Слёзы не признак человечности

Случалось ли вам хоть раз оказаться в такой ситуации, когда кажется, что жизнь в один момент потеряла смысл? Что всё, во что вы верили, на чём строили свою личность, разрушилось за доли секунды? Как вы выживали после такого дальше? Как собирали себя по кусочкам? Нил стоит на коленях над саркофагом, в котором разлагаются кости древнейшего божества и чувствует адское жжение в глотке, словно выпил залпом стакан чистого спирта. Запах гнили забивается в ноздри, из-за чего тошнота подкатывает к горлу и становится завершающим штрихом его дерьмового состояния. — Великий Ра считает, что ты не заслуживаешь дарованной тебе жизни. Слышишь, Нил? Ты должен сдохнуть прямо сейчас и ответить на суде Осириса за все свои грехи. Нил согласен. Согласен сдохнуть и ответить. Ему чудятся всполохи красного в глазах напротив, приходится отвести взгляд. Но он пробирается под кожу, выворачивает наизнанку, впивается клешнями в сознание, необязательно смотреть, чтобы ощущать его на себе. Необязательно смотреть, этот взгляд уже давно снится ему в сладких кошмарах. Необязательно видеть чужое лицо, чтобы точно знать, что на нём застывает маска презрения. Та самая, которую он так боялся когда-либо там увидеть. — Так чего ты ждёшь? Убей меня. Во славу великому Ра, дабы искупить грехи его ничтожных подданных хотя бы частично. Жизнь такой мелкой мошки ничего не стоит. Нил поднимает взгляд. Глаза напротив и правда мерцают красным. *** Чёрный внедорожник несётся по серой пустыне, почти утопая в песчаном болоте. Передвигаясь по этому ландшафту, нельзя останавливаться, нельзя сбавлять скорость, что бы ни случилось, необходимо двигаться только вперёд. Нил пытается высмотреть за окном хоть какие-то отголоски цивилизации, но там лишь пожирающая всё тьма и бескрайние пески. На этот раз они забираются слишком далеко в недра пустыни, но этот путь — самый безопасный. Можно было бы спокойно добраться по главному шоссе вдоль берега Нила, можно было бы прибыть на место гораздо быстрее, не плутать среди ледяных глыб серого песка, но последователи культа ошиваются здесь с наименьшей вероятностью. Вряд ли кто-либо из них подозревает, что с минуты на минуту на Кену совершится вероломное грабительское нападение. Вряд ли Культ или Синод успеют среагировать, вряд ли их поймают. Точно не поймают. Нил бросает взгляд через плечо на заднее сиденье и усмехается. Эндрю умудряется расслабленно спать, даже когда над их головами маячит виселица — вот что значит невозмутимость и уверенность в собственных силах. Не то чтобы Нил в себе сомневался, но каждую вылазку сердце долбит по грудной клетке так, что кажется вот-вот проломит рёбра. — Почти на месте, одевайся и разбуди своего ненаглядного, я не рискну к нему приблизиться. Элисон вглядывается в кромешную тьму за лобовым стеклом, туда, где сплошные залежи песков и пустота. Сверяется с навигатором и смещает машину немного правее. Нил ловит себя на мысли, что сам бы даже при дневном свете не добрался бы до пункта назначения и за неделю. — Добро пожаловать в Кену, столицу Аравийской пустыни, можете полюбоваться местными ландшафтами в окна справа, если конечно что-то сможете разглядеть сквозь эту темень. Нилу немного не до новых впечатлений от созерцания, он сосредоточенно затягивает ремни на груди, проверяет магазин на наличие патронов, застёгивает пряжки на ботинках. Всё должно пройти идеально, просто обязанно. У них есть около часа, пока местные власти не очнутся и не отправят к ним штурмовой отряд, времени вагон, но большая его часть будет потрачена на поиски самого саркофага и на плутание по запутанным коридорам. Мотор с оглушительного рёва переключается на спокойное урчание, а после почти полностью затихает. — Мы на месте, усыпальница великого и ужасного Анубиса в вашем полном распоряжении. Как и договаривались, жду вас час и отчаливаю, без обид. И без опозданий. Элисон кидает на Нила пронзительный взгляд, так и кричащий «только попробуй не вернуться», и это тоже своего рода моральная поддержка, в которой он сейчас так нуждается. — Не переживай, ты же меня знаешь, всё не может пройти ниже отметки «идеально». — Вот именно, Нил, я тебя знаю. Действуй по плану. Эндрю насмешливо фыркает с заднего сиденья и ловко выпрыгивает из машины, скрываясь в плотной ночной дымке. — Давай, удачи. Элисон на мгновение касается его плеча и кивает. Нил выскакивает наружу в следующую секунду, сжимает ладони в кулаки и делает шаг в темноту, не оборачиваясь назад. Он знает, что там увидит. Взгляд, полный страха и надежды, на который он не может ответить и не может ничего пообещать. «Мы точно вернёмся, я сделаю для этого всё невозможное». Он ускоряет шаг в попытке догнать удаляющуюся спину Эндрю. *** — Ну и вкусы были у многоуважаемого Анубиса. И как такое носить? Нил поднимает за цепочку аляпистый медальон размером со свою ладонь и скептически осматривает корпус. Выгравированный глаз в центре круга кажется смотрит в самую душу, какая жуть. — Его и не носили, это просто статусная безделушка, показывающая уровень власти и богатства. Продай такую и получишь целое состояние. Эндрю в сторону медальона даже не смотрит, уже несколько минут водя рукой по пыльным каменным стенам. За десять минут они, по ощущениям, проходят половину усыпальницы. Никаких ловушек, никаких лабиринтов, прямой просторный коридор с огромной комнатой, отделанной под хранилище в самом его конце. И всё. Никакого саркофага, никаких священных костей. Нил цепляет нелепый медальон на шею и присоединяется к Эндрю, бережно водя руками по каменным выступам в попытках найти хоть что-то хотя бы минимально похожее на рычаг, кнопку или лаз. Ничего. — Тебе же не понравился медальон. Не боишься, что Анубис разгневается на то, что ты не просто украл его побрякушку, но прямо на его глазах нацепил её на себя? Эндрю кидает нечитаемый взгляд на его шею и приподнимает бровь. Нил усмехается. — Сомневаюсь, что мертвецы что-то видят. А чувств у них нет тем более. Эндрю ничего не отвечает. Продолжает освещать фонариком кладку на стене и рассматривать каждый камень слишком внимательно. Но Нил знает, о чём тот думает. Эндрю — потомственный волхв, служитель культа, и какие бы логические доводы ему ни приводили, как бы он сам не был уверен в гибели богов, подсознательно он всё так же этому противится. Он знает, что от богов не осталось ничего, кроме груды костей и легенд, знает, что никто людям не поможет, что высшие существа никогда больше не проснутся, но явное богохульство для него всё ещё воспринимается кощунством. Сколько бы они это ни обсуждали, что бы Нил ни делал, как бы ни убеждал. Эндрю ему верит. А его промытое Культом подсознание не до конца. — А на то, что мы вторглись в его личное пространство, Анубис не обидится? На то, что собираемся здесь сделать? Или эти грехи менее значительны? Нил даже сквозь спину Эндрю видит как тот закатывает глаза. Да, ему не стоит поднимать эту тему, не здесь, не сейчас, не с Эндрю, но что он может с собой сделать, если это именно то, что задевает его за живое? Выводит из себя, провоцирует полностью потерять контроль над собой, над своими эмоциями. Ебаные боги даже после своей смерти умудряются отравлять простым смертным жизнь. — Никакие грехи не имеют сейчас значения. Или тебе ответить по методичке Культа? Ты же знаешь, я могу зачитать наизусть. Нил морщится. А после шокировано распахивает глаза, когда в нескольких сантиметрах от него от стены отсоединяется внушительная часть, отъезжая в сторону. Из груди вырывается облегчённый вздох. Нашли. И у них в запасе ещё минут сорок, тут не то что саркофаг, тут половину казны империи можно успеть вынести. — Ну раз грехи не имеют сейчас никакого значения, предлагаю крупно согрешить. *** Слёзы. Выражение самых искренних человеческих эмоций. Счастья, отчаяния, горя, потери, радости, бессилия. Слёзы — признак того, что человек способен чувствовать, способен испытывать разные спектры самых сильных ощущений. Слёзы — признак силы и искренности. Когда-то даже боги могли плакать. Из их глаз текли звёзды, золотые, сияющие так ослепительно, что у простых смертных резало в глазах. Эти звёздные слёзы стоят дороже всех бриллиантов этого мира, чистейшая драгоценность, способная исцелять и приносить удачу. Когда боги плакали, империя процветала, а когда они одарили этой способностью своих смертных последователей, Египет превратился в сильнейшую мировую державу. Слёзы несли с собой силу, могущество, богатство, несокрушимость всем подданным империи. А после боги уснули. Или умерли. Или были убиты. Просто исчезли. И забрали вместе с собой когда-то преподнесённые египтянам дары. Жестоко, несправедливо лишили империю топлива, на котором она функционировала столетиями. Лишили артерий и крови, заставив огромное государство усыхать, загибаться, страдать в болезненных муках. Люди в них верили, верили в лучшую жизнь под их покровительством, но боги плевать хотели на их веру. А люди продолжают верить. Продолжают думать, что всемогущие существа вернутся, что им всего лишь нужно отдохнуть, что чёрная полоса закончится, что это лишь очередное испытание на преданность, что нужно продолжать поклоняться богам, продолжать им молиться, продолжать превозносить их как нечто святое, что они скоро услышат их вопли и очнутся от спячки. Всего лишь бредни, внушаемые людям свихнувшимися фанатиками из Культа. Там сидят и правда такие наивные идиоты или все эти высокопарные лозунги — лишь удобный способ манипуляции населением? Культ под покровительством Синода и правда делает ставки на то, что боги вернутся в любой момент и снова одарят империю звёздными слезами? Именно поэтому население сейчас голодает? Именно поэтому обычные люди ходят в тряпье, районы похожи на трущобы, а экономика с каждым уходящим годом вновь и вновь пробивает дно? Пока Культ высасывает ресурсы из империи и заваливает золотом усыпальницы, возводит храмы на деньги простых людей, эти самые люди подыхают в канавах как крысы. Вот и все прелести всемогущего божественного египетского пантеона. Он выживет при любых условиях, он вечен и будет существовать даже тогда, когда большая часть его последователей передохнет. *** — Вот это я понимаю загнивающий нищий Египет. Нил пробегается глазами по грудам золотых монет, небрежно сваленным в самом углу усыпальницы, проходит вдоль невысоких полок с разноцветными камнями, переливающимися блестящими брызгами в свете его фонарика. Даже если он набьёт их рюкзаки до отвала, им не удастся вынести отсюда и сотую часть всех ценностей. Он почти уверен, что в казне Синода меньше денег, чем в усыпальнице одного мелкого божка. Что же тогда можно найти в гробницах существ повесомее? — Мы пришли не за этим. Эндрю не выглядит впечатлённым. Серьёзно? Да этим золотом можно обеспечить на целый год всю империю, а он на него даже глаза не скашивает. Шарит руками вокруг саркофага и с каждой пройденной секундой всё недовольнее хмурит брови. Ну конечно, задание. — Вскроем? Нил кивает на крышку, под которой должны покоиться божественные кости. И встречает в ответ взгляд полный скепсиса. — Ты же знаешь, что там их нет. Признайся, хочется просто осквернить то, что осталось от бедного Анубиса. Нил пожимает плечами. Нет, значит нет. Эндрю может сколько угодно придерживаться мнения, что даже мёртвые божества всё ещё священны, что громить их могилы — варварство, что осквернять усыпальницы своим присутствием — кощунство, это ничего не поменяет. Богов не вернуть почитанием их кончины, к сожалению. Но крышку он не вскрывает, всё-таки выбирая позаботиться о чужих чувствах. — Есть. Эндрю победоносно вытягивает перед лицом ладонь с горсткой полупрозрачных камней. Вот оно, яблоко раздора между повстанцами и Синодом. Корень всех проблем империи. А выглядят как обычные мутные стекляшки, блекло мерцающие в свете фонаря. Нил без особого восторга наблюдает, как Эндрю трепетно заворачивает их в платок, как прячет где-то в недрах своей поясной сумки, как задерживается взглядом на золотистой крышке саркофага. Он отбрасывает от себя навязчивое ощущение неправильности происходящего. Старается не акцентировать внимание на том, как восхищённо горят у Эндрю глаза. Это неважно. Главное, что, несмотря на своё происхождение, семью и условия, в которых он вырос, Эндрю всё ещё с ним, фактически с самого начала и вероятно до конца. Ничего больше не имеет значения. Он тут, несмотря на различие во взглядах, игнорируя полярное мировоззрение, он просто здесь. С ним вдвоём у Нила получится поставить Культ на колени. *** Элисон поочерёдно ударяет обеими ногами, облачёнными в элегантные босоножки на бретельках, груду песка. Мелкие соринки и пыль разлетаются в стороны и бьют сидящего рядом Нила по коленям. Разбиваются о преграду, залетают в сандалии, под ткань шорт и накинутой поверх плеч мантии. Элисон бьёт по песку снова. И снова. Раздражение считывается даже без развитой эмпатии, без особой наблюдательности. Да, ситуация — полное дерьмо. Как и последнюю неделю. Как и весь месяц, множество бесконечных месяцев. Они в отчаянии уже слишком давно, чтобы Нил продолжал обращать внимание на то, что они завязли в нём по самые уши. А может и с головой, сквозь повторяющуюся вереницу неудач и провалов сложно разобрать. — Мы не можем сидеть сложа руки, пока Мэтта пытают, режут на кусочки, возможно прямо сейчас убивают. Вот они, вынужденные, но по-прежнему непредвиденные и болезненные жертвы. Снова. Это должно было случиться снова рано или поздно. Кэрри, Меган, Джастин, Дэн, теперь вот и Мэтт. Их методично загоняют в угол и отлавливают по одному. Такими темпами от повстанцев ничего не останется, самых безбашенных, лезущих в пекло перебьют, а остальные отвалятся сами, не желая повторять их трагичную судьбу. Элисон снова с размаху ударяет ногой по земле. Острые песчинки залетают Нилу в глаза, он успевает среагировать лишь глухим вскриком. — Какой блять в этом смысл? Своими пустыми истериками ты не вычислишь крысу, не вытащишь Мэтта, а максимум лишишь меня зрения и будешь сама таскаться обкрадывать трупаки. Элисон ничего не отвечает. Садится рядом прямо на обжигающую поверхность песка и затихает. Капитуляция? Глаза всё ещё слезятся, не позволяя рассмотреть выражение её лица. Солидарны они пока что точно в одном: никакого плана у них нет и в помине. Намёки на то, что среди преданных делу повстанцев завелась крыса, начали проскальзывать ещё несколько месяцев назад, но они не могли быть уверены. Всё это время Нил убеждал себя, что они не могут знать наверняка, что это нелепая ошибка и череда случайностей. Это не могли быть свои. Что угодно: Синод обзавёлся способностью читать мысли, в их штабе установили прослушку, да даже боги внезапно воскресли, Нил готов был поверить во всё что угодно, но не в то, что ему готовы вонзить нож в спину и предать люди, с которыми он делил крышу над головой, которые вытаскивали его из самых патовых ситуаций, рискуя жизнью. Он знал каждого повстанца лично, знал, почему они решились пойти против империи, прекрасно знал их мотивы. С его прогрессирующей паранойей он был в курсе, что происходит у них в головах. Точнее, думал, что в курсе. А потом всё пошло по пизде. Сначала поймали Кэрри в Бухене. Она просто не вернулась с очередного рейда, а после наведённых справок выяснилось, что не вернётся уже никогда. Они списали это на случайность. Неудачное стечение обстоятельств, неосторожность. Но после поймали Меган и Джастина. А потом Дэн. Дэн, которая тщательно продумывала все свои шаги наперёд, Дэн, которая сверялась с маршрутами полицейских отрядов Культа, Дэн, которая из раза в раз твердила Нилу, что он слишком самонадеян, что слишком рискует. И вот её нет. И Мэтта теперь тоже нет. У Нила осталась только Элисон. Элисон и Эндрю. *** Песок. Он везде. В ботинках, под майкой, сыплется с волос при каждом движении. Нил чувствует его на своём лице, когда его переворачивают на живот и вжимают в землю. Он бы возмутился, поморщился, отряхнулся, если бы голова не была настолько пустой. Если бы не ощущение чужих рук на каждом участке собственной кожи. Нил делает слишком резкий вдох, когда его кусают за шею, и песок забивается в рот, заставляя хрипло закашляться. Он ненавидит себя в этот момент. За то, как интенсивно бьётся сердце, грозясь проломить грудную клетку, за то, что в голове не остаётся ни единой мысли о том, зачем они сюда пришли, за то, что забывается самое важное и остаётся лишь одержимость чужими руками и губами. Они ебаные богохульники. Мерзкие грешники. Кости бога Сета, покоящиеся в саркофаге в нескольких метрах от них, засвидетельствуют и подтвердят. Нил ловит эту мысль, на долю секунды проскользнувшую у него в голове и ощущает себя странно. Ему ли переживать о подобных мелочах? Это всего лишь очередной пунктик в его длиннющем послужном списке для провала на суде Осириса. Одним грехом меньше, одним больше, какая ему разница? Эндрю снова переворачивает его на спину, и Нил застывает, забывая и про кости Сета и про то, что их могут вот-вот поймать. Он не может отвести взгляд от расширенных зрачков в глазах напротив, от застывших в них всполохов алого пламени. На секунду кажется, что это мираж, очередной нелепый сон, и Нил вот-вот очнётся у себя в кровати, взъерошенный, с мокрой спиной и подрагивающими руками. Но нет, вот он Эндрю, всё ещё напротив, скользит языком по его торсу вниз, подцепляет пальцами резинку штанов и медленно стягивает их вниз. Вот он, Эндрю, уверенно, так привычно, но всё ещё неожиданно обхватывает ладонью его член. И спускается губами ниже. Настолько низко, что в следующую секунду Нил чувствует обжигающее дыхание на нежной коже. А потом губы и язык. А потом становится слишком хорошо, и мозг кажется совсем отключается. Получается концентрироваться только на ощущениях. На пальцах одной руки, аккуратно скользящих по бедру, на пальцах другой, обхватывающих и сжимающих основание члена. На глазах, жадно разглядывающих и впитывающих каждую эмоцию на его лице. Нил ощущает себя огромным жадным растением-паразитом, поглощающем всю ту энергию, воздух и свет, что даёт ему Эндрю. Только на выдохах выдаёт не кислород, а хриплые стоны и попытки прикоснуться, прижать к себе, ближе, не выпускать, ему мало, просто необходимо ещё. Эндрю продолжает успокаивающе поглаживать его по бедру, вбирая головку в рот и скользя языком по всей длине ствола. Нил сдаётся. Он не в состоянии концентрироваться ни на чём окружающем, кроме этого потрясающе горячего рта. Пальцы пытаются ухватиться хоть за что-нибудь, но вокруг лишь сплошной песок. Он скользит по рукам, царапает нежную кожу, окутывает приятной прохладой и желанием окунуться в тёмные воды реки, чтобы смыть с себя это липкое ощущение. Нил стонет на выдохе и чувствует как ухмыляется Эндрю, продолжая невозмутимо насаживаться ртом на его член. Невозможная пытка. — Эндрю, хватит, я сейчас… Его игнорируют. Эндрю доводит его до исступления, не отстраняясь ни на миллиметр, продолжая прижиматься слишком близко, помогая себе пальцами и кажется наслаждаясь тем, каким безвольным и податливым делает Нила. Наконец отстраняется и поднимает взгляд. — Ты же не собирался опуститься насколько, чтобы испачкать пол в усыпальнице великого Сета? Хочется рассмеяться в голос. От облегчения, всплеска эмоций и абсурдности их нынешнего положения. Но Нил всего лишь глубоко вздыхает. Пора приходить в себя. Они ходят по краю и уже очень давно, нависшая угроза ощущается тяжёлой каменной плитой на плечах, их могут поймать в любой момент, в следующую секунду, прямо сейчас. Прямо сейчас в усыпальницу ворвутся люди в форме, скрутят Нилу руки, повяжут его прямо в таком виде, с пылающими щеками и спущенными штанами и выволокут в Каир на растерзание верхушкой Культа. Возможно это их последние мгновения, проведённые вместе. А может и нет. Нил смаргивает навязчивые мысли и поднимается на ноги. Пора бы найти слёзы и свалить наконец отсюда. *** — Тысяча фунтов, и я помолюсь Осирису за упокой вашей души и за его лояльность на суде, господин. — Пятьсот сверху и за упокой всей вашей семьи. Нил даже не оборачивается в сторону хриплого полушёпота. Услуги мнимых кабачных волхвов становятся с каждым разом всё дешевле. Это вера народа в эту ересь угасает или просто конкуренция зашкаливает? Больше верится во второе, в нынешнее время люди и шагу боятся ступить без хвалебных и жалобных молитв. Толпа раздражает просто неимоверно, но они снова с Эндрю за привычным столиком планомерно напиваются после очередной вылазки, зализывая раны и изо всех сил пытаясь забыться в калейдоскопе громких звуков, людей и разных вариаций адского пойла. Бар «Фарша» в самом сердце Фив гипнотически притягивает в свои недра, кажется, все слои населения, от побирающихся бродяжек до золотой молодёжи, жаждущей приключений на свои задницы. Нил не сопротивляется, регулярно затаскивая за собой и Эндрю помедитировать под симфонию ночного мегаполиса. Вот и сейчас он особо не осознаёт происходящее за пределами его закручивающихся спиралью мыслей, просто пялится на дно давно опустевшего стакана, пока не вычленяет из бурного потока голосов одно единственное слово. «Слёзы». Жидкая медленная смерть из дешёвого спирта и приторных отдушек скользит по организму, постепенно захватывая в свои тиски сначала возможность ориентироваться в пространстве, а после и полностью рассудок. Нилу кажется, что он чувствует каждую выпитую каплю алкоголя, но это обманчивое ощущение. Последним шотом его накроет только минут через тридцать, и вот тогда станет совсем сложно отвечать за направление своих мыслей. Чем крепче алкоголь, тем медленнее он всасывается в кровь. Чем крепче алкоголь, тем сложнее контролировать количество выпитого. Чем крепче алкоголь, тем больше ты его выпьешь, что за парадокс. А Нил пьёт по шоту за каждую проваленную повстанцами вылазку. За каждого задержанного и, скорее всего, уже отправившегося на встречу с Анубисом. Выходит неприлично много, но он просто обязан помнить обо всех. — Даже думать не смей о слезах, Алиша. Эти разговоры ничем хорошим обычно не заканчиваются. Забыла что случилось с Клаудом? Нил улавливает обрывок фразы откуда-то сзади краем уха и не сдерживает издевательскую ухмылку. Идиоты. Жалкие трусы. Как легко их запугать словно безмозглое стадо зверей. Байка про Клауда его любимая: алчный до лёгкой наживы повстанец разработал план ограбления гробницы Нефертити, в которой на тот момент хранились какие-то несметные богатства, а заодно и божественные слёзы, и прямо перед самым входом в усыпальницу Анубис в назидание другим забрал его душу. Нилу сложно выбрать свой любимый момент этой загадочной истории, его дико веселит тот факт, что Клауда вообразили повстанцем, потому что они, как известно, самые алчные и безбашенные, но он так же в безудержном восторге от осознания, что по официальным данным парня просто прибило молнией, а сказ о всевидящем оке Анубиса разросся до каких-то невообразимых масштабов. Людям проще поверить, что спящие боги ревностно охраняют свои прошлые подачки людям и жестоко карают всех попавшихся им на глаза, чем в природный фактор и глупое совпадение. И ради этих ограниченных дикарей они рискуют своими задницами, а после отправляются прямиком в руки Культа и лишаются голов? Ради того, чтобы они и дальше жили на вере в божественную высшую силу и слепо следовали указке Синода? Вот ради них, да. — Даже не начинай про Клауда. О богах либо хорошо, либо никак. Нил скалится и поднимает взгляд на сидящего напротив Эндрю. Тот медленно качает головой, но Нил уже набрал в лёгкие воздух, он уже сформулировал мысль в голове, уже развернулся лицом к соседнему столику, а ещё он слишком пьян и раздавлен. — Считаете, что если назовёте Анубиса жестоким старым уёбком, он моментально восстанет из недр земли и утащит вас вниз? Серьёзно? Женщина, по всей видимости Алиша, впивается в него испуганным взглядом, кажется мысленно умоляя прекратить или хотя бы сбавить тон. Мужчина напротив неё напрягается и застывает, к Нилу даже не поворачиваясь. Это не та реакция, которую он хотел получить на своё громкое высказывание, но она — самая ожидаемая. Никто не станет вступать в дискуссию с поехавшим на голову, особенно касательно такой скользкой темы. Или же они принимают Нила за подосланного стукача, одного из тех, что работают на Культ и вычисляют несогласных с системой? Женщина выдавливает из себя еле слышное: — Мы совсем не это имели в виду. Боги милостивы и не карают за дурные мысли, особенно если в них сразу раскаиваешься. А мы искренне раскаиваемся. Нил моментально остывает. На таких даже злиться не получается, а спорить тем более бессмысленно. Он ничего не отвечает, окидывает женщину пристальным взглядом и поворачивается обратно лицом к всё это время молчавшему Эндрю. Пусть лучше и дальше думают, что он просто очередной винтик в системе Культа и пытался поймать их на измене. Объяснять что-либо не имеет смысла. Столик за спиной быстро пустеет. — Зачем мы всё это делаем? Люди всё так же продолжают бояться любого шороха, сколько бы слёз мы ни достали, они никогда за нами не пойдут, а империя всё так же продолжит стоять на коленях и залезать в долги. Когда-нибудь экономика просто не выдержит, развалится, и не за что уже будет бороться. А они всё так же продолжат молиться сгнившим трупам в надежде, что их вытащат из всего этого дерьма без каких-либо приложенных с их стороны усилий. Эндрю молчит. Он молчит почти весь вечер, попивая мелкими глотками местный дешёвый виски и периодически задерживаясь на Ниле долгим странным взглядом, пробирающим до самых костей. Снова делает глоток и опять впивается в его лицо глазами, которые в тусклом свете помещения кажутся почти полностью чёрными. — Ты не можешь ничего не делать. В этом разница, Нил. Они плывут по течению, а ты сам решаешь, как тебе жить. Ты хочешь решать, как тебе жить. Это в порядке вещей, не все вокруг тебя будут настолько инициативными. Зудящее под кожей напряжение как-то резко отпускает, Нил ловит себя на мысли, что не может вспомнить, из-за чего именно завёлся. Из-за наглядно продемонстрированного людского страха? Из-за внезапного осознания, что основная часть населения даже имена богов не может произнести без дрожи в голосе, не то что поверить в их смерть? Уже неважно. Главное, что он сам знает правду. Он всегда знал, что рассчитывать на народное восстание с шумными шествиями и демонстрациями будет только наивный слепец, никому, кроме них, это не нужно. Что действовать придётся изнутри, путём подкупов, шпионажа и грязных политических игр. Что это поле не его битвы, что всё, что от него требуется в качестве вклада в общее дело — слёзы. Слёзы, на которых строится прочный фундамент из денег и власти, слёзы, которые приведут их к свержению тирании. Это абсурдно и не укладывается в голове — многолетняя надежда на богов будет похоронена с помощью дара этих самых богов. — Думаю, нам пора. Нил выныривает из глубин своих мыслей, в которых захлёбывается уже несколько дней. Или недель. Или больше. Смотрит на Эндрю, оперевшегося щекой о собственную ладонь и сверлящего его спокойным взглядом с нотками усталости. Накатывает вина. Это не совсем свидание, но Нил в очередной раз портит их вечер наедине. В очередной раз возводит работу на пьедестал, вышвыривая за неимением места в голове оттуда всё остальное. Даже если это остальное для него не менее важно. Он вытягивает руку вперёд, соприкасаясь с рукой Эндрю тыльной стороной пальцев. — Прости. — Не понимаю, завидую тебе или терпеть не могу твою одержимость. Когда ты чем-то увлекаешься, становишься просто помешанным, это бесит. — На тебе я тоже помешан. И тебе это нравится. Нил поднимает второй локоть на стол, съезжает вниз, опираясь о него подбородком, и проводит одним кончиком пальца вдоль кисти руки Эндрю. Тот еле заметно вздрагивает, и Нил улыбается. Он видит, как медленно расширяются чужие зрачки, улавливает слишком глубокий вдох, замечает слишком долгий взгляд туда, где соприкасается их кожа. Кто тут на ком помешан? Эндрю может не говорить прямо, да он никогда этого и не делал. Никогда не признавался, что Нил для него значит, никогда не говорил о своих чувствах открыто. Но никто ни разу в жизни не смотрел на Нила так, как смотрит Эндрю. И ради этого взгляда Нил согласен обойтись без слов. Ему достаточно этой скользящей между ними уверенности друг в друге. Ничем не подкреплённой, бездоказательной. Возможно Эндрю — посмертный подарок почивших богов или пресловутая судьба. Иначе как объяснить то, что он появился внезапно, из ниоткуда и именно в тот момент, когда Нил был почти полностью морально раздавлен, когда продолжать жить получалось лишь рефлекторно, исключительно за счёт сжирающей его агонии и жажды мести. А Эндрю, сам того не подозревая, раскрасил будни в более яркие оттенки, вытащив их из непроходимой лужи болезненно алого. Нил сжимает чужую руку и в очередной раз задумывается о том, что жизнь, кажется, всё ещё имеет какой-то смысл. *** Затхлый запах застоявшегося воздуха с примесью пыли и гнили забивается в ноздри. На уходящих далеко ввысь сводах стен выцветшими пятнами краски раскидывается весь божественный пантеон, от Бастет до Маат. Вытянутые звериные лица, искривлённые в гримасах ярости, экстаза, агонии и гнева разрисованы кривыми узорами. Краска местами покрыта трещинами, кое-где и вовсе не достаёт крупных кусков. За усыпальницей отца всех богов совсем никто не ухаживает? Или же им просто начхать на былое величие этих стен? Первостепенная задача — защита разложившихся костей и драгоценных подношений? Как это в стиле Культа. Нил проводит кончиками пальцев по облупившемуся изображению лица Гора и кривится от оставшегося на коже слоя пыли. Они в самом сердце символа нынешней религии, в священнейшем месте, но, глядя на обстановку вокруг, складывается ощущение, что их нагло обманули и затащили в богами забытый подвал. В отдалённых углах помещения слышатся тихие шорохи и скрежет. Вероятно, здесь можно наткнуться на скорпионов или змей. Просто прекрасно. Он отряхивает руки, давя в себе невыносимое желание сбежать и срочно отмыться от осевшего на коже слоя древности и смерти. Как можно, почувствовав этот могильный холод, посмотрев в лицо канувшей в бытие вечности, всё ещё утверждать, что боги просто спят? Хоть один из фанатиков Культа был здесь? Здесь не пахнет сном, здесь и близко нет ничего живого, лишь скользкие щупальца чего-то тёмного и потустороннего медленно сжимаются на горле. Невозможно дышать. — Слишком благоговейный взгляд для человека, отрицающего всё божественное. Нил бросает взгляд в сторону незаметно подкравшегося к нему сзади Эндрю. Из-за отсутствия хоть какого-либо нормального источника света его глаза кажутся бездонными, пожирающими, затягивающими куда-то глубоко в себя. — Я не отрицаю, что они существовали, это глупо. Как глупо утверждать сейчас, что кто-то из них всё ещё жив. Ты чувствуешь здесь жизнь? Эндрю молчит. Конечно молчит, когда дело заходит о религии, разум отключается, все аргументы гаснут под натиском слепой веры. И ключевым здесь будет именно «слепой». Нил тоже верил. Надеялся, был уверен, что, если взывать достаточно эмоционально и искренне, если слёзно умолять, если бесконечно просить, рано или поздно боги снизойдут и услышат. Нил унижался, стоял на коленях и молил. А его мать всё равно умерла. Испустила последний вздох прямо у него на руках, которые он до момента её кончины бесконечно возводил к небу и умолял. Боги дают вам то, что вы заслуживаете, каждый получает честное вознаграждение или наказание. В чём провинился тогда десятилетний Нил? — Может, уже закончим с этим? Нил опирается руками о крышку пыльного саркофага и ещё раз пробегается глазами по тёмному помещению. Это момент их триумфа, то, к чему они шли слишком долгое время и всё никак не решались рискнуть. И теперь они здесь, в самом сердце усыпальницы главного божества пантеона. В месте, о котором умалчивают туристические путеводители по империи, о котором лишь вскользь упоминают в учебниках истории. В крупнейшей сокровищнице Культа, наполненной драгоценными слезами. Это не те жалкие объедки, подкинутые в гробницы к более мелким божкам. Здесь они смогут набить сумки под завязку и обеспечить повстанцам безбедное успешное будущее на долгие годы вперёд. У кого деньги, тот владеет миром, ведь так? Они будут им владеть. Разрушат, выстроят с нуля, воссоздадут из руин и будут владеть. Нил замирает от неожиданности когда к нему сзади прижимается крепкое тело. В ноздри забивается тяжёлый запах табака и можжевельника. Горький и будоражащий что-то внутри, заставляющий сердце всё быстрее биться о грудную клетку. Он откидывает голову назад на плечо и оставляет поцелуй у Эндрю на щеке. Слишком внезапно и не вовремя, Нил откидывает странные мысли, которые долбят по черепной коробке изнутри и вынуждают голову оставаться в напряжении. Тело давно расслабленно нежится в чужих объятиях, сломленное выработанной долгими месяцами привычкой. Но Нил не понимает, что не так. Сейчас не место и не время? Сюда в любой момент может ввалиться толпа в военной форме? Эндрю впервые проявляет инициативу в подобных экстремальных условиях? Мысли заканчиваются, когда ему резко стягивают руки жгутом за спиной. Нил понятия не имеет, как ему реагировать. Его впервые действительно пугает поведение Эндрю, пугают его руки на своей талии, пугает напряжение, повисшее в воздухе. — Что происходит, Эндрю? — У стены, к которой ты сейчас лицом, есть ниша с левой стороны. Беги к ней, внутри есть выход наружу, как раз туда, где припаркована твоя машина. Мне жаль, если не получится. Шёпот обжигает ухо, а смысл слов мозг Нила прогружает слишком долго, просто непозволительно. Он не успевает ответить, лишь чувствует, как в задний карман его штанов просовывают что-то тяжёлое, кажется, металлическое. Нож? Нил не успевает спросить. С главного входа, оттуда, откуда они сами пришли буквально десять минут назад, в просторное помещение вваливается экипированная оружием толпа. Моментально становится нечем дышать. Нил видит форму, видит автоматы, видит маски на лицах и эмблемы служителей Культа на груди. Нил видит, что ему конец. Понимает с первой секунды. — Именем закона вы арестованы по обвинению в измене, шпионаже, работе на экстремистские организации, запрещённые на территории Египетской империи, организации и пособничестве в организации ряда действий по осквернению и грабежу святынь, находящихся под защитой государства. Полный список обвинений вам будет оглашён на допросе… Нил слышит этот голос и понимает, что больше не в состоянии дышать. Эндрю каждым своим словом, произнесённым ровной выверенной интонацией загоняет всё глубже и глубже гвозди в сосуды на его потасканном сердце. Оно кровоточит и пустеет слишком быстро, если Нил не остановит это, не заткнёт любыми доступными способами этот пробирающий до мурашек голос, то просто не выдержит. Ему говорят, что он не достоин жизни. Говорят, что боги жалеют, что позволили ему появиться на свет. Говорят, что такие как Нил разрушают установленный порядок вещей, что он паразит, крадущий ресурсы империи, людские жизни, забивающий окружающим головы бредом, фактически оглашающий им смертный приговор. Боги считают его ничтожеством, он им и является. Нилу плевать на посыл, плевать кем там в теории считают его высшие создания. Но это произносит голос, который убеждал Нила на протяжении нескольких месяцев в его абсолютной правоте, голос, превозносивший его над всеми недальновидными и ограниченными имперцами, голос, шептавший ему на ухо такие эпитеты, что у Нила подкашивались колени. Сдерживать истерику с каждой секундой всё труднее. — Так чего ты ждёшь? Убей меня. Он смотрит в покрасневшие глаза напротив. Этот равнодушный взгляд, обычно полный нежности и раболепия, срывает последний предохранитель. Нил с силой сжимает зубы, чтобы не заплакать, чтобы не задать с десяток жалких и жалобных вопросов, вертящихся сейчас на языке. У него дрожит голос, дрожат колени, а ещё сотрясается от дрожи картина мира, до этого прочно служащая опорой его жизни. Сухие строчки строго по регламенту всё ещё заполняют собой каждый уголок помещения, когда рука оказывается в заднем кармане. Это куда интереснее, чем нож. Пальцы скользят по выбоинам на рукояти, даря Нилу всё больше уверенности в том, что шанс у него всё-таки есть, и сегодня он не умрёт. Нил нащупывает кольцо предохранительной чеки и убеждается, что это одна из горячо любимых Эндрю светошумовых гранат. Хренов пацифист, но жаловаться на это внезапное подношение сейчас было бы глупо. Когда-нибудь Нил выскажет. После того как разберётся, что здесь только что произошло, а после прикончит наконец-то найденную крысу. Или жертву обстоятельств. С этим он тоже разберётся уже после. А сейчас Нил срывает чеку, дёргает рычаг и резко разворачивается всем корпусом, зажмуривая глаза и стараясь попасть гранатой куда-нибудь поближе к большему скоплению людей. У неё не такой большой радиус действия, чтобы можно было рисковать, но и он в движениях несколько ограничен. Вспышка и мгновенная дезориентация. Выстрелы, крики, топот ног, превратившиеся в сплошной белый шум и вспышку боли в ушах. Нил игнорирует всё, когда что есть силы бросается к той самой нише в левом стыке стены. Когда бежит по узкому коридору, не разбирая дороги, не понимая, ослеплён ли он световой вспышкой вместе со всеми или здесь просто слишком темно. Когда дёргается от любого фантомного движения откуда-то сбоку, которое мерещится ему на фоне абсолютной тишины вокруг и в голове. Нил игнорирует всё, когда влетает на переднее сиденье своей машины и что есть силы давит на газ. Он понимает, что в него стреляют только когда видит как зеркало заднего вида разлетается в мелкие осколки и осыпается на песок. Он всё-таки видит, уже хорошо, а без слуха сейчас кажется куда душевно спокойнее, чем с ним. И всё-таки не очень честно отправлять по его душу с десяток человек, Эндрю ему слишком льстит. Эндрю… зачитывающий ему обвинения от имени Культа. Эндрю, сжимающий его руку и прижимающий к своему плечу, когда Нил захлёбывался слезами после казни Мэтта. Эндрю, приведший по его душу военных, сливавший информацию про их вылазки, как долго? Смерть Мэтта… это тоже Эндрю? Ну да. Волхв, входящий в верхушку Культа, как Нил мог поверить в этот бред про то, что он на их стороне? У него отшибло мозги на фоне их затянувшихся игр в любовь? Это вообще была любовь? Что это было и зачем «это» в принципе было? Какой же он идиот. Когда дело доходило до Эндрю он так умело закрывал глаза на все несостыковки. На странности, на логично возникающие вопросы. Почему тот появился так внезапно, и никто не удосужился тщательно проверить его биографию? Почему так быстро вошёл в доверие ко всей руководящей верхушке повстанцев? Что он такого сделал, чтобы они начали ему доверять? Нил никогда бы не подпустил никого к себе так близко за такой короткий промежуток времени. Почему Эндрю стал исключением? Почему так легко забрался внутрь его головы и куда-то под кожу, почему в какой-то момент Нил почувствовал себя таким счастливым, почему перестал представлять свою жизнь без него, почему подозревал в предательстве всех, кроме него, самого очевидного кандидата? Пальцы сжимают руль до побелевших костяшек, на запястьях всё ещё виднеются красные полосы от стягивавших их верёвок. Нил задерживается на них глазами, и неожиданно тело охватывает чувство удовлетворённости, лёгкости и пожирающей тупой злости. Которая пускает корень, прорастает где-то глубоко внутри и пока не претендует на то, чтобы выползти наружу. Ей нужно окрепнуть, пустить побеги, обрасти слоями и вытянуться в полноценный росток. Нил с мрачным удовлетворением оставляет эту злость где-то глубоко в себе. Дозревать, а после гнить на задворках души, периодически напоминая своим смрадом о существовании Эндрю, самой дорогостоящей ошибки в его жизни. *** Это закономерно. Больно, обидно, но ожидаемо. Эндрю — волхв, служитель богов, не актёр, не лжец со стажем. Поэтому внедрение в стан врага изначально казалось ему не лучшей идеей. Поэтому играть из себя влюблённого подростка, разочаровавшегося в системе вышло, откровенно говоря, дерьмово. Эндрю и правда в это упал. Правда плавился под прикосновениями опаснейшего преступника, правда наслаждался близким обществом своего злейшего врага. Так долго, что ощущение необходимости в нём забралось куда-то глубоко, под кожу, под рёбра, застряло где-то между жизненно важными органами, въелось в организм, будто всегда там находилось. Эндрю проебался. Но что Культ хотел от такого как он? Он рождён не для того, чтобы воевать с их недоброжелателями, а чтобы нести волю богов по уголкам империи, а Нил точно не его целевая аудитория. Нил точно никогда за ним не пойдёт, точно не склонит голову перед спящим пантеоном. Нила боги бросили. Усыпальница великого Ра выглядит ещё хуже, чем когда они сюда только вошли. Хаотичные следы на песке, гильзы от пуль, развороченные сокровищницы. Сколько Эндрю будет отмаливать сегодняшнюю операцию и клясться Ра, что он компенсирует каждую растоптанную монету? Может быть с ним вообще не захотят разговаривать. Глаза пробегают по пустой гробнице, уважаемого волхва давно оставили наедине с урегулированием божественных проблем, как будто это он раз за разом вызывает гнев высших существ. Почему он обязан отвечать за всех? Он не просил этой связи. Колени подкашиваются, ладони зарываются в холодный песок, смешанный с вековым слоем пыли. Эндрю склоняет голову, давя в себе снова зарождающееся ощущение неправильности и унижения. Он не может сосредоточиться, не может найти нужные слова. Перед глазами проносится зацикленный образ взъерошенного и дезориентированного Нила. Неверие во взгляде, отказ признавать болезненную действительность, нежелание видеть так показательное выставленное предательство. Эндрю взывает к великому и жестокому божеству, а мысли продолжают крутиться вокруг собственных ошибок, вокруг реакции Нила, вокруг осмысления своих жалких чувств. Он же поступал правильно? Действия повстанцев угрожали безопасности жителей Египта, рано или поздно они бы вызвали яростный гнев богов, и те бы не разбирались кто прав, кто виноват, стёрли бы с лица земли всю империю. Эндрю виноват в их смертях, но перед богами он чист. Хотя кому он врёт, каких-то несколько часов назад он намеренно отпустил Нила. Поддался своим низменным чувствам и слабости. Если кто-то и должен тут страдать от их гнева, то точно он. Но сожалений Эндрю всё равно не испытывает, несмотря на осознание собственной ошибки. Отмотайте время назад, дайте ещё один шанс, и он поступит точно так же. Невыносимо. Невыносимо осознавать, что делая абсолютно всё во благо богов и Нила, он, в конечном счёте, не угодил никому. Эндрю опускает голову и закрывает глаза, чувствуя внезапный прилив сил и улавливая постепенно нарастающий гул в помещении. Он сжимает руки в кулаки и мысленно взывает к Ра, сам не до конца понимая о чём просит. Простить его? Сохранить Нилу жизнь? Пощадить невинных жителей империи? Сдохнуть наконец? Каждую клеточку тела прошибает током, Эндрю припечатывает к песку, он тут же прилипает к щекам, волосам и забивается в нос. Эндрю не слышит, скорее чувствует чужое присутствие и ничего не может сказать. Он никогда не мог ничего им сказать, лишь слушать их жестокие наставления и передавать волю людям. Но сейчас от него ничего не хотят. Эндрю чувствует влагу на своих испачканных пылью и мелким песком щеках. Влагу, которая стекает тёплыми дорожками вниз и падает на землю полупрозрачными камнями. Сияющими даже в тёмном помещении без окон. Смех произвольно вырывается из горла. Надрывный, истерический, с привкусом горечи и отчаяния. Вот она, плата за предательство единственного, что было дорого? Вот как боги благодарят за жертву? Эндрю вытирает лицо рукавами кофты, но слёзы не прекращают идти. Звёздные слёзы, переливающиеся множеством ярких оттенков в свете его фонаря. Звёздные слёзы, которые исчезли вместе с богами много лет назад. Слёзы, которые сейчас текут по его щекам градом и не могут остановиться. Если цена за эти стекляшки действительно настолько высока, если требуется переступить через себя, предать всё, что любишь, отказаться от смысла своей жалкой жизни ради того, чтобы боги до тебя наконец снизошли, тогда они действительно абсолютное зло. Жестокие садисты с манией величия, ублюдки, наслаждающиеся страданиями своих творений. Эндрю истерично смеётся и стирает с щеки последнюю слезинку. Плату за разочарование и отвращение в родных глазах. Она сверкает золотым и глухо ударяется о песок, когда Эндрю отряхивает руки. Он не хочет к ним прикасаться. Он ни черта больше не хочет, кроме как оказаться в чёрной машине, преследуемой сейчас по пустыне десятком военных.