Рана

      Путь Звёздного экспресса всегда лежит в бескрайнем Космосе, среди молчаливых звёзд и вечной темноты. Здесь нет дня и ночи, в общем понимании этого слова. Первый экипаж придумал, чтобы не сбивались внутренние часы, в обозначенную ночь лампы приглушались, и наступала тишина, время отдыха. Разве что Химеко проводила бесчисленные часы в ремонте и уходом за двигателем поезда, а Дань Хен приводил в порядок базу данных, внося информацию об их путешествиях.       Прямо сейчас экспресс стоял на перроне, и была ночь.              В небольшой комнатке стоит полумрак, только тусклый желтый свет от лампы, слабо разгоняющий темноту, и читающий Воскресенье. Юноша расслабленно перелистывал страницу за страницей, а крылья головы спокойно лежали на плечах, изредка приподнимаясь и вздрагивая на интересных моментах сюжета.       Он не замечает, как дверь купе тихонько отъезжает. Читающий не оборачивается на шум, ему слишком интересна книга, одолженная у Дань Хена. Однако и посетитель очень вежлив, чтобы просто бесцеремонно войти, он легонько стучит по дереву костяшками, привлекая внимание богоподобного юноши.       Воскресенье вздрагивает, расслабленные нежные крылья напрягаются, прижимаются ближе к голове, и юноша поворачивается. На секунду в его глазах появляется радость встречи, а ресницы вздрагивают, и взгляд тут же потухает. Они не друзья — напоминает себе Воскресенье, и проваливается в своём плане держаться холодно в ту же секунду.       Потому что в проёме стоит Авантюрин. Авантюрин, такой кричаще красивый в своих украшениях и с наглой ухмылкой. Живой, здоровый, с приятным румянцем на щеках. Не такой, каким его видел Воскресенье в кошмарных снах вот уже несколько месяцев.               Ну конечно, звёздный экспресс сейчас стоял у Пенаконии, а Авантюрин был здесь частым гостем. Химеко, как лидер и владелец акций, о чем-то сошла поговорить с кланом Люцерн. Воскресенье сначала был очень напуган тем, что женщина сдаст его властям, как беглого преступника, и весь его кошмар там повторится вновь, но Вельт и Март развеяли его сомнения: он — такой же первопроходец и Безымянный, как и все остальные, и находится под защитой друзей. Юноша расслабился и позволил себе довериться. Воскресенью совсем не хотелось возвращаться в тюрьму, он уже слишком много там потерял.       Совсем не удивительно, что Авантюрин, любящий показывать свой статус и имеющий страшную тягу к азарту, часто бывает на планете празднеств. Как жаль, что теперь Воскресенью в этот созданный искусственный рай, который он же и помогал создавать, дорога закрыта.              — Как ты попал на поезд? — Воскресенье держит лёгкую и вежливую улыбку под контролем, как и всегда, но глаза его не улыбались. Вопрос вместо приветствия. Самоуверенный фальшивый прищур в ответ. Воскресенью искренне стыдно за то, как он когда-то обошёлся с Авантюрином, и он отводит взгляд. Да, бывший глава Дубов действовал из лучших побуждений, но действовал опрометчиво… юноша чувствует, как теряет контроль над мышцами собственного лица. Ему очень хочется крепко прижать молодого человека к себе и не отпускать. Но…              Они слишком давно не виделись, они слишком давно не говорили.              Авантюрин всё также опирается плечом о косяк, и не входит без приглашения внутрь. Его улыбка всё больше натянутая и неестественная. Он неопределённо мотает головой и произносит:              — Меня провёл Келус, — Авантюрин снимает свои кричаще-розовые очки и устало трёт глаза. Маска постепенно спадает. — Мы с ним неплохо сдружились, он с охотой провёл меня, когда я объяснил причину…как есть.              Воскресенье глупо хлопает глазами. Как есть, конечно. И всё осознаёт. И расслабляется окончательно. И спохватывается. Он встаёт из-за стола, подходит к молодому мужчине и крепко обнимает, отчаянно вдыхая давно забытый запах парфюма. Его тут же обнимают в ответ, утыкаясь холодным носом в шею, и слышится расслабленный выдох. Наигранность уходит.              — Ну наконец-то. Думал, что так и выгонишь. — Воскресенье с силой, не разжимая объятий, втаскивает юношу в комнату, пока Авантюрин ловко закрывает дверь.       Воскресенье усаживает своего ночного гостя на постель, и взгляд галовианца светится неподдельной нежностью и радостью встречи. Авантюрин улыбается и целует ладонь, затянутую в перчатки, посмеиваясь, над тем, как начинают дрожать крылья.              — А я думал, что больше никогда тебя не увижу… — Как интересно было вновь увидеть ранимую и чувствительную душу рядом, а не серьёзного главу Дубов. С ним рядом хочется быть искренним.              — Я спросил у Келуса, у нас есть целых два дня. — Авантюрин уводит своего спутника от грустных мыслей о расставании, которые и ему тоже доставляют боль. Воскресенье радостно улыбается. Им не обязательно торопиться. Они могут поговорить.              — Я… — Но слова так даются тяжело, а нервное дыхание спирает грудь, в горле сухо, хочется пить. — Я поставлю нам чай. Хочешь? — Авантюрин кивает. Конечно, хочет. И чай, и беседу, и тёплых объятий, и мягких губ, и даже больше. Конечно, он хочет всего или ничего. Воскресенье тут же подрывается и выходит из купе. У молодого мужчины появляется время рассмотреть пристанище его нежного и прекрасного возлюбленного.              Шкаф, книги, расставленные в чётком алфавитном порядке, идеально поправленные блёклые шторы, выглаженная одежда, пара неизвестных растений, отчаянная попытка сделать это место чуть уютнее, несмотря на одиночество. Воскресенье страдал ОКР, но он же всегда справлялся сам, как мог — контролем, таблетками, спорными решениями. Как же ему тяжело сейчас, когда он лишён даже контроля над собственной жизнью, когда ему нужно заслужить доверие окружающих и войти в новую реальность, где все друг за друга, и только он один будто на обочине?        Только эта тусклая и лишённая изящества комнатка, вероятно, и оставалась последним местом спокойствия, где всё подвластно Воскресенью. Авантюрин качает головой, вспоминая взбалмошность Келуса и Март 7, которые способны перевернуть что угодно верх дном, даже чужое мироощущение, и надеется, что Дань Хену хватает сил удерживать этих двоих. Конечно, КММщик был привязан к ним, в конце концов, Авантюрин провёл много времени с экипажем Звёздного экспресса, но он же был совершенно влюблён в Воскресенье и совсем немного переживал об этом.              В дверях появляется Воскресенье с подносом, на котором стоит пара чашек с ароматным чаем и небольшими десертами. Глаза его улыбаются. И беседа потекла также легко, словно речка.              Время летит незаметно для них двоих за разговором. Они сидят за столом, Воскресенье рассказывал что-то увлечённо, пока Авантюрин смотрел на него с нежной влюблённостью, кажется, даже не моргая, чтобы не упустить ни одного мгновениях в их времени наедине. Молодой мужчина рассматривал идеальное лицо, видел, как ярче сияет гало, как подрагивают крылья, обратил внимание на изящные руки в перчатках и посмотрел на свои, такие же затянутые в искусственную кожу. Забавно, как они прятались ото всех за одеждой, за непроницаемой маской, не дай бог догадаются что под ней, но вместе пара училась и доверять этому, несомненно жесткому, миру.              Авантюрин тихонько хмыкает, радуясь своей шалости, и нежно гладит кожу прекрасного юноши у кромки перчатки, совсем немного заходя под рукав свободной кофты. Воскресенье ахает и переводит взгляд на молодого мужчину, с абсолютно притворным недовольством фыркает.              — Я просто соскучился, прости… — Авантюрин действительно рядом со своим ангелом старался быть искренним, не играя в самоуверенного мальчика, и ему так не хватало тепла и ласки в момент их разлуки. И, конечно, ему хотелось касаться, заигрывать и любить.       Неожиданно, Воскресенье аккуратно снимает перчатки и отбрасывает их в сторону. Он всё понял, и с бесконечной лаской во взгляде снимает кольца с изящных и ухоженных рук Авантюрина, чтобы за тем снять и перчатки. Юноши переплетают пальцы. У Авантюрина от такого взаимодействия перехватывает дыхание и едва ли в данную секунду он смог бы произнести хоть слово.              — Так лучше, верно? — Шёпот достиг Авантюрина не сразу. Он слишком долго всматривался в игривую улыбку, чуть хитрый прищур и наслаждался прикосновением их рук. Топ-менеджер КММ только кивает и подносит ладонь с длинными, тонкими, музыкальными пальцами, заключённую в его собственные ладони, к губам и робко целует, от чего его Воскресенье ахает, заливаясь первым, лёгким румянцем. Однако, Авантюрин не останавливается, и от кончиков пальцев с аккуратными, розовыми ноготками поднимается выше по запястью, оставляя совсем лёгкие поцелуи, которых было мало. Пальцы в ладони дрогнули.              — Родной, давай сначала сходим в душ, не хорошо это, вот так… — Воскресенье отводит взгляд, крылья стремятся закрыть пунцовое лицо. — Только давай по отдельности, я… — Что-то волнует юношу, но он не говорит. Авантюрин ошибочно списывает это на смущение и стеснение, и не давит.              — Конечно, как пожелаешь, — ладонь легко выскальзывает из рук.              Смотреть на Воскресенье просто так и без того тяжело, но смотреть на распаренного и разморенного Воскресенье смотреть ещё сложнее. Они сидят на жёсткой и неудобной постели, пока галовианец причёсывает волосы. Авантюрин сидит рядом, беззаботно покачивая ногой.       При движении, халат падает с плеча Воскреснья, обнажая худую руку и часть бока с выступающими рёбрами. Что-то цепляет взгляд молодого мужчины, но он ещё не понимает что. Ни худоба, нет, понятно, что от стресса его возлюбленный стал меньше есть, так и было, Авантюрин знает это ещё от зарянки. Ни сутулая спина, согнувшаяся под испытаниями, а что-то… Наконец, Авантюрин понимает, что ему не даёт покоя, когда халат сползает ещё сильнее.       Авантюрин внимательно смотрит на тёмную полоску сбоку и злобно прищуривается, гася на самом деле тихий ужас. Всё внутри кричит и умоляет о том, чтобы это было не правдой. Он не видит тёмных перьев крыльев, только замечает, кажется, начинающуюся полоску шрама. Голос его дрожит.              — Что это? — Догадка обжигает, когда Воскресенье опускает стыдливо взгляд, словно это он в чём-то виноват. Галовианец мотает головой, он не хочет показываться уродство.              — Я не хотел тебе говорить раньше, чтобы ты не портил отношения с начальством. Я вообще не хотел тебе говорить! Ты бы волновался сильно. Я думал, когда мы в следующий раз встретимся, это будет уже не так страшно. Это… моя расплата. — Горечь в голосе говорят сама за себя, и Авантюрин осторожно касаясь бледной руки, просит:              — Покажи. Пожалуйста… — Воскресенье неодобрительно качает головой, но понимает, что это глупо. Авантюрин уже увидел, просто не всю картину.              Юноша спускает халат полностью, тот падает у кромки ягодиц, и доверительно поворачивается спиной к своему сильному и хмурящемуся возлюбленного. И у Авантюрина ожидаемо дрожит челюсть.              На место, где были тёмные, сильные крылья, в перья которых было когда-то так сладко зарываться после экстаза, было два больших и уродливых свежих шрама. Рана только затянулась, скорее всего, совсем недавно отвалилась корочка. И судя по шрамам, крылья были даже не отрезаны, не отрублены, чтобы прошло всё хотя бы быстро, а грубо вырваны, чтобы извлечь максимальную боль.              Тишина становится осязаемой.              — Поэтому я так сильно боялся, когда мы престали к Пенаконии. Было больно… — Воскресенье закрывает лицо тремя парами крыльев и ждёт реакции возлюбленного. Но тот поражённо молчит. Заметив его реакцию, спохватывается.       — Ты чего? Ну… сейчас уже почти не болит… — Он врал. Больно было. Он не мог спать на спине, не мог вообще спать толком на любом боку, боль настигала его в любой позе. Сон его был урывками, когда засыпал на животе, но стоило в дремоте перевернуться, и кошмар возвращался. Удивительно, что после повреждения позвоночника, он всё ещё мог ходить, даже не хромая. Ему сказал об этом господин Янг, когда он только прибыл в Звёздный экспресс. Тогда раны ещё кровоточили и постоянно расползались, потому что было не до перевязок. Вельт успокаивал, что месяца через три кости окончательно привыкнут к отсутствию крыльев, а по первости снабжал мощными обезболивающими с наркотиком, внимательно следя за тем, чтобы Воскресенью не стало хуже.              — Эоны, это ужасно… — Авантюрин осторожно касается пальцами рубцов, удерживает, чтобы тут же не отдёрнуть руку, и Воскресенье оборачивается. Ему невыносимо видеть такой взгляд молодого мужчины, но сделать с этим он едва ли что-нибудь может. Это нужно пережить. — Если это сделала эта сука Яшма, я… — В голосе появляется ярость. Вот оно. Вот чего Воскресенье боялся. Авантюрин однажды потерял свою семью, и был в рабстве, его клеймили, как собственность, а теперь его близкому снова принесли боль. Яшма как первый господин Авантюрина оставила на нём своё клеймо. Клеймо боли и долга.              Какавача уже был не маленьким мальчиком, а закалённым жизненными трудностями мужчиной, но это был не тот случай. Он вполне мог броситься очертя голову разбираться в КММ и сломать себе жизнь. Если ему её вообще сохранят. От мыслей об этом стыла кровь.       Воскресенье поспешно оборачивается и обнимает ладони Авантюрина.              — Не нужно, Аван. Это моя плата за свободу. Не самая ужасная, на самом деле… — Воскресенье нервно сглатывает, аметистовые глаза внимательно следят за движение кадыка. Распознаёт ложь. Бывший глава Дубов вспоминает свои крики в тюрьме, так громко отражавшиеся от стен, насмешливый взгляд зелёных глаз и бесконечную боль, от которой его рвало, и он несколько раз терял сознание. А потом бесконечную боль по всему телу и почти неспособность ходить. — В общем, могло быть и хуже. Я не хотел бы, чтобы ты ломал свою жизнь. По крайней мере, не из-за меня. Понимаешь? Всё хорошо, Авантюрин, дыши. Сейчас всё в порядке.              Он не понимает. У Авантюрина блестят глаза, и он готов вот-вот расплакаться. Он прячет своё лицо в плече ангела, крепко обнимает, обходя травмированные участки, прижимается, словно потерянный ребёнок. Воскресенье печально улыбается, и обнимает в ответ, гладит пшеничное золото, зарывается пальцами в него, успокаивает. Они покачиваются легко из стороны в сторону, пока Авантюрин снова не переживёт свой личный ужас. Наконец, он легонько отстраняется и заглядывает в светло янтарные глаза. В его собственных сигонийских аметистах отражён след глубокого чувства стыда и страдания.              — Прости. О, прости меня, пожалуйста. Больно сделали тебе, а я развёл тут… — Авантюрину не нравится быть слабым. Даже сейчас. Галовианец недовольно качает головою.              — Всё хорошо, Аван, я свою боль пережил, а ты только что увидел. Я… понимаю, что ты чувствуешь. — Связь с гармонией давала преимущества и особую чувствительность. И способность успокаивать чужие души, осторожно вынимая боль.       Авантюрин это чувствует грустно улыбается, и Воскресенье гладит его по голове. Юноши соприкасаются лбами.              — Могу я тебя п-поцеловать? — Наконец, робко спрашивает Авантюрин и даёт себе мысленную пощёчину. Жемчужные губы растягивается ещё сильнее в улыбке, обнажая зубы.        — Раньше ты не спрашивал.              — А сейчас я ещё больше боюсь за тебя. Тебе ведь до сих пор больно, только не лги мне, пожалуйста. — У Авантюрина такой отчаянно-молящий взгляд, что Воскресенье вздыхает, улыбка пропадает с его прекрасного лица, на её место приходит хмурость, брови сводятся к переносице словно от сильной душевной муки.              — Да. Я не могу спать без обезболивающих, ни на боку, ни на спине, у меня всё время болит позвоночник, это ужасно, Аван, но всё ещё не смертельно. Не беги откручивать голову Яшме. — Воскресенье пытается пошутить, и Авантюрин, наконец, улыбается и кивает. Конечно, он не пойдёт против неё, но не обязательно идти в лоб, чтобы принести неприятности.              — Тогда давай-ка поменяем наше положение! — Молодые мужчины расплетают переплетение рук и ног, Авантюрин откидывается на мягкую спинку кровати, а Воскресенье устраивается на его коленях. Всё ещё обнажённый, в отличие от Авантюрина в пушистом халате для гостей, он дрожит и ему холодно. Молодой мужчина сразу замечает это и укрывает осунувшиеся плечи пледом и своими объятиями.       Фактически, Воскресенье лежит на Авантюрине, и он давно не чувствовал себя так расслабленно и комфортно.              — Ты сильно похудел… — Авантюрин легко и чуть игриво пересчитывает рёбра галовианца, и тот тихонько смеётся и это точно один из самых прекрасных звуков, которые молодой мужчина слышал за последнее время.              — Да, но прекрати о грустном. Я соскучился по тебе, и я больше не хочу жалости к себе. Поцелуй же меня, мой дорогой, прошу. — Воскресенье сам обнимает лицо своего возлюбленного, и соприкасается бледными обкусанными губами к щеке Авантюрина. Играюче, совсем легко, только чтобы подразнить и чтобы отвлечь. Они не виделись так долго, их встреча должна быть наполнена радостью, счастьем, страстью, чем угодно, но не болью и не душевными страданиями.              Вскоре после нескольких лёгких поцелуев, Авантюрин сдается и подаётся чуть вперёд, чтобы по-настоящему поцеловаться за сегодня, от чего Воскресенье ахает и прижимается ещё ближе, ёрзает на бёдрах.       Руки Авантюрина везде, но шрамов и кожи вокруг он касается еле-еле, его нежные пальцы робко проходились по бугристой коже. Воскресенье прячет их двоих от мира за раскрывшимися тремя парами крыльев, когда Авантюрин жадно припадает к бледно-розовым губами и тихо стонет, когда ему сразу же пылко отвечают.       Воскресенье зажато ахает, когда ощущает горячие губы на шее. В соседнем купе Келус, он может всё услышать, но мысли об этом улетучиваются, когда чужие пальцы начинают нежно ласкать основание крыльев на голове. Галовианец чувствительный и робкий, даже застенчивый, но очень доверчивый крепким рукам Авантюрина. А молодому мужчине нравится открывать новые стороны своего возлюбленного, и открываться самому.              Воскресенье и сам целует осторожно выжженное клеймо, пока его ласкают пальцы и губы, и чувствует, как Авантюрин вздрагивает. Теперь у каждого из них есть метка, теперь они стали слишком похожи. Кажется, Какавача думает о том же, потому что стискивает объятия крепче.              Когда Авантюрин входит, Воскресенье глушит громкий стон, уткнувшись в чужую шею, пока его успокаивающе гладят по спине. О, ангелу совершенно не больно, об этом очень хорошо и долго старались. В мире много боли, но между ними её быть точно не должно. Авантюрин ждёт, когда Воскресенье привыкнет к забытому ощущению, и пока тот не даёт знака двигаться, покрывает белую тонкую шею, чуть-чуть порозовевшую от смущения, бесконтрольными поцелуями. Но вскоре его нежный ангел шепчет заветное «давай», и молодой мужчина расслабляется.              После вновь принятого душа, они нежатся в постели, и Авантюрин сейчас даже не замечает её неудобства. На нём его нежный ангел, так хорошо устроившийся на груди, спрятав гало, но разметав по ещё чувствительному телу все шесть крыльев.              — Когда я проснусь, ты же будешь ещё здесь? — Воскресенье прижимается крепче, ластится.              — Конечно, разве я могу уйти? Засыпай, любовь моя, завтра мы проведём вместе. — Авантюрин чувствует, как мышцы юноши расслабляются.              Завтра Авантюрин если и сойдёт с экспресса, то только, по наущению Зарянки, за сладостями, так любимыми её братом и подарками от маленькой певчей птички.