выкуплен. просто не может быть гостей, но работники-то должны быть. мужчина за барной стойкой смеряется взглядом довольно внимательно, даже если смотрящий не видит в точности черты чужого лица. в дальнейшем он стоит игнорировать присутствующего здесь… этого. выгонять не хочется. в конце-концов, если немец не пьёт и не прикасается к этому, то вот, кто знает, может его спутник собирается. русский же. что ещё же здесь привлекало? бильярдный стол. на нем же лежали два кия, так ровно и нетронуто, будто ждали их. Фриц, не обращая внимания на то, что делает Советская Россия, подходит к столу и правой рукой берёт один из лежащих киев за утолщенный конец, левой же за противоположный, осматривает и покручивает в руках. ничего особого по качеству, конечно, он сказать не может, зато по дизайну — вполне. нижняя его часть окрашена в тёмный, но весь он выполнен из белого дерева, лак новый, приятен рукам. рукоять вполне вписывается, ничего уродливого. и все же, республика не особо умеет играть. да, там какие-то шарики надо кием пинать, в лунки загонять, но в чем смысл — хрен его знает. первое, что замечает немец в обстановке, когда переводит внимание от бильярдного стола к Романову, так это то, что бармен исчез. Фридрих уверен, что тот сказал мужчине уйти, хоть и не видел, как отдавался такой приказ. этот работник сам бы вряд ли свалил. повезло, что этот его возможный союзник такой догадливый. одной рукой на бильярдный столик, другой опираясь на кий, словно на трость, он произносит уже приближающемуся к нему воплощению. — ну что, сыграем? — небольшая пауза и он признается ради честного начала их более близкого знакомства. продлится ли оно долго? — я правда, не знаю, как играть, но это же не проблема. — конечно сыграем. пусть эта партия будет пробной. — Михаил выглядит как настоящий игрок, когда берет кий, а после сразу же подходит со знающим видом к каким-то там полочкам. удивительно, что коммунист знает правила такой игры. между тем мелким мальчишкой, с которым он дрался за минутную свободу, а Фридрих еще и «вежливо» в первое то знакомство засадил нож ему в бедро, и тем парнем, что сейчас собирается обучать его играть в бильярд, огромная разница. нет, конечно, воплощение мог бы достать боевой нож, к сожалению, уже не тот самый, и с лёгкостью, даже уже быстрее и точнее, вонзить его. но они в совсем другой ситуации. такой, что вообще-то, думать об этом Фрицу неприятно, хоть и не представлять похожий расклад не получается. пристально наблюдая за чужими действиями, он повторяет их, натирая кожаный наконечник кия, когда Романов передает ему мел, словно своему ученику. Гогенцоллерн слышит звонкий стук ударов шаров. видимо, не дожидаясь взора своего противника, Михаэль решил начать. попал ли тот хоть куда-то — немец увидит позже. когда закончит с натиранием. Германская республика поднимает голову и успевает заметить, да и не то, чтобы Михаил это скрывал, кладя сигареты на небольшой столик ранее, русский курит, как и предполагал Фрид. и закуривает он прямо сейчас. честности ради, никто здесь ничего против не имеет, пусть занимается этим, правда, пока дым не попадает на Фридриха. а может, запретить сигареты вообще законом в своей стране? о нет, как же так, кто-то вновь забыл, что у него «демократия», что у него «власть народа» и что придётся терпеть привкус воспоминаний, пока общаешься с воплощением Советской России, ведь он курит эту мерзость. размусоливать тот день в мыслях, хоть и невольно, хоть и нежеланно, с ещё большим количеством крови. только вот теперь его собственной. все, хватит. мысли о том событии, не дающим покоя, не сделают лучше, лишь разворотят ненависть, закопанную в день принятия демократии, республиканства и всей этой откровенной чепухи. он рос в императорском дворе и все правда считают, что его нрав принца исчезнет так быстро? .правильно считают. соперник уже сделал свой ход или как это там называется в бильярде, значит, пришло время его очереди. но он не умеет даже держать кий, так что надеется на помощь со стороны. они здесь призваны развлечься, а не показать свое превосходство в чем-то над другим. и все же, стоит подметить, в очередной раз, какой же этот намечающийся союзник, блять, высокий. кажется, что он легко может переломать малейшим движением руки шею находящегося рядом немца. а может, и не кажется. впрочем, хотел бы, сделал это уже. успокаивает. бильярдный стол для него не то, чтобы особо по росту. но жаловаться будет непривычно — в этом мире все не для его роста. да и не для него будто вообще. так-то нынешнее воплощение Германии ниже среднестатистического немца, но это только потому, что он слишком молод. наверное. держа в руках кий, Германское Государство неумело прицеливается в один из шаров. его пальцы на кие неумело подрагивают, пока в воздухе медленно и равномерно повисает табачный дым, отлично различимый для немца, персонально. очевидно, что рано или поздно русский бы взял и закурил, так что разогнать противные липкие воспоминания в такой объективно неомраченной ситуации — легкотня. обычно, конечно, это сделать сложнее, ведь обычно, когда курящие поджигают свои противные сигареты, папиросу или ещё какие-то другие штуки, Германия не то, чтобы разбирается, обстановка недоброжелательна и все против него. но вспоминать о примерах будет излишне, нечего тревожить память. честно говоря, парень не просто так, без особых указаний и возможных советов, опрометчиво попробовал самостоятельно прицелится. всё дело в чужом внимании — стоит совершить что-то глупое или наоборот, необычное, так оно сразу оказывается на тебе. Фридрих пользуется такими приёмами чаще, чем хотелось бы. что уж и говорить, если он это использует, значит, это работает. к примеру, на его правительстве. оно просто не может игнорировать воплощение собственного государства и его выходки вечность, поэтому и остальные не будут пропускать мимо себя его сумбурную личность. кроме, разве что, других воплощений. они ему вообще не нравятся, особенно эти тупые «пабидители». однажды весь этот мир будет его уважать. а пока юноша может позволить себе немного побыть дурачком и пообщаться более, чем дружелюбно, с союзником. да. эти дипломаты, будь они прокляты, потому что дураки, и одарены удачей, потому что обязаны заключить договор. иначе «демократ» будет чувствовать себя глупее обычного. и вот, как и ожидалось, Александрович подходит с явным намерением помочь. — если не возражаешь?.. — на удивление, мягко интересуется противник-учитель. Фриц слегка мотает головой на такой вежливый (а такие, обычно, весьма саркастичны и насмешливы) вопрос, мол, нет, не возражает. Михаил приближается, прижимаясь сзади, явно чтобы скорректировать стойку неопытного соигрока. тот же весьма послушно принимает нужную позицию, вслед за новоявленным учителем. параллельно, конечно, запоминает, ведь, несмотря на некоторое неудобство из-за того, насколько близко находится другое воплощение, поза удобна и легка. скорее, только чужой тяжёлый голос над самым ухом, слишком близко, звучит так, что от него становится странно приятно. мысленно покачав головой, республика старается сконцентрироваться не на том, как они расположены друг к другу, какие чувства вызывает тон Михаэля, а на данном им совете. «главное попасть в центр шара» — что ж, звучит не так и сложно, учитывая, что это не единственное искусство, где надо куда-то целиться. и все же, невероятно трудно сосредоточиться, когда кто-то нарушает все мыслительные процессы соприкосновением. или все дело просто в том, что это воплощение Советской России? внутренне Фриц нервно усмехается, найдя силы на прицел, и под помощь в раскачке ударяя почти точно в центр шара. зрение, у него, конечно, не зоркое, но банальный центр от края он отличить в состоянии. белый шар катится к двум другим, близко стоящим друг к дружке, громко ударяясь. по импульсу, оба шара катятся в разные стороны и один даже падает! немец слегка довольно ухмыляется. в эмоциях гранича с излишней гордостью, он наблюдает за своим маленьким первым успехом. молодец, первый шар! второй, к сожалению, не молодец, но для первых результатов это неплохо. но это гадкое «неплохо» не должно быть его потолком. может, выиграть полноценно в этот раз воплощение России не удастся, но развлечься — вполне. а уже после обязательно последуют победы. он не останется проигравшим неудачником даже в такой вещи, как детская игра в бильярд. а пока не его ход — остаётся глазеть за тем, как Михаэль вновь обходит стол, хватает кий следом за забитым шаром, что кладется на полочку, а после с непонятным для немца наслаждением затягивается сигаретой. не терпелось «забить» следующий свой шар, а на коммуняку, за исключением пожирающего изнутри волнения за встречу, было равнодушно. если следующий ход противника окажется удачным, то в этом не будет ничего удивительного. а если же нет — то это будет огромная фора и повод опередить оппонента на большее количество очков. и все же, не остаётся иного, как наблюдать за отработанной, кажущейся в смысле искусства сильной стойкой и, по неопытному, но честному мнению Германии, являющейся примером для подражания. из всех курильщиков этот пока самый терпимый. можно сказать, лучший из наихудшей группы людей. стоит продолжать и дальше так думать, если хочется сохранить с такой державой хорошие дипломатические отношения. особенно учитывая, что в европейском (и не только, будь проклятой та американская сучья крыса) мире все против них. и все из-за простых причин: на Фридрихе — огромные репарации, позор от проигрыша отца, на Михаиле — тяжесть кровавой и осуждаемой революции, такой же осуждаемой, как и его идеология, впрочем-то. противнику, на легкое удивление, хоть и так красиво ударившему кием по шару, это не приносит результатов, и ни одна луза не становится заполненной. все же, внутренне Фриц ставил на заведение русским хотя бы одной сферы. счет не сравнивается. становится слегка приятно. теперь главное — не упустить возможность сделать все правильно. в обе руки берётся кий, до этого приставленный к стенке, и, стараясь не думать о том, насколько внимательно сейчас может следить за его действиями чужой изумрудный взгляд, «демократ» чувствует лёгкий азарт. встает почти по точному примеру в памяти, как ему показали. точнее, как направили его тело. особо повторять такой опыт не хочется — слишком странные ощущения. в груди разгорелся запал и это вовсе не постыдно. даже если и кажется, что это излишне человеческое чувство. в конце-концов, такое Фридрих не впервые ощущает, хоть и теперь делает это не в привычных окопах, стремлении застрелить врага или чем-то таком важном, а в. просто игре в бильярд со скорым другом. серьёзно! дипломаты после такого, ну, обязаны не оплошать. ой. слышатся шаги русского. подойдя достаточно близко, тот кладет свою руку на бок немца, заставляя его выпрямиться. слегка вздрагивая от неожиданного прикосновения к себе, Фридрих старается не обращать на это слишком много внимания, хоть и на мгновение теряется. в раскачке, когда Михаэль убирает руку, в том темпе, который юный «бильярдист» считает достаточным, не намеренно он щурит глаза, чтобы размытая картинка специального белого шара, в который он целится, стала более чёткой. удар — и шар несется на другой шар, тот отталкивается от противоположной стенки и, благодаря этому, попадает в лунку. или как эту хрень называют. наблюдая за развязкой своего хода, Германия медленно отходит от столика, держа в обеих руках кий. — ты так подходишь этому месту. — даже не особо задумываясь, произносит юноша, пока смотрит за чужими действиями. и да, Романов, затягивающийся сигаретой, в такой дохуя изысканной атмосфере, подходящей скорее казино или кабаку, весьма не выделяется. и не коммунист будто, а отъявленный буржуй. чувствуешь себя богатеем. вслух, конечно, такое не скажется, но что есть — то есть. а что влияет на это — авторитет, что так и доносится от этого высокого? или же авторитет и ощущается из-за телосложения? в любом случае, от чего бы то ни было, из-за такой резкой мысли возникла другая — о том, какой бы классной была такая картина. конечно, сейчас у него нет особых денег на краски, правительство не выделит и жалкого клочка бумаги, но помечтать можно. хоть у него и не такая тонкая натура, как у обычных творцов, но рисовать Германия любил с самого детства. конечно, оно почти всегда было военным и проходило в каких-нибудь грязных укреплениях и окопах на границах с тупыми французами или чем-то таким же мерзким, но бывали и более спокойные дни. или же дни учёбы. в такие дни его отец брался за его «аристократическое обучение». будто бы надеялся, что случится не какая-то революция, что свернёт монархию в махровый ковёр и выкинет в глубокий океан. а это, кстати, и случилось. кайзер Вильгельм II, правда, успел сбежать. но какая разница. ближе к теме от этих аристократишек — рисование, танцы и музыка входили в спектр учебных занятий. лично таким отец, конечно, не занимался с Фридом, но вежливо нанимал учителей, любопытствовался прогрессом. и все. ни разу не приходил на занятия, а интерес прогрессом ограничивался опросом учителей. но если спрашивать самого сынишку этого безответственного ирода — музыка у него вообще не получалась. да и дерьмо полное это тыканье по клавишам, ведение смычком по струнам, но танцы. танцы ещё хуже. это сложнее, чем убивать и уворачиваться от вражеских пуль раз в так. миллион. конечно, на базовом уровне Фридрих знает вальс, слегка танго, но больше ничего. зато изобразительное искусство покорило его полностью. да и вел его довольно приятный мужчина. а приятным он был тем, что не опускался до ребячества, требовал с него, как мог, и видел в нем потенциал, о чем хоть и не говорил прямо, зато высказывал отцу. а этого достаточно — остальное бесстыдно подслушается. скорее всего, этот Гилберт Келлер сейчас мёртв. и очень жаль — может, и сейчас бы немец рисовал, вспоминал занятия. если бы мог. иногда руки чешутся написать, увидев что-то прекрасное в пейзаже. к примеру, как гармонично расположилась птица на небольшой ветви кустарника посреди мрачных городских улиц Берлина. и этой птице не важно, кто кого сегодня прикончил. лишь бы червяка замочить самой. — я бы, может, и зарисовал. — парень пожимает слегка плечами, облокачиваясь спиной к стене. рядом ставится кий. — так ты рисуешь? — Совет выкидывает истлевший окурок. немец же внимательно наблюдает за его движениями, стараясь не пропустить ни момент из «обучения». der Gegner берет кий, следом — мел, и начинает снова натирать первое вторым. Фридриху стоит сделать также? или просто наблюдать? ладно, для начала стоит кивнуть. он ведь действительно рисует. рисовал. когда деньги были. а вопросы продолжаются: — и как бы ты назвал эту картину? — и русский вновь, видимо, на этот раз отвлекшись на докучные разговоры, проваливает ход. становится ему как-то не по себе, неловко что-ли, когда Михаил действительно задает вопрос дальше, продолжает тему, а не пропускает мимо ушей сказанное немцем. — на счёт этого? — парень оглядывается по сторонам на миг и думает над чем-то более цензурным, чем когда раздумывал об эстетике получившейся бы картины. короче, чтоб ни слова о буржуях. он никогда не давал названия своим картинам, да и не задумывался об этом. они не были рассчитаны на кого-то ещё, кроме него, поэтому Фриц понятия не имеет, как их стоит называть. —дай подумать… стоит подойти к бильярдному столу в руках с кием снова, так в этот же момент азарт внезапно захватывает его с головой. и ничуть он не лёгкий. как ни странно, но Фридрих все же всегда считал себя весьма склонным к такому человеческому греху. но опять же, что плохого? он же не человек. и все же. взять хотя бы его пылкое отношение к грязным и, зачастую, вспоминаемым со слезами или истериками, гневом, полям битв, урокам фехтования, и что, что мензуры у него были лишь с учителем. в общем. победа для него обычно является главным, чего можно на этом поприще добиться. это именно тот случай. но в некоторых других случаях приоритеты другие — там это излишне и опасно это волнующее тело чувство. в конце-концов, на войне он не то чтобы слишком старался для победы. будто бы он мог влиять тогда! зато может сделать что-то сейчас для своего государства. и ему есть дело до этого. не то, что раньше, когда единственной целью было выжить и не умереть вновь от пули. или от заражения крови. или от авиа обстрела. какая разница? в общем, сейчас цель — умереть, но повлиять. интересно, русский ему действительно не поддаётся? слабо, на самом деле, верится. надо бы уже наконец начать выигрывать самостоятельно. а пока Фрид попытается достичь своего малого идеала в стойке. снова. после очередного удара кием по изрядно избитому и поцарапанному белому шару, ему приходит малое озарение. точно. «Исход». было бы странно называть такую картину как-то так, но в этом есть смысл. во-первых, сейчас им обоим неизвестно то, что произойдёт на переговорах, насколько гладко и каким же будет долгожданный исход. во-вторых, от этого дня явно зависит больше, чем просто их дипломатическое сотрудничество. да, пока Германия слаба, но после мир поймёт, что даже так немцев не сломить! — наверное, что-то около. мм, «Исход»? да. верно. Ausgang. конечный результат событий. чья-то победа, чье-то счастье, чья-то смерть, чьи-то проблемы. чье-то поражение. или его начало. когда кто-то проходит через множество препятствий, принимает разные решения, общается с разными людьми, выбирает союзников, начинает войну, его, в конечном итоге, настигнет исход. то есть. последствия своих действий. это дело времени. до каждого он доберется. каждый осознает, что должен поплатиться за все, о чем он думал, мечтал, что делал и чем жил. и поплатиться в полной мере. Все они сдохнут. люди, такие глупые, навязчивые, слишком чувствительные, привыкли считать, что в мире есть только черное и белое. и всегда белое это хорошо, чистота, святость духа, а черное — смерть, ужасы, порок. но Фридрих никогда не использовал эти краски в живописи, в редких портретах. не казалось нужным, не виделось необходимым, было бесполезным. ему было приятнее видеть совершенно разные, ненавязчивые оттенки, чем кричащие белые глазные белки или режущие взгляд черные зрачки. все подвергалось приглушению. впрочем, какая сейчас разница до такого глупого, никому ненужного занятия, как рисование? им нужны агитационные плакаты, пропагандистские символы, напоминания о необходимости служить Рейху. это единственная цель жизни. и если хоть одна живая душа посмеет без дела отвлечь Гогенцоллерна от важных размышлений, то этот гаденыш и этого лишится. последние дни безумно раскалывается голова. эти жалкие люди галдят, да галдят так, что спокойной секунды обсудить наедине с собой дальнейшие действия не удается. за окном тихо. свет в комнате погашен, горит только тоненькая свеча, ровно так, чтобы было не слишком ярко. это снижает эффективность воздушных налетов. и продуктивность главнокомандующих тоже. темный дубовый стол почти пуст, за исключением карты, наполненного водой стакана и сточенного карандаша. сидеть за ним, стоящим так глупо посередине комнаты, становится неудобно. спина сильно затекла, но Фридрих игнорирует дискомфорт, будто совсем его не чувствует. руки подрагивают. кажется, что мир будто остановился. ни звука за окном. это пугающее ощущение излишнего спокойствия выводит из себя. фюрер прикрывает глаза, чувствуя, как мгновенно его накрывает абсолютная безмятежность. голова продолжает нещадно пульсировать, но становится легче. из мимолетного сна его вырывает наглое открытие двери. громкий стук армейских каблуков разрушает единение Фридриха. ну кто еще там. сонно поднимая взгляд, он наблюдает, как вошедший, не забыв закрыть дверь за собой, продвигается к столу, без лишних вопросов о позволении находиться здесь. это Герберт? Или Вилберт? без очков воплощение Нацисткой Германии, увы, не особо может их отличить. те как раз были на голове, стоит только спустить… тонкий шрам на щеке — это черта леворукого близнеца, Герберта Пауля Остермана. и точно. только он может так бесцеремонно зайти, не постучавшись. освободив руки, на которых неприлично закатаны рукава, служащий поднимает правую, не ведущую, и производит изрядно привычное приветствие: «Heil, mein Führer.» довольно сдержанно. коротким, незалюбленным «Sieg Heil» ему отвечают. с вежливостью покончено. — Фридрих Алоис Вам передал. — ему протягивают маленький кусок бумаги, на котором нарисовано что-то несуразно живое и по-детски наивное. неиспорченное. — ладно. — секундно задерживая взгляд, Фридрих поглаживает линии ручки на «картине», а после, не переводя взгляда, кладёт на край стола, среди планов и отчётов. пару минут точно длится это странное, волнующее душу молчание. неужели Герберт не смог отправить письмо? или что-то случилось по дороге? тогда это правда отвратительно. он не сможет написать новое прямо сейчас, ведь слишком занят. Сталинград. опасная точка на карте обведена красным кругом так, что грифель карандаша обломался. или же проблема в чем-то другом. — ну. я жду, Герберт Пауль Остерман. не забывайте, что я ненавижу ваши душевные переживания насчет новостей. — полубоком, юное на вид воплощение поворачивается к собеседнику. всю головную туманность смело как танками деревни. Сталинград — самая большая проблема для командования сейчас. все было идеально. В самом начале. небольшие поражения, котлы, и только блять, подумать: Паулюс попал в окружение. а вытаскивать его. нечем. пара подбитых румынских, даже не немецких, боевых единиц. разве это сила? и это раздражает. и не только. стоило этим блядским русским начать свою ебучую операцию «Уран», так все сразу будто бы испугались их контрнаступления. действительно. так сложно было не попасть в окружение? серьёзно? пришлось организовывать «Wintergewitter». и, видите ли, даже так им было еще что-то нужно. просто потрясающе. он не может начать проигрывать сейчас. — Операция «Wintergewitter» была прекращена. — Герберт звучит ровно, четко и холодно, когда произносит это: за такие новости его никто не убьет. а, верно, хотелось бы. но все, что может и отвечает Фридрих это «ясно», опуская взгляд куда-то вправо. это было очевидно. очевидно, что Михаил сможет обойти его, верно? внутри кипит невероятная ненависть, жгучее чувство ворошит внутренности, когда вспоминаются его темные зеленые глаза, что, вместе с хвоей деревьев, преследуют фюрера повсеместно. вспоминается, что с сорок первого (41) года Советский Союз был вынужден сбрить свои волосы цвета открытой раны, смешанной с грязью, в то время как немец может и сейчас свободно провести по не слишком коротким красно-белым локонам, не боясь, что они окажутся слишком грязными и полными вшами. ведь если он и оказывался на фронте, то словно Вильгельм 2, император, дабы посмотреть, поднять дух солдатам. или как Мария: встретится с Романовым. воплощение Нацисткой Германии ненавидит его. одно воспоминание заставляет глубоко вдохнуть, чувствуя, как машинально ладони сжимаются и в кровь он превращает кожу своих ладоней. но видясь с ним. неловко прикасаясь к нему… какая разница. — Доложи Фридриху Алоису, что сегодня я не смогу навестить его. Извинись. — Фридрих, чувствуя себя немного бодрее, встает со стула и направляется к книжному шкафу. — Зайди завтра утром. в самой глубине, за трудами «Моя борьба» и «Опыт о неравенстве человеческих рас» основоположников идеологии Великого Рейха, где точно никто не посмеет проверить, лежат письма от Михаила. точнее, когда-то лежали. на момент мая 45 года от этого административного здания, что логично для исхода той Германии, остались одни обломки. принадлежности для ответных писем лежали там же. как и все неотправленные письма. общественность не узнала про них. и не узнает.