Hunting you down.

— Энид должна быть где-то в этом районе. Вчера камеры зафиксировали её примерно в десяти километрах отсюда. Уэнсдей сидела в сайдкаре мотоцикла, отмечая на карте штата Нью-Йорк красный круг, охватывающий около пятнадцати квадратных километров. Линии на карте казались маленькими и хрупкими, но они были единственной ниточкой в лабиринте лесов и холмов. — Выдвигаемся в три. Раньше смысла нет. Оборотни охотятся только в темноте, — отозвался дядя Фестер, вытаскивая из коляски небольшую чёрную палатку. Он отряхнул её от сухих иголок и веток, смахнув пыль с ткани. — Нам стоит хотя бы немного отдохнуть, силы ещё пригодятся. Поиски Энид шли уже почти два месяца. Казалось, она исчезала прямо на глазах: камеры фиксировали её перемещения с бешеной скоростью, иногда удаляясь на семьдесят километров от предыдущей точки. Даже ловушки, специально расставленные для диких животных, едва успевали запечатлеть её силуэт. Каждый день казался повторением кошмара, где волчонок ускользает всё дальше. Уже сама Уэнсдей начинала терять надежду. Ежедневный стресс и усталость оставили тёмные круги под глазами, волосы были постоянно растрёпаны, щёки впали, а руки дрожали от переутомления. Она ощущала каждый шаг слишком тяжёлым, дыхание — прерывистым. Сердце сжималось при мысли, что Энид может исчезнуть навсегда. Силы ворона могли помочь, но на восстановление ушли бы недели, а ждать было нельзя. К счастью, недавние снимки показывали, что оборотень, кажется, обосновалась совсем рядом. В последние три дня она оставалась в окрестностях, охотясь и ища пищу. Это был их шанс. Возможно, единственный. Ночь предстояла изнуряющая, поэтому Уэнсдей согласилась вздремнуть несколько часов — сопротивляться усталости было неразумно. Небольшая чёрная палатка расположилась в глубине хвойного леса Адирондакских гор. Они смогли проехать по лесной дороге достаточно далеко. Воздух был влажным и пахнул смолой. Несмотря на середину июля, температура опускалась ощутимо низко. Ветер шумел среди ветвей, играя тенями на стенках палатки, а где-то вдалеке слышался вой. Ворон ворочалась, чувствуя твёрдость земли даже сквозь спальный мешок. Её глаза то и дело открывались, фиксируя очертания тёмного полиэстера и угасающий свет вечернего солнца. Ей было тяжело заснуть. Уже давно она не видела снов: день за днём проходил в ожидании, в постоянной настороженности, а мысли об оборотне не давали покоя. В голове мелькали карты, точки камер, расстояния между ними, скорость волчонка… всё это сливалось в спираль, из которой не было выхода. Но постепенно усталость взяла своё. Сначала веки начали медленно смыкаться, а тело, наконец, расслабилось. И когда она погрузилась в сон, реальность растворилась, уступив место странной, серебристо-красной заре. Медиум оказалась на лесной поляне при полном месяце. Свет струился сквозь ветви, отражаясь на траве серебряными бликами. Вдалеке появился силуэт волка, шерсть его была белая и блестящая, глаза сияли странным узором, похожим на переплетение линий, как на старой печати. Волк шагнул к ней, а вокруг начали течь два потока света: красный, словно кровь, и серебристый, как лунный свет. Уэнсдей попыталась подойти ближе, но тело упорно ее не слушало. Осознание пришло молниеносно — она здесь просто наблюдатель. Потоки медленно смешивались в воздухе, образуя сияющий узор. Волк поднял лапу, и капля крови упала в красный поток, мгновенно сливаясь с серебристым. Силуэт человека появился рядом с ним, обнимая волка, и яркая вспышка смешанной крови озарила всю поляну. Лёгкий шёпот скользнул по воздуху: — Чтобы вернуть потерянное… соедините сердца… соедините кровь… Поляна утонула в густом тумане. Свет резко погас. Уэнсдей проснулась в холодном поту, быстро дыша. Резко поднявшись, она расстегнула молнию палатки и выглянула наружу. Была уже глубокая ночь, и только дядя Фестер сидел возле разведенного костра. — Уэнсдей? Ты уже проснулась? — Мужчина был немного обеспокоен. Девушка надела массивные ботинки и подсела рядом. — Мне приснился странный сон. — Аддамс младшая потерла глаза. Вид у нее был невыспавшийся. — О, это хорошо, — Фестер хитро прищурился, подкидывая в костёр сухую еловую ветку. Огонь вспыхнул, отбрасывая рыжие блики на его бледное лицо. — Сны никогда не бывают просто так. Особенно у Аддамсов. Уэнсдей нахмурилась, глядя на огонь, будто тот мог выдать больше, чем сама память: — Волчица. И символы... два потока — серебро и кровь. Они должны были соединиться. А потом голос. «Соедините сердца, соедините кровь». Дядя на мгновение перестал улыбаться. Его глаза стали неожиданно серьёзными. — Значит, всё подтверждается, — пробормотал он. — Я читал кое-какие старые записи. Твой прадед — Мальхас Аддамс описывал это в своём дневнике. У оборотней есть древний обряд возвращения. Когда зверь застревает между стадиями, его душа блуждает, как у твоей подруги. Чтобы вернуть её в человеческий облик… нужны не клыки и когти. Нужно нечто более личное. Уэнсдей перевела взгляд на него. — Ты говоришь, будто знаешь больше, чем говорил раньше. Фестер пожал плечами, но в его усмешке мелькнула виноватая тень: — Я не хотел давать надежду, пока не было подтверждений. Но теперь у нас есть ключ. Если соединить твою кровь и её… если ритуал пройдет верно, она сможет вернуться. Но не знаю, насколько это безопасно. В наших записях упомянуто, что только Мальхас сумел провернуть это. — Кровь и сердце, — повторила Уэнсдей холодным голосом. — Прекрасно. Как всегда, всё сводится к жертвоприношениям. Фестер развёл руками: — Ещё одно условие должно быть соблюдено. Полная луна. Иначе соединение кровей убьёт вас. Уэнсдей немного опешила и посмотрела на небо, которое было затянуто густыми тучами. — Когда следующее полнолуние? Мужчина достал из внутреннего кармана по-стариковски потрёпанный календарь и, нахмурившись, пролистал несколько страниц. — Завтра, — произнёс он с тихим удовлетворением. — Причём самое сильное в году. Наши предки называли его кровавым полнолунием. Символично, не находишь? Уэнсдей скрестила руки на груди. — Чем ярче свет, тем глубже тень. Фестер криво усмехнулся: — И тем выше шанс, что у тебя получится. В дневнике сказано, что только в эту ночь переплетение лунного серебра и крови открывает путь для душ. Он говорил: «Тогда сердца могут вновь биться в унисон». Девушка вскинула голову, прислушиваясь к завыванию ветра. Но то был не просто ветер — в его глубине слышалось что-то иное, рваное, будто голос, зовущий её по имени. — Значит, у нас всего один день, — холодно констатировала она. — И если я ошибусь, Энид погибнет… вместе со мной. Фестер хлопнул её по плечу, словно это была не катастрофа, а веселая игра: — Аддамсы не умеют жить без риска. Пошли, до рассвета нам нужно найти её логово. Уэнсдей в последний раз взглянула на тучи и направилась к палатке за рюкзаком. Перед ними была цель прочесать много километров дикого леса, так что небольшое количество припасов точно не помешает. Лес встретил их вязкой тишиной, прерываемой лишь шорохом ветра в хвое и хрустом их шагов по мокрому мху. Ночь была густой, будто сама природа решила скрыть все следы. Фестер тащил на плече моток верёвки и что-то бормотал себе под нос, время от времени сверяясь с картой. Уэнсдей же шла молча, внимательно глядя в землю: каждый след, каждая вдавленная в почву лапа могли оказаться знаком, ведущим к Энид. Через час поисков они вышли к узкой лощине. Между камней пробивался ручей, и на влажной земле Уэнсдей заметила глубокие отпечатки гигантской лапы с когтями. — Свежие, — констатировала она, присев и коснувшись следа. Земля ещё не успела подсохнуть. — Она где-то здесь. Фестер обернулся, присвистнул и театрально развёл руками: — Волчье логово в предгорьях. Классика жанра! Осталось только, чтобы нас встретила парочка несчастных туристов для ужасающей атмосферы. — Если будешь шуметь, следующим туристом окажешься ты, — сухо ответила медиум. Она взяла из рук дяди карту и отметила место. Следы вели вверх, к скальному выступу, где лес становился глуше. — До рассвета осталось совсем немного, мы должны успеть осмотреть это место, — сказала она. — Если это действительно её логово, завтра ночью у меня не будет права на ошибку. Фестер поправил ремень на плече и кивнул. — Прекрасно. У нас будет либо воссоединение, либо семейная трагедия, достойная хроник Мальхаса. Уэнсдей взяла карту и сжала так, что бумага чуть не порвалась. Где-то впереди, за чёрной стеной леса, подруга ждала её. Или охотилась на неё. Они двинулись вверх по тропе, каждая минута пути будто вытягивала силы из их тел. Камни становились всё острее, корни — злее, воздух холоднее. Ветки сосен царапали лица, словно пытались удержать незваных гостей. На вершине скального уступа ворон остановилась. Перед ними зияла расщелина, узкая, но глубокая, а изнутри доносился слабый запах крови и мокрой шерсти. — Логово, — в голосе Уэнсдей впервые за многие годы читалась радость. Фестер сунул голову ближе, морщась от вони, и пробормотал: — Судя по запаху, она не одна. У неё либо добыча, либо… стая. Глаза Аддамс младшей блеснули в свете фонаря. — Оборотни охотятся на альф, она бы не смогла создать стаю. Тишину разорвал резкий звук — камешек сорвался с уступа и покатился вниз. В следующее мгновение из темноты раздалось рычание. Низкое, хриплое, пробирающее до костей. Фестер инстинктивно спрятался за угол, а Уэнсдей затаила дыхание. К счастью, в этот раз пронесло. Солнце уже вставало, что значило, что Энид, скорее всего, уже спала. — Нам нужно вернуться. — Тихо констатировала готка. — Мы придем сюда после заката. И Фестер согласился. Когда они вернулись к лагерю, в лесу пахло сыростью, а туман расползался по низинам, уступая место первому ясному утру за несколько дней. Но облегчения это не приносило: предстоявшая ночь грозила стать решающей. Дядя рухнул на бревно возле костра и, довольный собой, вытащил из сумки небольшой железный ящик. Металлическая крышка скрипнула, открывая содержимое: стеклянные колбы с тёмной жидкостью, старые ножи с выгравированными символами, и пучок засушенных трав, пахнущих чем-то между полынью и гнилью. — Подготовка к ритуалам — моя любимая часть, — оживлённо заявил он. — Тут можно разгуляться: кровь, огонь, немного фольклора и капелька адской эстетики. Уэнсдей молча наблюдала, как он раскладывает предметы, и медленно сняла с руки перчатку. На бледной коже запястья были видны тонкие линии старых шрамов. Она знала, что её кровь станет ключом. Но знала и другое: если связь окажется слабой, серебро луны выжжет душу Энид, а их обеих оставит в темноте. — Я должна быть готова, — произнесла она, больше для себя, чем для Фестера. — Ты Аддамс, — хмыкнул он. — У тебя это в крови. В прямом и переносном смысле. День тянулся медленно. Уэнсдей занималась картой, отмечала путь к логову, собирала вещи для Энид и точила нож. Каждая минута приближала её к ночи, когда судьба подруги зависнет на острие. Ближе к полудню она заставила себя вздремнуть. Силы в такой ситуации не могут быть лишними. — Свяжись с моей матерью, — сказала она, перед тем, как скрыться в палатке. — Пусть Ларч выдвигается. Когда солнце клонилось к закату, лес окутала странная тишина: птицы притихли, даже ветер стих, словно всё вокруг готовилось к чему-то. Уэнсдей натянула чёрный плащ, накинула рюкзак, положила в карман складной стилет и в последний раз взглянула на дядю. — Если ритуал провалится… — начала она. Он перебил её, широко улыбаясь: — То у меня будет прекрасная история для семейных ужинов. Она ничего не ответила. Только шагнула в сгущающиеся сумерки, туда, где в скале ждала жуткая расщелина. Уэнсдей пришла к логову одна. Лес стал тёмным, густым, и каждая ветка казалась рукою, тянущейся к ней. Алый свет луны пробивался сквозь кроны, заливая камни кровавым сиянием. Из расщелины донёсся тихий шорох. Волчица, к счастью, была там — её глаза сверкнули. Но зверь, казалось, не узнал хозяйку. Она зашипела, прижала уши и мгновенно бросилась вперёд. — Энид! — крикнула Уэнсдей, пытаясь разглядеть знакомые черты. Но прежде, чем она успела что-то сделать, волк набросился прямо на неё. Уэнсдей нажала на рычаг, и острое лезвие выскочило у неё из рукава, делая рваный, но не глубокий разрез на ладони. Капля тёмной жидкости упала на камни. Волчица прижала её к голой земле, впиваясь острыми когтями в плечи. И тут был шанс. Уэнсдей увидела рану на лапе зверя и дотронулась своим порезом до её свежих следов крови. Энид учуяла запах и почувствовала боль. Она зарычала. Лицо Аддамс не скрывало сильного страха, но она все равно попыталась успокоить зверя словами: — Это я… Уэнсдей… Волчица замерла, но продолжала рычать, лапы скользили по её плечам. Аддамс протянула окровавленную руку ближе, снова касаясь шерсти волка. И в тот же момент произошло нечто странное: как во сне, свет луны смешался с кровью на ладони. Волчица отпрыгнула, глаза блеснули иначе — сначала диким страхом, а потом растерянностью. Резкий вдох — и тело оборотня начало уменьшаться, морда стала смещаться, лапы складываться. Мощный зверь постепенно превращался в знакомую фигуру: обнажённая Энид стояла на ногах, дышала тяжело и обессиленно. Она сделала шаг к Уэнсдей, которая приподнялась на локтях. Обе были в крови. Она прильнула к её шее, соприкасаясь щеками. И вдруг, словно не выдержав, Синклер потеряла сознание, опустившись на мягкую землю рядом с девушкой. Медиум села рядом с подругой, осторожно придерживая её. Волчица тяжело дышала, ещё дрожа от превращения и усталости. — Ты жива, — произнесла Уэнсдей, быстро доставая спирт и бинт из рюкзака. Она протёрла раны на своих руках и на плечах Энид спиртом, затем аккуратно перевязала их. Каждое движение было быстрым, точным, без лишней жалости. — Ай… — тихо простонала оборотень, пытаясь сдержать боль. — Терпи, — сжала зубы ворон, глядя прямо в глаза подруге. — Я не хочу, чтобы ты умерла от инфекции. Синклер слегка всхлипнула, прижимаясь ближе к Уэнсдей, но та не меняла позу, не поддаваясь эмоциям. Её взгляд оставался сосредоточенным, а руки — уверенными. Постепенно дыхание Энид стало ровнее, а тело — чуть спокойнее. — Всё. Держись, — деловито закончила Уэнсдей, аккуратно поправляя перевязь. — Сейчас тебе нужно согреться и восстановить силы. Она подала подруге чистую кофту и штаны, аккуратно накинула одежду на плечи Энид, поправила капюшон и завязала шнурки у ботинок. Подруга прижалась к ней, позволяя себе впервые расслабиться. — Ты нашла меня… — прошептала Синклер слабым голосом, едва слышно, но с ноткой удивления и облегчения. — Я говорила, что без проблем выслежу тебя, — едва заметно улыбнулась Аддамс, гладя подругу по руке. — Всё закончилось, ты снова в безопасности. Уэнсдей помогла волчонку сесть. Она подала фляжку с водой и помогла Энид сделать несколько осторожных глотков. Волосы подруги были спутаны, в них была земля и сухие листья, на макушке виднелись тёмные корни, что успели отрасти за время её пропажи. Щёки были влажными от слёз и пота, но дыхание стало ровнее, а взгляд — яснее. — Спасибо… — тихо сказала оборотень, опираясь на плечо Уэнсдей. — Я… я думала, что никогда тебя не увижу… — Никогда тебя не оставлю одну, — твердо сказала Аддамс, обнимая подругу. — Никогда. Энид была слаба, но все равно прижалась в ответ. Всё происходящее было похоже на какую-то фантастику. — Нам нужно вернуться в лагерь. Синклер кивнула, но её ноги подгибались, и она чуть не упала. Уэнсдей вовремя подхватила её за талию, крепко удерживая. — Ты пока не в состоянии идти одна, — объяснила она, подтягивая подругу ближе. — Придётся опираться на меня. Готка помогла ей сделать первый шаг по каменистой тропе. Они шли медленно, но уверенно. Аддамс чувствовала, как Энид дрожит от холода и усталости, время от времени поправляя на ней кофту. — В лагере тебя ждёт мой дядя, — сказала она спустя несколько минут тишины. — И Ларч скоро прибудет. Энид продолжала кивать и прижиматься ближе, не в силах выдать какую-либо реакцию. Несколько раз она пыталась что-то сказать, но голос предательски срывался. Когда они вышли из мрачной расщелины и оказались на тропе вниз, воздух стал мягче, а вдалеке уже мерцал слабый свет костра. Уэнсдей крепче обняла подругу, почти шепча: — Ещё немного, Энид. Когда они вышли к поляне, костёр всё ещё горел, потрескивая в ночной тишине. Фестер сидел на бревне и что-то бормотал себе под нос, ковыряя палкой в огне. Увидев их, он резко вскочил, глаза его округлились, будто он впервые в жизни испугался: — Святой Мальхас… — выдохнул он. — Это… она? Медиум, не отпуская оборотня, холодно кивнула: — Она. Фестер подбежал ближе, но, заметив, как Энид вцепилась в плечо Уэнсдей, резко замедлил шаг, словно боялся спугнуть. — Ты сделала это, племяшка! — восторженно заговорил он, хлопая себя по лбу. — Настоящий обряд, всё как в дневнике прадеда! Я даже не сомневался… — Перестань шуметь, — резко прервала его Уэнсдей. — Она слишком слаба. Мужчина замер, потом кивнул и достал из палатки одеяло. Уэнсдей помогла Энид опуститься возле огня и закутала её. Энид подняла глаза на Фестера — в них было всё: страх, растерянность, благодарность и слабая улыбка. — Я… я не помню… почти ничего… — прошептала она. Мужчина мягко присел рядом. — И не нужно. Главное, что ты вернулась. Уэнсдей села рядом с подругой и положила руку ей на плечо, словно подтверждая его слова. Пламя костра отбрасывало тени, и впервые за последние недели напряжение, казалось, ослабло.

***

Ларч прибыл в полдень следующего дня. Энид тихо посапывала в палатке, когда черная машина подъехала к ближайшей лесной дороге. Уэнсдей встала и направилась к Ларчу. Тот выпрямился, возвышаясь над пеплом костра, как немой страж. — Перенеси её в машину, — тихо сказала Аддамс, кивая на палатку. — Остальное сделаем сами. Ларч послушно кивнул и беззвучно вошёл внутрь. Через мгновение он осторожно вынес Энид на руках, так, будто держал самое хрупкое создание в мире. Волчонок даже не шелохнулась, только вздохнула во сне и уткнулась носом ему в плечо. Фестер, наблюдавший за этим, развёл руками: — Ну что ж, миссия завершена. Волчица спасена, племяшка цела, прадед Мальхас доволен где-то в гробнице… — Он подмигнул Уэнсдей и хлопнул себя по груди. — Увидимся на следующей семейной трагедии! Он быстро собрал свои немудрёные пожитки, закинул на мотоцикл и, напоследок оглянувшись на племянницу, добавил: — Кстати, ты отлично справилась. Даже слишком. Но никому не скажу, не волнуйся. Уэнсдей только молча кивнула. Дядя взревел мотором и скрылся, оставив за собой шлейф запаха бензина и дыма. Уэнсдей тем временем вместе с Ларчем собрала остатки лагеря — карту, нож, рюкзак, несколько пустых банок. Всё было убрано с той же методичностью, с какой она привыкла действовать всегда. Через несколько минут костёр был окончательно потушен, палатка сложена. Лес снова стал обычным. Уэнсдей закрыла багажник машины и тихо сказала: — Поехали домой. Ларч лишь кивнул и занял место за рулём. Уэнсдей села впереди, а Энид, растянувшись на трёх сиденьях сзади, продолжала спать. Машина тронулась, унося их прочь от горных троп Адирондакских лесов — обратно, в мрачное убежище: особняк Аддамсов.

***

Энид открыла глаза от лёгкого толчка — машина остановилась. За окном возвышались мрачные шпили и узорчатые башни. Чёрный камень, готические окна, острые башенки — здание было словно вырезано из самой ночи. — Ты проспала ещё семь часов, — бесстрастно заметила Уэнсдей, открывая дверь. — С-семь часов?! — Энид моргнула, торопливо потёрла глаза и потянулась. — Я же… даже не заметила… — Учитывая твой вид, ты могла проспать и все семь лет, — хмыкнула Уэнсдей, подавая ей руку и помогая выбраться наружу. На крыльце их уже ждали Мортиша и Гомес. Женщина скользнула вперёд, её чёрное платье тянулось за ней, как тень. Мужчина же расплылся в широкой улыбке и обнял обеих сразу, несмотря на протестующий взгляд дочери. — Уэнсдей, моя маленькая душегубка! — воскликнул он. — Ты сотворила чудо! И ещё привезла домой спутницу! Мортиша чуть склонила голову, её взгляд мягко задержался на Энид: — Добро пожаловать в наш дом, дитя. Энид покраснела, пряча лицо за спутанными волосами. Мортиша, с присущей ей проницательностью, тут же оценила состояние девушки. Её взгляд скользнул с грязной одежды оборотня на её уставшее, исхудавшее лицо. — Я думаю, лучшим лекарством сейчас будет горячая ванна и домашний ужин, — мягко, но не допуская возражений, заявила она. — Гомес, дорогой, помоги Ларчу перенести вещи. Уэнсдей, проводи нашу гостью в ванную комнату наверху. Я приготовлю травяной отвар для воды, он успокоит нервы и снимет остаточную боль в мышцах. Аддамс младшая кивнула и повела Энид по длинным, слегка мрачным коридорам особняка вверх по лестнице. Едва они вошли в холл, к ним стремительно подкрался знакомый силуэт. На ковре зашуршало, и волчонок едва успела ахнуть, как на неё буквально «бросилась» ладонь, которая мягко, но уверенно обхватила её ногу, сжимая в крепких «объятиях». — Вещь! — радостно вскрикнула Синклер, подняв и прижимая его к себе так, будто встречала старого друга. — Я так скучала! Ладонь затряслась, торопливо «стуча пальцами» по её щеке, и, сложившись в характерный жест, показала сердечко. — А вот теперь — ты совсем невозможна, — сухо заметила медиум, глядя, как Энид чуть не подпрыгивает от счастья. Но в её голосе не было привычного раздражения, лишь тень облегчения. — С тобой я потом поговорю, — оборотень погрозила Вещи пальцем, но снова улыбнулась. — Надеюсь, ты мне всё расскажешь! Они двинулись дальше. Коридоры особняка были увешаны старинными портретами, гобеленами и странными трофеями. Стены словно шептали истории прошлого. — Уэнсдей, это невероятно! — восхищённо прошептала Энид, разглядывая гигантский орган в гостиной. — Твой дом… как музей! Нет, как… замок! — Это просто дом, — равнодушно ответила готка, поднимаясь по старой лестнице. — И слишком шумный музей, если ты продолжишь восторгаться каждой мелочью. — Прости, но я не могу… — старшая прижала ладони к груди, улыбаясь так широко, что усталость с лица будто исчезла. — Здесь всё такое странное. — Это называется «нормальное», — сухо заметила Уэнсдей, останавливаясь у резной двери. — По крайней мере, для моей семьи. Ванная комната, как и всё в этом доме, была огромной, с массивной чугунной ванной на львиных лапах. Пока младшая набирала воду, разбавляя её травами и пеной для ванны (по просьбе Энид, конечно), Синклер сидела на краю кресла, кутаясь в большое полотенце, и молча наблюдала. Раны на руках уже подзатянулись. У альф удивительно быстрая регенерация. Дрожь понемногу отпускала её. Воздух наполнился ароматом лаванды и полыни из приготовленного Мортишей отвара. Густой пар затянул зеркало. — Залезай, — распорядилась Уэнсдей, закончив свои приготовления. Оборотень послушно опустилась в почти обжигающе горячую воду со вздохом облегчения. Она закрыла глаза, откинув голову на край ванны. Затем почувствовала, как Уэнсдей взяла в руки кувшин. — Что ты делаешь? — Я помогу тебе помыть волосы, — невозмутимо ответила та, уже аккуратно поливая её голову теплой водой. — Ты едва стоишь на ногах. Процесс требует минимальных энергозатрат с твоей стороны. Её пальцы, обычно ловко орудующие ножом или пером, были на удивление нежны. Она тщательно вымыла каждую прядь, смывая грязь, хвою и воспоминания о логове. Энид не сопротивлялась, позволив себя опекать. Это была та самая забота, которую Уэнсдей выражала не словами, а действиями. Синклер всё ещё сидела в воде, завернутая в облако пены, когда в дверь постучал Ларч. Уэнсдей выглянула, и в его вытянутой руке лежала аккуратная стопка чистой одежды. Он молча передал её и так же бесшумно удалился, оставив лишь легкий запах старого дерева и ладана. На самом верху лежала футболка — розовая, с короткими рукавами, из мягкой ткани. Под ней — светлые штаны и даже свежее бельё. Вся одежда пахла полынью и чем-то металлическим, характерным для комнаты Уэнсдей. — Мои вещи! — ахнула она. — Но как?.. — Я велела Ларчу привезти их из Невермора, — равнодушно ответила Аддамс, садясь на стул. — Предполагалось, что ты будешь жить здесь. Пока не оправишься. Вымытая, в чистой одежде, которая сидела на ней немного мешковато из-за потери веса, но уютно, Энид наконец почувствовала себя человеком. Влажные волосы были зачёсаны назад, открывая лицо, на котором уже проступал здоровый румянец. Их встретил в коридоре все тот же неизменный Ларч и жестом пригласил следовать за собой. Он привёл их в столовую — длинную комнату с дубовым столом, за которым могла бы уместиться вся футбольная команда. На столе стояли массивные серебряные канделябры, а вместо обычной скатерти — чёрное бархатное покрывало с вышитыми алыми орнаментами. За столом уже сидели Мортиша, Гомес и Пагсли. На столе стояли блюда, от которых у любого нормального человека побежали бы мурашки по коже: заливное с глазками, салат из щупалец с блестящими чешуйками, что-то тёмное и шевелящееся в горшочке. Гомес с аппетитом накладывал себе нечто, напоминающее мозги в винном соусе. — Садитесь, садитесь, дорогие! — прокричал он, увидев их. — Ларч приготовил нечто особенное в честь нашего воссоединения! Мортиша элегантным жестом указала на место рядом с собой. Энид робко опустилась на стул, а Уэнсдей села рядом, её взгляд был привычно отстранённым. В этот момент Ларч появился снова. С театральным шиком он поставил перед Энид серебряное блюдо, на котором дымился идеально прожаренный стейк с розмарином и печёным картофелем. Запах был абсолютно нормальным и потрясающе вкусным на фоне общей странности. — Для юной мисс, — элегантно проговорила Мортиша. — Чтобы восстановить силы. — О… спасибо! — Синклер расплылась в улыбке. — Это выглядит потрясающе. Пагсли, с любопытством разглядывавший Энид, вдруг спросил, с набитым ртом: —А превращаться в волка — это больно? — Пагсли! — строго сказал Гомес. —Что? Мне интересно! Энид засмеялась. —Да, больно. Как очень сильная растяжка всего сразу. Но сейчас уже лучше. —Круто! — На лице мальчика читался восторг. За ужином оборотень неожиданно легко нашла с ним общий язык. Они заговорили о взрывчатке и о сложностях контроля над своими… особенностями. Он с восторгом рассказывал о своих последних экспериментах, а она слушала, кивая и задавая вопросы, которые заставляли его глаза гореть ещё ярче. Медиум наблюдала за этим молча, медленно перебирая вилкой какой-то салат. Казалось, она была погружена в свои мысли, но её взгляд постоянно возвращался к Энид, как будто проверяя, всё ли с ней в порядке. Когда ужин подошёл к концу, Уэнсдей неожиданно поднялась. —Пойдём. Я покажу тебе территорию, пока не стемнело окончательно. Они вышли через массивную дубовую дверь на задний двор. Воздух был прохладным и влажным, пахло прелыми листьями, дымом и чем-то цветущим. Особняк Аддамсов стоял на огромной территории, окружённой высоким кованым забором с острыми пиками. Ворон повела Энид по гравийной дорожке, их окружал необыкновенной красоты — и мрачности — сад. — Это оранжерея матери, — она указала на стеклянное сооружение причудливой формы, из которого выбивались странные, почти черные цветы и лианы с шипами. — Она выращивает растения, которые могут убить человека одним запахом или прикосновением. Некоторые из них даже разумны. Синклер заглянула внутрь и увидела огромный цветок, который медленно повернулся в её сторону, будто изучая. —Вау… это немного жутко. Уэнсдей ничего не ответила. Они прошли дальше, к аккуратно ухоженному кладбищу. Небольшие надгробия, некоторые очень старые, другие — относительно новые, стояли в тени гигантского кипариса. — Здесь покоятся наши предки и… некоторые домашние питомцы, — пояснила младшая. — Дядя Фестер иногда устраивает здесь сеансы связи. Безуспешно. Небо на западе постепенно окрашивалось в багровые и лиловые тона. Тени удлинялись, сливаясь в одну сплошную синеву. — Ещё одно место, — сказала Уэнсдей и повела волчонка к калитке в дальнем конце забора. Та открылась беззвучно, и они вышли на узкую тропинку, ведущую в лес. Воздух стал ещё холоднее, пахло озерной водой и хвоей. Через несколько минут тропа вывела их к небольшому, почти чёрному озеру, окружённому старыми ивами. Их ветви склонились к воде, словно скорбящие призраки. Вода была неподвижной и идеально гладкой, отражая первые звёзды и багровую полоску заката. — Озеро Бездонной Печали, — объявила Уэнсдей. — По семейной легенде, оно не имеет дна и связано с подземными реками, которые ведут прямиком в преисподнюю. Отец предлагал устроить здесь катание на лодках, но мать отказалась — она не переносит сырости. Энид села на большой плоский камень у воды и обняла колени. Было тихо, только лягушки устраивали свои вечерние концерты где-то в камышах. — Так спокойно, — прошептала она. Уэнсдей стояла рядом, её чёрный силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Да, — согласилась она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало нечто, похожее на удовлетворение. — Иногда я прихожу сюда с Пагсли, чтобы покидать гранаты. Они молча смотрели на водоём, как тёмная гладь озера поглощала последние отсветы дня. Для оборотня, ещё не оправившейся от двух месяцев бега и страха, эта тишина и странная, мрачная красота были лучшим лекарством. А присутствие Аддамс, молчаливой и надёжной, делало это ощущение полным. Лёгкая дрожь пробежала по телу Энид — от прохлады вечера или от переполнявших её чувств, она сама не знала. Уэнсдей, почувствовав это, после минутного раздумья опустилась рядом на камень. Её поза была по-прежнему прямой и неуютной, но сам факт того, что она села так близко, говорил о многом. Синклер, колеблась секунду, затем, словно проверяя границы дозволенного, несмело склонилась и положила голову на плечо подруги. Она ждала, что Уэнсдей отстранится или сделает едкое замечание. Но Уэнсдей не сделала ничего. Она лишь замерла, став на мгновение таким же неподвижным элементом пейзажа, как и камни вокруг. Затем её плечо под головой Энид слегка расслабилось, приняв на себя тяжесть. Это было молчаливое разрешение. Признание. Тихий ответ на немой вопрос. Они сидели так в полной тишине, нарушаемой лишь криками ночных птиц и шелестом листьев на ветру. Их два силуэта — один тёмный и острый, другой — более мягкий и уставший — сливались в одну картину на фоне тёмной воды.

***

В это время по гравийной дорожке от особняка бесшумно тащилась Ладонь. Вещь, посланная Мортишей с корзиной, в которой был тёплый плед и термос с горячим шоколадом (приготовленным по строгому рецепту Гомеса, с добавлением кайенского перца и щепотки пепла). Он подобрался к калитке, заглянул в щель и замер. Его «пальцы» сомкнулись на ручке корзины чуть крепче. Он увидел их. Две фигуры на камне у воды. Наклонённую голову Энид на плече Уэнсдей. Абсолютную тишину, окружавшую их. Вещь постоял так с минуту, наблюдая. Затем он так же бесшумно, как и появился, развернулся и потащил корзину обратно. В гостиной Мортиша нервно расхаживала перед камином. — Может, проверить? Всё-таки ночь, озеро, они обе уставшие… Дорогой, может, я всё же схожу? Гомес, не отрываясь от крепкого напитка, лишь покачал головой. В этот момент в комнату вернулась Вещь. Он подплыл к паре, энергично замотал «головой» и скрестил «пальцы» на манер замка, издав тихий щелкающий звук — знак, что всё в порядке, но вмешиваться не стоит. Гомес вопросительно посмотрел на жену. Та мудро улыбнулась. — Я же говорил, cara mia. Им нужно время. Наедине.

***

Энид наконец по-настоящему вздрогнула от холода. Лёгкий озноб пробежал по её спине. — Ты замёрзла, — заметила Уэнсдей, её голос прозвучал неожиданно громко в тишине. — Нам пора возвращаться. Синклер с неохотой подняла голову, её шея затекла, но на душе было спокойно и тепло. —Да, пожалуй. Они поднялись и пошли обратно по тропинке, которая теперь казалась ещё темнее. Аддамс шла чуть впереди, отодвигая ветки, чтобы те не ударили Энид по лицу. Граница между мрачным лесом и ухоженной территорией дома снова ощущалась как возвращение в безопасность. Огни в окнах особняка горели уже не так ярко, приглушённые, словно дом тоже готовился ко сну. Ларч ждал их у входа, открывая и придерживая дверь. Уэнсдей кивнула. —Спасибо, Ларч. Дверь бесшумно закрылась за ними, оставляя снаружи холод ночи и тёмную гладь Озера Бездонной Печали, хранившего их тихий секрет. Они вошли в прихожую, где их встретили не просто взгляды, а целая аудитория. Гомес с газетой в руках (держал её вверх ногами), Мортиша с загадочной улыбкой, и даже Пагсли, с любопытством выглядывающий из-за балюстрады лестницы. В воздухе висело немое, но очень громкое ожидание. Гомес откашлялся. —Ну что, как вам наша местная достопримечательность? Озеро Бездонной Печали? — он улыбнулся. — Оно очень красивое, — искренне сказала Энид, наслаждаясь теплом огня из камина. — Спасибо, что разрешили прогуляться. — О, всегда пожалуйста! — обрадовался Гомес. — Мы можем устроить пикник! С сосисками… Мортиша мягко положила руку ему на рукав, останавливая поток слов. —Дорогие, вы, должно быть, устали. Особенно ты, дитя, — её взгляд был полон материнской заботы, когда она смотрела на волчонка. Уэнсдей, терпение которой, судя по напряжённой линии её рта, было на исходе, резко прервала эту семейную идиллию. —Нам пора спать. Уже поздно. И прежде чем Энид успела что-то сказать или извиниться перед её родителями, медиум неожиданно схватила её за запястье. Её хватка была твёрдой и холодной, но не грубой. И потащила за собой по лестнице, оставив родителей в лёгком недоумении. — Уэнсдей, что ты… — начала Энид, но та лишь молча тянула её по длинному коридору к своей комнате. Уэнсдей распахнула дверь и втолкнула Энид внутрь. — Здесь тебе никто не помешает. Синклер замерла на пороге, её глаза широко распахнулись. Комната младшей Аддамс была именно такой, какой она себе её и представляла, и при этом совершенно невообразимой. И прямо посреди этой готической строгости, у стены, стояли четыре самых что ни на есть розовых, цвета конфетной ваты, чемодана. Вещи Энид. Она подбежала к ним и стала обнимать свой багаж так, будто это было самое ценное, что было в её жизни. — Моя одежда! Как же я скучала! — Это всего лишь цветные тряпки, — равнодушно ответила Уэнсдей, запирая дверь на щеколду. Энид обвела взглядом комнату, восхищённо шепча: — Уэнсдей, это… это потрясающе. Я всегда представляла твою комнату именно так. На большом, высоком окне висели выгнутые жалюзи. Через него был виден кусок ночного неба. Большая дубовая кровать с балдахином из тёмного полога занимала центр. Над столом с той самой печатной машинкой висела вырезка из газеты: «Убийца из Канзас-Сити наконец пойман: полиция находит ключую улику». Рядом с вырезкой был приколот острый стилет. В углу располагался вход в небольшую гардеробную, дверь в которую была приоткрыта. Энид увидела, что половина пространства внутри уже освобождена — висели пустые вешалки, ждущие своих розовых и пёстрых вещей. Рядом с кроватью стоял скромный книжный шкаф, доверху забитый томами в тёмных переплётах, а у изголовья — прикроватная тумбочка с той самой жуткой лампой: её абажур был сделан в виде черепа, а выключатель — в виде крошечной виселицы. — Это… самое красивое место, где я когда-либо была, — честно сказала Энид, подходя к лампе и осторожно потягивая за петлю. Лампа зажглась. Ворон наблюдала за ней, скрестив руки на груди. —Это всего лишь комната. В ней есть кровать, стол и место для твоих… ярких вещей. Ты будешь находиться здесь, под наблюдением. Но в её голосе не было привычной колкости. Была лишь усталая практичность. Она подошла к гардеробной и жестом указала на пустую половину. —Твоё. Утром разберёшь вещи. Энид кивнула, чувствуя, как накатывает новая волна усталости. Но на этот раз — приятной, предвкушающей долгий и спокойный сон в этой странной, удивительной и абсолютно безопасной крепости. Синклер, всё ещё очарованная мрачной эстетикой комнаты, с некоторой неловкостью открыла один из своих розовых чемоданов. Яркие, цветастые вещи выглядели вызывающе инородно в этом царстве тьмы и порядка. Она достала пижаму, фиолетовые шорты и чуть более ясного оттенка футболка. Уэнсдей, тем временем, отвернулась и с привычной автоматической точностью переоделась в свою чёрную пижаму в белую полоску. Её движения были быстрыми и экономичными. — Ванная через зал, — без эмоций бросила она, направляясь к двери. — Зубная паста в тюбике с чёрным крепом. Не перепутай с мазью для бальзамирования. Я пойду в другую. Старшая кивнула и, прижав пижаму к груди, послушно последовала за ней. Ритуал умывания проходил в гробовой тишине, нарушаемой лишь звуком воды и щётки о зубы. Энид с любопытством разглядывала полку с пугающими склянками и флаконами, подписанными на латыни, но трогать ничего не стала. Вернувшись в комнату, она увидела, что Уэнсдей уже лежит на своей массивной кровати. Она лежала на спине, поверх одеяла, руки скрещены на груди, точно вампир в гробу. На левой ладони был свежий бинт. Глаза были закрыты, но по напряжённым векам было ясно, что она не спит. — Ложись, — прозвучал её ровный, приказной тон, не терпящий возражений. — Тебе необходим восьмичасовой непрерывный сон для восстановления сил. Энид послушно подошла к свободной стороне кровати и залезла под прохладное шёлковое одеяло. Она устроилась поудобнее, повернувшись на бок к Аддамс. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их дыханием. — Уэнсдей? — тихо позвала Синклер. —Что? —А где… где будешь спать ты? Медиум открыла один глаз, уставившись на неё с плохо скрываемым раздражением. —Я уже сплю. Насколько это возможно с тобой в одной комнате. —Но… ты же тоже должна лечь под одеяло. Или… ты хочешь спать вот так? — Энид смотрела на её неподвижную, скрещённую фигуру с лёгкой тревогой. —Это моя стандартная поза для отдыха. Она оптимизирует кровообращение и позволяет оставаться начеку, — отчеканила Уэнсдей, снова закрывая глаз. — Теперь спи. Но старшая не унималась. Она смотрела на резкий профиль подруги, на её сжатые губы и неподвижные руки. После всего, что случилось, ей до боли хотелось простого человеческого тепла, подтверждения, что она не одна. — Уэнсдей… — она коснулась её руки, лежащей на груди. Кожа была холодной. — Можно я… можно я обниму тебя? Младшая замерла. Её веки дёрнулись. В комнате повисла такая густая тишина, что стало слышно, как где-то за окном пролетает летучая мышь. —Пожалуйста? — голос Энид дрогнул, в нём послышалась та самая усталость и потребность в утешении, которую она не могла выразить словами. — Мне просто… немного страшно. И холодно. Уэнсдей молчала ещё несколько секунд. Затем раздался её резкий, недовольный вздох. Она не сказала ни слова, но её скрещенные руки медленно разомкнулись. Это не было приглашением, это была капитуляция. Синклер, не веря своему счастью, сразу же прижалась к её боку, аккуратно обвив рукой её талию и уткнувшись носом в её плечо. Она ожидала, что Аддамс останется напряжённой. Но через минуту случилось нечто удивительное. Мышечное напряжение начало медленно уходить из тела готки. Её дыхание, ранее едва заметное, стало глубже и ровнее. Её собственная рука, лежавшая вдоль тела, неуверенно, почти неловко, приподнялась и легла на спину Энид, завершая объятие. Жест был деревянным, лишённым практики, но в нём было безмолвное «всё в порядке». Тишина в комнате Уэнсдей была абсолютной. Но сон не шёл. Каждая клеточка тела, измученная неделями стресса и бега, теперь, в безопасности, будто взбунтовалась, требуя не отдыха, а подтверждения жизни. Тепла. Прикосновений. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение на огромной кровати, её пижама закручивалась вокруг ног. — Твоя вертлявость сравнима с агонией земляного червя на солнечном свету, — раздался в темноте ровный, безразличный голос Уэнсдей. Она всё ещё лежала на спине, не шевелясь. — Прости, — прошептала Энид. — Не могу уснуть. В голове… всё крутится. Уэнсдей помолчала. В тишине было слышно, как она медленно выдыхает. —Твой сердечный ритм неровный и слишком громкий, — произнесла она, и в её голосе, к удивлению старшей, не было раздражения. Почти… забота, выраженная на языке Аддамсов. — Успокойся. Я здесь. Ничто в моём доме не угрожает тебе. Эти слова, такие необычные и прямые, подействовали на Синклер сильнее любого успокоительного. Они звучали как непреложная истина. И в них сквозь щель пробился луч чего-то тёплого. Сердце оборотня забилось чаще, но уже по другой причине. Она приподнялась на локте, разглядывая в полумраке профиль медиума, освещённый лунным светом. —Уэнсдей? — её голос прозвучал чуть громче шёпота. Тёмные глаза тут же повернулись к ней, блеснув в темноте. Энид не стала ничего больше говорить. Вместо этого она медленно, давая ей время отстраниться, наклонилась и коснулась её губ своими. Поцелуй был робким, мимолётным, вопросом, а не утверждением. Уэнсдей замерла. Её тело стало абсолютно неподвижным, лишь веки дрогнули, будто её внутренний компьютер обрабатывал неожиданные данные. Прошла вечность. Энид уже готова была отпрянуть с извинениями, но вдруг почувствовала ответное движение. Губы медиума, всегда поджатые, смягчились под её губами и ответили. Неопытно, неуверенно, почти неуловимо, но ответили. Это было подобно падению первой кости домино. Старшая вздохнула в её рот и поцеловала её снова, уже увереннее. Её рука поднялась, чтобы коснуться щеки Уэнсдей, пальцы запутались в её чёрных, как смоль, волосах. В порыве страсти она прижалась губами к её шее, и инстинктивно, почти незаметно для себя, слегка коснулась кожи выпущенными клыками. Аддамс мгновенно отреагировала. Её рука резко, но без грубости, легла на рот Энид, мягко, но решительно пресекая попытку. —Без укусов, — её голос прозвучал низко и твёрдо, но без упрёка. — Это правило. Синклер отпрянула, смущённо кивнула, и они снова погрузились в поцелуй, теперь уже полностью контролируемый. К её удивлению, ворон не оттолкивала её. Наоборот, её собственные руки разомкнулись и медленно, будто двигаясь сквозь сопротивление невидимой силы, поднялись и легли на рёбра Энид. Её прикосновение было лёгким, изучающим, будто она впервые касалась другого человека. Что, в общем-то, в этом смысле было правдой. За первым поцелуем последовал второй, третий… Они были медленными, бесконечно долгими, как если бы время в комнате растянулось и замедлило свой ход. Это было не страстное нападение, а взаимное исследование. Доверие, выкованное в опасности, теперь находило новый, незнакомый выход. Синклер, ведомая внезапной смелостью, приподнялась выше. Она перекинула ногу через тело Уэнсдей и опустилась сверху, устроившись на её бёдрах, не разрывая поцелуя. Она смотрела сверху вниз на её бледное лицо, на широко открытые глаза, в которых читался не страх, а глубокая, сосредоточенная внимательность. — Можно? — прошептала Энид, её голос дрожал от волнения и нежности. Младшая в ответ медленно провела ладонями по её бёдрам поверх пижамы. Жест был немым ответом. Разрешением. Её взгляд никогда не отрывался от лица волчонка. Сердце Синклер готово было выпрыгнуть из груди. Её пальцы дрожали, когда она принялась расстёгивать пуговицы на чёрной ночной рубашке Уэнсдей. Та не помогала, но и не мешала, лишь следила за каждым её движением, словно фиксируя процесс. Когда грудь Аддамс обнажилась, оборотень замерла, заворожённая. Её кожа была бледной, почти сияющей в лунном свете, с тёмными, набухшими от возбуждения сосками. Энид восхищённо вдохнула. Готка не прикрывала зрительного контакта, её грудь приподнялась в глубоком, неровном вдохе. Синклер склонилась и коснулась губами её шеи, ключиц, ощущая ровный пульс. Затем её губы сместились ниже, к напряжённому соску. Она коснулась его сначала лишь кончиком языка, чувствуя, как всё тело Уэнсдей вздрагивает под ней. Затем взяла его в рот, лаская и посасывая с нежностью, на которую только была способна. Аддамс резко выдохнула, её пальцы впились в простыни по бокам от её тела. Из её горла вырвался тихий, сдавленный звук, не то стон, не то удивлённый вздох. Это был первый звук удовольствия, который Энид когда-либо слышала от неё. Ободрённая, старшая продолжила. Она осыпала поцелуями её грудь, живот, каждый ребёршко, ощущая, как кожа Уэнсдей горит под её губами. Её собственные руки скользнули под спину подруги, прижимая её ближе. — Я хочу… я хочу попробовать кое-что ещё, — прошептала Энид, её щёки пылали румянцем, но решимость в глазах была непоколебимой. Она немного приспустилась, как бы намекая на то, что ей было нужно. — Можно? Пожалуйста? Младшая смотрела на неё снизу вверх, её тёмные глаза были огромными. Внутренней борьбы, которую Синклер видела раньше, теперь не было. Был лишь спокойный, выжидающий взгляд и полное доверие. Она молча кивнула, один резкий кивок подбородка. Энид медленно сползла с неё вниз, поцеловав её живот. Она чувствовала, как напряжено её тело, как дрожат мышцы под её губами. Она остановилась между её ног, вдыхая её чистый, чуть пряный аромат. Её собственное сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на Уэнсдей. Та лежала с закрытыми глазами, но на её лице не было и тени прежней паники или смущения. Было лишь тихое ожидание. Энид наклонилась и через пижаму коснулась её промежности самым нежным, почти робким поцелуем. Аддамс вздохнула, и чуть стыдливо развела бёдра, придвигаясь ближе. Её пальцы мягко легли на голову оборотня, не направляя, а просто позволяя. Энид, ободренная ее молчаливым разрешением, дрожащими пальцами потянулась за резинку пижамных штанов Уэнсдей. Ткань была мягкой, тонкой. Она медленно, давая ей время передумать, стянула их вниз вместе с черными шелковыми трусиками, обнажая бледную кожу бедер и аккуратно подстриженную темную полоску волос внизу живота. Медиум замерла, ее грудь застыла в полувдохе. Но она не закрывала глаза, а смотрела на Синклер широким, темным, почти невинным взглядом, полным абсолютного доверия и того самого любопытства, которое было ее сутью. Энид прильнула губами к нежной коже внутренней стороны ее бедра, ощущая, как та вздрагивает под ее прикосновениями. Она оставляла легкие, влажные поцелуи, двигаясь все выше, к самому центру ее тепла. Дыхание Уэнсдей стало прерывистым, ее пальцы слегка сжали простыни. Когда язык оборотня, наконец, коснулся ее лона, Уэнсдей издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Ее бёдра слегка приподнялись навстречу, совершенно непроизвольно. Энид почувствовала её вкус — уникальный и опьяняющий. Она обвила руками бедра, притягивая ее ещё ближе, и начала исследовать ее медленными, плавными движениями языка. Она водила им по всем нежным складкам, находила чувствительный бугорок и задерживалась на нем, лаская его кончиком, то нежно, то чуть настойчивее, внимательно следя за реакцией тела под ней. Ворон больше не была молчаливой. Ее дыхание стало громким и прерывистым, из ее губ вырывались тихие, хриплые вздохи, которые она, казалось, не могла сдержать. Ее пальцы спутались в ясных волосах Синклер, не толкая и не направляя, а просто цепляясь за них, как за якорь. — Энид... — ее имя сорвалось с губ Уэнсдей впервые за весь вечер, и оно прозвучало как молитва, как признание, полное изумления и неконтролируемого удовольствия. Старшая ответила одобрением и начала двигаться чуть быстрее, что заставило Уэнсдей снова вздрогнуть и тихо застонать. Она чувствовала, как тело подруги начинает трепетать, как ее мышцы напрягаются в предвкушении. Она сосредоточилась на самом чувствительном месте, зная, что она близка. И в этот самый момент раздался чёткий, но негромкий стук в дверь. Они замерли, как две статуи. За дверью послышался бархатный голос Мортиши: —Девочки? Я принесла дополнительное одеяло. Ночь выдалась прохладной. Уэнсдей застыла. Энид почувствовала, как напряглись мышцы её живота. Затем младшая сделала глубокий вдох, и её голос, когда она заговорила, был непривычно высоким и слегка дрожащим, хотя она и пыталась это скрыть: —Всё в порядке, мама. Нам не холодно. Мы… уже спим. Наступила красноречивая пауза. Энид могла поклясться, что услышала тихую, понимающую улыбку в голосе Мортиши, когда та ответила: —Конечно, дорогие. Спите крепко. Её шаги затихли в коридоре. Напряжение в комнате медленно рассеялось, сменившись приступом сдавленного смешка у Энид и лёгкой досадой на лице Уэнсдей. — Как ты думаешь, она догадывается? — прошептала Энид, всё ещё краснея. Уэнсдей выдохнула, и её голос вернул себе привычную сухую интонацию: —Она моя мать. Она знает. Они посмотрели друг на друга и снова рассмеялись — тихо, с облегчением. Смущение уступило место новой волне близости. Прежде чем Синклер успела что-то сказать, готка перекатила её на спину и оказалась сверху, заново захватывая её губы в более уверенном, почти жадном поцелуе. Её руки, всё ещё холодные, скользнули под пижамную футболку Энид, касаясь обнажённой кожи живота. Волчонок вздохнула от неожиданности и удовольствия. Уэнсдей, не разрывая поцелуя, принялась расстёгивать пуговицы пижамы Энид. Её движения были уже менее неловкими, более целеустремлёнными. Когда пижама задралась, обнажив её грудь, Уэнсдей ненадолго оторвалась, чтобы посмотреть. Её взгляд был тяжёлым, полным интереса, но теперь приправленного чем-то более тёмным и желанным. — Ты вся горишь, — прошептала она, кончиками пальцев проводя по горячей коже между грудями Энид. Затем её губы и язык нашли её грудь, в её ласках было меньше неуверенности и больше целенаправленной страсти. Она ласкала и сосала её грудь, заставляя Энид выгибаться и тихо стонать, её пальцы впивались в чёрные простыни. Синклер была в раю. Она позволила себе просто чувствовать, откинув голову назад и закрыв глаза. Она чувствовала каждое прикосновение губ Уэнсдей, каждое движение её рук. Поцелуи медленно сползали вниз, по животу, к резинке пижамных шорт. Аддамс остановилась и посмотрела на Энид вопросительным взглядом. Старшая, вся пылая, лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова. Медиум стянула её шорты вместе с трусиками, и Энид почувствовала прохладный воздух на своей влажной, пылающей коже. Она зажмурилась от смущения, но Уэнсдей, казалось, не видела ничего постыдного. Она задумалась на секунду, как будто оценивая. Затем её пальцы, наконец, коснулись самой её сути. Прикосновение было осторожным, исследующим. Она водила кончиками пальцев по нежной коже, изучая каждую складку, каждую реакцию Энид — как она вздрагивает, как её дыхание сбивается, как она тихо постанывает. — Здесь? — тихо спросила Уэнсдей, касаясь особенно чувствительного места. Энид могла только кивнуть, сжав зубы. — А если я сделаю так? — она повторила движение, чуть более уверенно. — Д-да… — выдохнула Энид, её бёдра непроизвольно дёрнулись. Уэнсдей наклонилась и снова поймала её губы в глубоком, влажном поцелуе, заглушая её стоны, в то время как её пальцы продолжали свою медленную, методичную работу. Это было неумело, но невероятно интенсивно из-за абсолютного внимания, которое Аддамс уделяла каждой секунде, каждому движению, каждой реакции тела Энид. Волчонок теряла голову. Она цеплялась за плечи младшей, её ноги непроизвольно сомкнулись вокруг её талии, прижимая её ближе. Мир сузился до этой кровати, до этого тёмного пространства, наполненного их дыханием, шепотом и тихими, влажными звуками. — Я близко… — прошептала она, её голос сорвался. — Уэнсдей, пожалуйста, не останавливайся… Аддамс, казалось, поняла. Её движения стали чуть более уверенными, чуть более настойчивыми. Она не сводила с её лица глаз, наблюдая, как Энид зажмуривается, как её рот приоткрывается в стоне, как тело двигается под ней. Оргазм накрыл Энид не бурно, а глубокой, всепоглощающей волной. Она затрепетала в объятиях Уэнсдей, беззвучно крича в её губы, её пальцы впились в её спину. Уэнсдей помогла ей справится, замедляя движение, её собственное дыхание было прерывистым, глаза широко открытыми, будто она старалась запечатлеть в памяти каждую деталь, каждый спазм, каждый звук. Когда Синклер окончательно расслабилась, обмякшая и тяжелая, ворон медленно вынула руку. Она лежала неподвижно, глядя на Энид, как будто только что завершила самый важный эксперимент в своей жизни. Старшая перевела дух и, всё ещё дрожа, приподнялась, чтобы посмотреть на неё. —А ты? — тихо спросила она, её голос был хриплым. — Я с тобой ещё не закончила. Уэнсдей посмотрела на неё. В её глазах снова мелькнула тень смущения, но на этот раз её пересилило безграничное доверие. Энид улыбнулась. Её сердце таяло от этой уязвимости. Она мягко перекатила Уэнсдей на спину и опять оказалась сверху. — Просто расслабься и почувствуй. Она начала с поцелуев. Медленных, нежных, бесконечных. Она целовала её губы, шею, грудь, живот, разогревая заново. Руки скользили по её бёдрам, внутренней стороне бедер. Тело Аддамс постепенно расслаблялось под её ласками. Её дыхание становилось глубже. Когда рука Энид коснулась её, на этот раз пальцами, Уэнсдей вздрогнула. Её глаза открылись, и она уставилась на оборотня с интенсивной концентрацией. Синклер двигалась медленно, осторожно, зеркаля те движения, которые только что делала Уэнсдей, внимательно следя за её реакцией. Медиум была тихой. Её удовольствие выражалось не в стонах, а в напряжении каждого мускула, в том, как её пальцы сплелись с пальцами Энид, в прерывистом, горячем дыхании. Она была полностью поглощена ощущениями, её аналитический ум наконец-то замолк, уступив место чистой физиологии. Старшая чувствовала, как она становится более мокрой под её пальцами, как её тело отвечает на её прикосновения. Она ускорила ритм, находя тот, что заставлял дыхание Уэнсдей срываться. Она наблюдала, как её лицо искажается гримасой наслаждения, как её бледная кожа покрывается румянцем. Оргазм Уэнсдей наступил внезапно и тихо — сокрушительное напряжение, которое выгнуло её спину дугой вырвалось наружу, а затем медленное, бесконечное расслабление, от которого она обмякла на простынях, чувствуя, как её разум на мгновение отключается.

***

Они лежали молча, придя в себя, прислонившись друг к другу лбами. Воздух в комнате был густым и сладким от их дыхания. Энид первой нарушила тишину, мягко целуя плечо Уэнсдей. — Ты в порядке? — прошептала она, с трепетом проводя пальцами по её влажному виску. Младшая кивнула, не открывая глаз. Её рука нашла руку Энид и сцепилась с ней, пальцы переплелись в тёмном пространстве между их телами. — Это было... — она замолчала, подбирая слово, что было для неё необычно. — ...интенсивно. Синклер улыбнулась, чувствуя, как её сердце наполняется теплом. —Мы можем повторять это когда только захочешь. Каждый день. Каждую ночь. Уэнсдей наконец открыла глаза. В них не было привычной насмешки или отстранённости. Была лишь глубокая, бездонная серьёзность. — Я знаю, — просто сказала она. И в этих двух словах было всё: принятие, согласие, обещание. В кромешной темноте её рука снова нашла Энид, уже не для страсти, а для того, чтобы просто держать. Чтобы притянуть её ближе, пока их тела не сплелись в единое целое под тяжёлым одеялом. — Спи, — тихо в который раз приказала Уэнсдей, и её голос прозвучал как самое нежное обещание из всех возможных. — Я здесь. И Энид закрыла глаза, наконец-то чувствуя себя не просто спасённой, а по-настоящему дома. Не в этих готических стенах, а в объятиях девушки, которая нашла её в глубине леса и которая теперь, наконец, позволила себе быть найденной в ответ. За окном ветер шептал что-то ветвям старых деревьев, но в комнате было тихо и безопасно. Две половинки, столь разные, нашли друг в друге не просто убежище, а целый мир.