***
1 ноября 2025 г., 12:54
У каждого в руке левкоя цвет, У каждого в глазах ответ, Вечерний свет Ласкает платья нежные атласы.
М.А. Кузмин
***
В то лето Цзян Чэн начал подозревать, что дружеские визиты главы ордена Гусу Лань сведут его с ума. В них не было ничего предосудительного, наоборот — такого количества вежливых фраз, расшаркиваний и церемонных поклонов в один промежуток времени Цзян Чэну прежде в жизни не выпадало даже на собрании кланов. Когда светило солнце, в Юньмэне безжалостное, а от влаги в воздухе было не продохнуть, они скрывались в тени и прохладе, попивая чай и сетуя друг другу на тяжесть своего высокого положения. Столько дел, столько дел, ах, и не говорите. Эти поклонники тёмного пути… А слышали о демонических сколопендрах? Большая проблема для крестьян! И прочее. Когда наступал вечер, под стрёкот цикад они выходили прогуляться. Обычно за ними увязывалась собака, иногда дети — здесь гостил Лань Сычжуй по приглашению А-Лина. А-Лин умел пользоваться статусом, когда было необходимо; если это не работало, он устраивал заправскую истерику. Цзян Чэн начал думать, что мальчишка всё-таки познал суть дипломатии. В общем, присутствие дружка он наныл, но Цзян Чэн не возражал — кем бы ни был этот ребёнок в действительности, кто бы ни воспитал его (знаем мы, кто!!!), он умён, почтителен и прилежен. А-Лин с ним даже читать исторические сочинения начал и увлёкся каллиграфией. Как и подобает юноше его происхождения. Когда они гуляли вдвоём, неловкие паузы не заполнял ни лай, ни смех, поэтому Цзян Чэн от необычайного волнения рассказывал Лань Сичэню о своём детстве, о том, как дружил-враждовал с Вэй Усянем, о том, какими гостинцами баловала их сестра, как ловили лягушек, как странный инстинкт, свойственный всем на свете детям, тянул их к верхушкам деревьев, чтоб строить там домики из пары досок, как любили они праздничные фейерверки… Лицо у Лань Сичэня становилось таким серьёзным и грустным, что Цзян Чэн думал — вот я балда, молчал бы… Но молчать не получалось. А потом гость задавал ему пару-тройку точных, как удар ножом в сердце, вопросов, и Цзян Чэн с ужасом понимал, что каждое его слово было услышано… Следовало, конечно, посвящать дни орденским делам. Следовало, конечно, вернуться к ночной охоте, а то всякая нечисть распояшется, потом не угомонишь. Вот надо им шататься в такую жарищу… И следовало, конечно, как можно скорее посва… Вот на этой мысли Цзян Чэну становилось как-то не по себе. Он не искал жену, нет, неправда, но годы шли, он был не так уж молод, а политика — это искусство не только войны, но и любви. Но цикады стрекотали, собака лаяла, подростки смеялись, в садах всё цвело, ароматы кружили голову до тошноты, над головой этой, пустой, какой-то отупевшей, рассыпались по небосводу звёзды, лотосы качались на поверхности прудов, где прятались гули… Корни лотоса, приготовленные десятком способов, подавали к столу (Цзян Чэн приглашал по такому случаю лучших городских поваров и обещал переломать им ноги, если гость будет недоволен). Лань Сичэнь пару раз, когда Цзян Чэн прогонял мальчишек спать, играл на флейте. В полумраке его лицо, бледное и тонкое, казалось совсем бескровным. — Для вас готовы покои, если пожелаете… — Я не вправе вас стеснять… — Хватит с меня вашей вежливости, места полно. Если не хотите, так и скажите. — Глава Цзян, не на все вопросы можно однозначно ответить «да» или «нет». — Я вам таких не задаю. Когда гость решал, что пора и честь знать, у Цзян Чэна так портилось настроение, что слуги прятались по углам, опасаясь, что им прилетит плёткой. Главе под горячую руку попадёшь… головы не сносишь. В конце концов, начали ходить слухи о том, что у Юньмэна с Гусу едва ли не война. В самом деле — с чего такие драмы, такие вспышки гнева, такие резкие слова? Саньду Шеншоу с юных лет славился крутым нравом, но после визитов старшего из ланьских нефритов совсем слетал с катушек. Не к добру это. А виноват в этом кто? Кто виноват, спрашивается? Вэй Усянь проклятущий. Кто ещё-то. Только он мог рассорить глав двух орденов, да так, что всё лето они ведут какие-то переговоры и не могут прийти к согласию.Так говорили слуги и охрана, так говорили торговцы на рынках и в лавках, так говорили повара, вернувшиеся из Пристани Лотосов на целых ногах…***
Итак, Цзян Чэн — в те минуты вовсе не грозный Саньду Шеншоу, от одного имени которого дрожь охватывает всех любителей ходить тёмными дорожками — всякий раз после отъезда Лань Сичэня и правда испытывал странное раздражение. Только виной тому был не его несносный шиди, а он сам! Вот чего он опять наговорил? Почему в присутствии Лань Сичэня у него рот не закрывается? А ведь нужно больше слушать, а не говорить… Вот же… Хуже были только дни перед приездом Лань Сичэня. И с каждой минутой всё ужаснее. А уж перед назначенным часом вовсе хотелось кого-нибудь убить! Цзян Чэн и сам не мог понять, отчего он всякий раз так взволнован. У людей в его возрасте уже внуки! А его трясёт, как мальчишку перед строгим учителем, когда охрана докладывает, что прибыл глава ордена Гусу Лань, Цзэу-Цзюнь, в одиночестве и без свиты. Каких только тёмных тварей (не считая Вэй Усяня!) Цзян Чэн не повидал, каких только страданий не натерпелся! До сих пор ночами перед внутренним взором вставали его мёртвые, которым нужно, нужно было остаться живыми рядом с ним, помощниками, советниками, утешением, радостью — до сих пор ночами он видел те бойни, что забрали у него и утешение, и радость. И всё же этот званый гость был хуже… незваного. Каждый раз Цзян Чэн впадал в оцепенение и забывал, какие речи репетировал накануне и какие развлечения придумал, едва только видел этого человека, которого по красоте и благородству до сих пор не превзошёл ни один юный господин. — Я… не ждал вас так рано, я велю накрыть… — Я не голоден, однако не откажусь выпить чаю с вами. Я привёз вам в подарок жёлтый чай свежего урожая с западного склона… Он не так крепок и терпок, как вы любите, однако я постарался найти что-то, что будет близко вашим вкусам… мне было бы интересно ваше мнение… Цзян Чэн сказал бы «я очень вам благодарен» и «вкус просто великолепный», даже если б этот человек привёз ему воду из лужи на дороге, а не грёбаный чай, за продажу горсти которого можно получить столько денег, что хватит безбедно дожить до старости. Дорогие подарки его расстраивали тоже. Что в ответ-то теперь дарить? Но Лань Сичэня привело в восторг неказистое печенье, которое Цзян Чэн грыз на досуге и время от времени кидал собаке, а перед приездом гостя забыл убрать со стола. Пришлось отдать всё ему. Бедные, бедные эти Лани…***
Когда он восьмой раз с позором проиграл гостю в вэйци, гость этот начал подозревать, что суть игры вовсе не в игре. И это подозрение смутило и обрадовало его. Цзян Чэн, не зная о том, нервно грыз фишку, обдумывая следующий ход, который, конечно, привёл бы его к очередному немедленному проигрышу. — Простите, вы… да будет мне позволено сказать… — Лань Сичэнь мягко улыбнулся и опустил глаза. — Ваша манера игры несколько… хаотична и… — Да не умею я, — признался Цзян Чэн. Глава Лань удивлённо взглянул на него. — Ну, у меня никогда терпения не хватало. Но перед вашим приездом я попросил меня поучить… как могу, так и играю! — Я могу вас учить. Цзян Чэн смутился. Ещё хуже было то, что Лань Сичэнь по какой-то необъяснимой причине пересел к нему, то ли случайно, то ли намеренно задел локтем, извинился, вернул фишки на изначальные позиции… тонкий запах сандала коснулся ноздрей, и Цзян Чэн судорожно вздохнул. — Давайте, я вам покажу… — ласково, как ребёнку, сказал ему Лань Сичэнь. Цзян Чэну захотелось кинуться в пруд. Или — сбежать туда, где порыв холодного ветра подарит ему хоть немного воздуха… — Вы… вот вам ещё заботы… — пробормотал он. — Для чего вы учились играть? — А что мне с вами делать? Музыкантов у меня нет, на улице жарища, купаться вы не полезете, местная кухня для вас тяжела, наш чай вам не понравился, на рынок вас тоже не поведёшь… — Почему? Я был на местных рынках. И здешние фрукты прекрасны на вид и на вкус. — Да там для вас-то… ничего интересного… — невпопад ляпнул Цзян Чэн, у которого почему-то зазвенело в ушах. От духоты, что ли?! Фрукты по вкусу пришлись, значит… он лично собирал их перед приездом гостя — прозрачные от спелости, напитанные солнцем. Да, дело не господское, слуги есть, но… Во-первых, нужно было немного успокоиться, во-вторых… никому ничего нельзя доверить!!! Вон, паутина в углу висит, даже прибраться получше толку нет. А жалованье им плати исправно!.. — Вы… хотели провести со мной время… — медленно проговорил Лань Сичэнь с каким-то странным нажимом. Цзян Чэн, размышлявший о паутине, его не понял. — Я хотел, чтобы вам здесь понравилось… Глава Лань смотрел на него странно светлыми глазами. В их народе таких глаз не бывает. Ни у кого таких глаз не бывает. Цзян Чэн опустил ресницы, не в силах выдержать этот взгляд. Можно было отодвинуться, встать, уйти, отшутиться, нахамить, но он… не хотел… — Мне здесь и так нравится, глава Цзян, потому что… Они были слишком уж близко, даже шёлковый платок меж ними не пропустить. И Цзян Чэн не сразу отшатнулся, когда его сухих, обветренных губ коснулись совершенные, такие мягкие, как, быть может, чаще встретишь у девушек, губы другого мужчины… Не сразу. И всё же…***
— Вы что творите?! Глава ордена Лань отпрянул, словно укушенный ядовитой змеей. На его лице удивление сменилось замешательством, затем — ужасом. Он вскочил на ноги, запутавшись в своих одеждах, и Цзян Чэн инстинктивно потянулся его удержать. Пришлось тоже подняться, потому что гость из Гусу запаниковал и явно собирался сбежать домой без прощания и без меча. Поэтому какое-то время они бегали друг за другом вокруг низкого столика для игры в вэйци. — Глава Цзян, простите… я… я неверно вас понял! — повторял Лань Сичэнь. — Стоять, — глава Цзян всё-таки поймал его. — Я требую объяснений. — Я… не найду сейчас слов, чтобы объясниться. Простите меня! Я вынужден вас покинуть… позже я… найду в себе силы, чтобы… — Никуда вы не пойдёте, чего удумали… — Глава Цзян! Я клянусь вам, я не желал ничего дурного! Я увлёкся, забылся, я… тешил себя ложными надеждами… Я был глуп и самонадеян! Я нижайше прошу вашего прощения! Я совсем забыл о том, что вы неприязненно относитесь к мужчинам, которые… которые… — Любят поделиться персиком с другом? — беспощадно подсказал Цзян Чэн. Вообще-то он неприязненно относился к некоторым из этих мужчин. Вполне конкретным. И уж точно не к этому бедолаге, который теперь не может перестать думать о разговорчиках за спиной. Да пошли бы они все! Лань Сичэнь от его эвфемизмов только схватился за голову. — О, глава Цзян, до этого бы не дошло!.. Я всего лишь… я не переживу, если моя ошибка будет стоить мне нашей дружбы! Скажите мне, как мне искупить мою вину, и я… Цзян Чэна совершенно запутала и ситуация, и эта беготня, и суматошные извинения, так что он просто прижал Лань Сичэня к стене. Тот покорился ему, хотя уж вряд ли был слабее. По крайней мере, духовные его силы значительно превосходили те, которыми располагал Цзян Чэн. Но он смирно стоял у стенки и хлопал глазами. — Нет уж, сейчас попробуйте понять меня правильно! — строго сказал ему Цзян Чэн. — Я на вас с юности взглянуть боялся, а вы меня среди бела дня целуете! — Я… — Я же не красавчик вроде вашего, не к ночи будь помянут… ну его! Чем это я вам приглянулся? Что молчите?! Лань Сичэнь растерянно заморгал. — Вы… прекрасны, — сказал он наконец. — Прекрасен! Ха! — Цзян Чэн отступил назад; странная горечь и ноющая тоска вдруг охватили его; шутки над ним шутят, не иначе. — Глава Лань, вы другое позабыли. Вы принадлежите ко второму по влиянию и богатству из ныне существующих орденов. А может, и первому, если хорошенько прошерстить эти ваши тайные комнаты, подземелья и прочие кладовые! Вспомнить только, как быстро вы восстали из пепла после войны, а ведь вам досталось не меньше, чем нам! Только я Пристань Лотосов такой, какой помню с детства, уже не увижу никогда. А вы процветаете… Вы жили в роскоши с малых лет. Вас окружала сплошная… изысканная… руками сотворенная красота. У меня во всем Юньмэне народу меньше, чем у вас на пирах прислуживает. Пускай А-Лин наследует богатства ордена Ланьлин Цзинь, но я-то рос иначе и… Проклятье! Я вам не развлечение! Если вам наскучили ваши сады и чайные домики, ваши музыканты и умные беседы со старейшинами, если вы решили, что можете дурить мне голову… — Глава Цзян, к чему вы клоните?! Вы думаете, я так… испорчен, так пресыщен, что решил играть с вами? Вы тоже поверили слухам о моей порочности? О «треснувшем нефрите»? — Не слышал я ничего такого! Но богачей я навидался! — Глава Цзян, глава Цзян, вы ошибаетесь! Мои чувства к вам… идут из глубины сердца… — Лань Сичэнь потянулся к нему, сделал шаг навстречу, но тут же отскочил назад. — Я вас сейчас свяжу!!! — не выдержал Цзян Чэн, и Цзыдянь, проснувшись ото сна, рассыпала фиолетовые искры. — Это… чересчур! — Нечего метаться! Вы мне мешаете сосредоточиться. — Да… простите… — Я ничего в этих ваших поцелуях не понимаю. Мне нужно… подумать. Лань Сичэнь перевёл дыхание. Вот и ему довелось испытать на себе духовное оружие клана Цзян, унаследованное главой от покойной матушки. Один хлёсткий удар, и демона, укравшего чужое тело, выбрасывает наружу… Но демонов здесь нет. Желание быть любимым — злейший враг для человека его положения и, быть может, стоило бы прибегнуть к экзорцизму, но только желание было его собственное, жившее в нём с детства, разгоревшееся в юности… Распалённое другим человеком. Давным-давно. Может быть, ему стоило угаснуть навеки, и не случилось бы нового позора, нового падения. Новой ошибки. Или… — Разве вы прежде ни с кем не целовались? — осторожно спросил он, и Цзян Чэн, конечно, снова вспылил. — Это у вас уйма времени на всякую ерунду! Вы разве забыли, в каком возрасте я стал главой ордена? Не до того было! В Гусу целая толпа старейшин, стадо советников, помощников и слуг, а я за всем должен приглядывать один. И ведь каждая собака гавкает, что я тиран и самодур, но как иначе! Всё на моих плечах! Вэй Усянь только языком трепал, что будет мне подмогой, и как вышло?! К тому же я остался один с А-Лином, и за отца, и за мать! Кого попало я к ребёнку не подпустил бы, найдутся всякие… прохиндейки! А по весенним домикам бегать… Пф! Я не так плох, чтоб ещё и приплачивать!.. Да и… не хочу так. Несерьёзно! Если уж кто и будет развязывать мне пояс, то… только по любви. — Глава Цзян… — Чего? — Ещё одно слово, и это буду я. Если вы отзовете Цзыдянь. — А? — строго переспросил глава Цзян. И Лань Сичэнь решил позориться до конца. Может быть, его речи станут не оправданием, так объяснением его поступку. — Вы мне… так… дороги, — он не мог подобрать иного слова. — Много найдется людей, которые осудят вас за вашу вспыльчивость, за решения, что вы принимали, но… вы столько сделали в качестве главы… вы сохранили орден, взрастили наследника… Вы честный, храбрый, прямой человек. Мне доводилось раньше видеть вас с ребёнком, и я по глупости не думал, каково вам в одиночестве нести на себе такой груз ответственности… Я много лет был ослеплён своими чувствами… но теперь, увидев вас таким, какой вы есть, я словно обрёл остроту зрения, которой раньше не обладал, я… вы мне… «Вы мне нравитесь». Глаза его наполнялись слезами, и он запрокинул голову, чтобы не дать им воли, но они, конечно, потекли по щекам. Словам он больше не позволил рваться наружу, но вот тело его, закаленное тренировками и медитациями, про все тренировки и медитации вмиг позабыло. Он потерял лицо, да. К чёрту. — Хватит, — вполголоса сказал Цзян Чэн. — Я оскорбил вас. — Нет, но вы… меня… раните. Все эти слова из книжек… красивые, правильные слова… не для меня. — А что — для вас? — Если б я знал. Какое-то время они молча сидели на полу друг подле друга и молчали. Объясниться они хотели друг с другом — оба. Но до сего дня не знали, что сказать, а сказали вовсе не то, что намеревались. Лань Сичэнь думал, что поспешил; что ему мешало гулять по берегу пруда и играть на флейте в хорошей компании и дальше? Цзян Чэн пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, расплывались в стороны, как напуганные мелкие рыбёшки. — Глава Цзян… — Что? — Развяжите меня, — тихонько попросил Лань Сичэнь. Цзян Чэн фыркнул. — Вы что, не справитесь с Цзыдянь? Ваши духовные силы в разы превосходят мои. — Цзыдянь — ваше духовное оружие. Вам будет больно. — Вам же самому больно. — Я потерплю. — Ой, ну и сидите, — проворчал глава Цзян и, помедлив, улёгся на пол так, что голова его оказалась у Лань Сичэня на коленях. — Что вы делаете?! — удивился тот, явно не ожидавший столь быстрого сближения после бурного выяснения отношений. Разве… Цзян Чэн не отверг его? Они опять не поняли друг друга? — Это мой дом. Я здесь что хочу, то и делаю. Подобное немного противоречило законам гостеприимства. С другой стороны, целовать хозяина дома без предупреждения тоже невежливо. — Да, простите… — И слезами не надо меня поливать. Я не редис. — Простите… Но вытереть их он не мог, ведь руки его были связаны.***
Щёки у Цзян Чэна самым позорным образом пылали, сердце билось тяжело, губы пересохли, а эта слеза, упавшая на разгорячённую кожу, и вовсе обожгла его огнём. Что-то опять он наговорил лишнего… или натворил. Что вообще случилось?! Этот человек… этот человек вырос в мире, где преступление — не кража, не изнасилование, не убийство, преступление — это потерять лицо. И вот — мало того безумия, что между ними произошло, так теперь ещё и эти слёзы. Они разве могут плакать, прекрасные нефритовые статуи? Ну, младший тот ещё фрукт, но старший, за долгие годы ни словом, ни взглядом, ни жестом не выдавший своей связи с Цзинь Гуанъяо… воплощённое достоинство, безупречная выдержка… самый красивый из молодых господ своего поколения (и, что греха таить, никто никогда не был так хорош)… поцеловал его во время игры в вэйци?! ЧТО?! К тому же Цзян Чэн никак не мог решить, что же теперь ему делать с ненавистью к Цзинь Гуанъяо. Ведь этот подлец… И руками своими трогал… но Лань Сичэнь, похоже, и впрямь любил этого гада, которого следовало бы утопить, потом повесить, потом четвертовать, потом утопить ещё раз!.. — Придётся ведь вас потом развязать, — задумчиво сказал Цзян Чэн, чтобы как-то отвлечься от затопившего сердце уксуса, от кислого привкуса на губах. — А то А-Лин вернётся и вообразит себе не пойми что… правда, и у слуг пойдут разговорчики, что мы с вами слишком уж надолго уединились и никого не впускаем… так что… — Что же делать? — То и делать… — Цзян Чэн поднялся и осторожно коснулся губами сначала мокрой дорожки на щеке, а потом и чуть разомкнутых губ Лань Сичэня. — Вы точно не хотите меня развязать?.. — прошептал тот. — Я к таким вещам не привык, мне надо постепенно осваиваться… а вы мне будете… мешать…***
— Да, вы правы… пожалуй, вам лучше меня не развязывать… — произнёс глава Лань, когда Цзян Чэн оторвался от его губ, но только затем, чтоб обхватить губами мочку уха. — Поугрожайте-ка мне еще. — Глава Цзян, остановитесь… — Вы первый начали! — Я… не предусмотрел последствий… И трудно сказать, что смущало сильнее — неловкие и грубые, но такие искренние и страстные поцелуи или плеть, туго оплетавшая тело. Сквозь ткань кожу покалывало. Лань Сичэнь понимал, что, пожелай того Цзян Чэн, было бы больно, а примени он сам духовные силы против этой плети — оба они страдали бы. Но Цзян Чэн того не желал, и Цзыдянь слышала его, чувствовала намерения. А потому то чуть стягивалась, то расслаблялась, то скользила по голубому шёлку, будучи продолжением тела своего господина — и той ещё предательницей, ведь выдавала его с головой. Лань Сичэнь с облегчением и радостью понял, что не ошибался. А ещё — что Цзян Чэн другой, совсем другой, не как прежний его возлюбленный… Не как тот, что, казалось, будет единственным. Лань Сичэнь знал Мэн Яо таким, каким тот никому не являлся. Мэн Яо знал его таким, каким никто не мог и представить. Это знание Мэн Яо, казалось, унёс с собой в могилу, забрал с собой и его — того, с растрёпанными волосами, губами, пунцовыми от поцелуев, множеством глупых слов и глубоких вздохов. Но нет. Если тот Лань Сичэнь покоился в гробу, то кого теперь целовал глава Цзян неловко, но требовательно… — Не плачь, почему ты всё ещё… — Цзян Чэн настороженно замер. — Тебе так больно? Цзыдянь ведь не… — Нет… я так… прошу, ещё… Но только он прикусил кожу на белой шее, с улицы донеслись весёлые мальчишеские голоса и звонкий собачий лай. Цзян Чэн выругался. — Пойду встречать. Приведите себя в порядок, у вас такой вид, как будто это я вас тут… пытался лишить невинности! Он снова перешёл на вежливую форму обращения, будто они не принадлежали одному поколению. Лань Сичэнь обращался к нему так же, хотя можно было обойтись и без церемоний. Уж целовались-то они явно бесцеремонно. — Меня уже нечего лишать, честно говоря… — глупо улыбнулся он. Чего нет, того нет. — Тьфу! — глава Цзян мгновенно покраснел до корней волос. — Я к таким беседам не готов. — А развязать… — напомнил ему глава Лань. Цзыдянь скрылась, мелькнув лиловой искрой на кольце Цзян Чэна, и Лань Сичэнь осторожно потянулся, чтобы размять затекшие мышцы. Но тут Цзян Чэн резко развернулся, наклонился к нему и толкнул на пол. Самым беспардонным образом прижав главу дружественного ордена к полу и вцепившись в его длинные, мягкие, как шёлк, волосы, Цзян Чэн ещё несколько раз горячо, почти жестоко поцеловал его — пока не почувствовал вкус крови, потому что прокусил Лань Сичэню губу; а потом лизнул эту капельку, и, кажется, это было самое распутное, что он делал в жизни. Лань Сичэнь глянул на него снизу вверх и улыбнулся. — Теперь придётся позвать слуг, чтобы привести меня в пристойный вид. Мне самому волосы не расчесать. — Как-нибудь уж справишься, — выдохнул Цзян Чэн, потрясённый своим поступком; он, он был тем, кто заставил глянцевые волосы этого господина спутаться, заалеть бледные щёки и губы, заблестеть — глаза, пролиться — слёзы. Безумие какое-то! — А если нет?.. — Подарю тебе гребень, хочешь? Слушай, я… видел много страшных вещей и… ты… повидал не меньше… Я всех потерял, кроме моего мелкого поганца. Я дохера пережил. Я дохера смог пережить. Но знал бы ты, как мне теперь страшно. И как я… я… Он понял, что ланьские чары, не иначе, снова заставили его сболтнуть лишнего. Лань Сичэнь, сидя на полу, коснулся его руки, но ничего не сказал. Однако, раз они всё ещё не могли расстаться, хоть голоса подростков на улице звучали ближе и ближе, потянул его руку к себе, заставил прикоснуться кончиками пальцев ко лбу… К ленте. — Не решай так поспешно, — ответил на это Цзян Чэн, неохотно высвободившись; холод клановой ленты еще ощущался на пальцах; слишком уж многое произошло, а ведь только вчера он думал обречённо, что надо, надо свататься к той, этой, как её звать-то… — У вас так не принято. Потом раздумаешь, будешь жалеть, а я… — О, я гораздо проще, чем ты считаешь. Это ты искал человека благородного, воспитанного, образованного, рачительного и прочее. У меня два условия — возглавляет орден и хорош собой. — Выходит, и выбора-то у тебя нет, — заключил Цзян Чэн с усмешкой. — Я пойду.***
— Вы что, скупили все городские лавки?! Количество корзинок и свертков, которые тащили мальчики и приставленный к ним слуга, намекало именно на это. А сколько у них ещё всего в рукава запрятано! Дети — сплошное разорение. — Не все! Просто это он заберет с собой! А это я оставлю здесь! Это мне и ему, когда он приедет в следующий раз, чтобы ему не приходилось таскать всё туда-сюда! Цзян Чэн всплеснул руками. — Да какой же ты предусмотрительный! — Весь в тебя, дядя! — так почтительно ответил Цзинь Лин, что прозвучало это ехидно. — Вот же!.. — А вы скучали тут без нас? — У нас была долгая партия в вэйци, — сообщил Лань Сичэнь, появившись за спиной у Цзян Чэна. — А кто победил? — Дружба! Отстань от нас со своими дурацкими вопросами!***
— Я буду здесь снова через две луны. Надолго останусь… пока тебе не надоест. — Я найду повод заявиться в Гусу раньше. Они прощались, а на виду у детишек и слуг нельзя было кинуться друг другу в объятия. Цзян Чэну хотелось нацеловаться за всю жизнь. Солнце садилось, небо подёргивалось золотисто-розовой дымкой, запахи цветов и земли стали гуще. Вам приготовлены покои — нет, пора в дорогу. Может, оно и к лучшему. — В Гусу мы сможем только чинно прогуливаться по тропинкам, — напомнил ему Лань Сичэнь, напуская на себя прежний вид прекрасной нефритовой статуи. Их пальцы, скрытые рукавами его одежд, на миг соприкоснулись, и прикосновение это искрило, словно удар Цзыдянь. — Наши братья как-то находят укромные уголки. — Мы в другом положении. И то, как они живут… это… недопустимо. — Не увиливай. Ты меня совратил и теперь прикрываешься высоким положением? Вот так богачи и поступают с невинными юношами из народа. Я ведь знал! Матушка всегда предупреждала меня насчет вина и девуш… Тьфу, и разврата! — Так вот кто я?! — А кто?! Этот господин в роскошных одеждах наговорил мне сладких слов, домогался… а потом… бросил здесь… одного… — Беременным? — заговорщицким шёпотом продолжил Лань Сичэнь. Цзян Чэн вдруг расхохотался. — Я никогда не слышал, как ты смеёшься… — задумчиво сказал глава ордена Лань. И правда, ни разу. Они редко пересекались прежде, но даже в юности, в годы ученичества, этот наследник клана весёлостью не отличался… — А я не думал, что ты умеешь шутить! Лань Сичэнь всё-таки сдался и мягко прижал его к себе, словно этот смех, открытый, резкий, мог перетечь в него, населить чистой радостью его сердце. Цзян Чэн, наверное, не услышал, как тот шепчет «Ваньинь», перебирая его волосы украдкой — лишь спустя время это войдёт у них в привычку, и имя, произносимое именно так, и нежно скользящие по волосам пальцы. Но впервые в жизни стало очень, очень легко и спокойно. Всё сошлось, загадка разгадана. Он всегда желал этого человека и боялся желать его зря, впустую — новой боли он бы не перенёс, а у него столько дел, столько дел… Нужно быть сильным, иначе пойдёт прахом все, что он строил. А жить, не позволяя слабости, и видеть, как другим, недостойным, слабость эта приносит столько счастья… Как же было дерьмово. Как же теперь хорошо. Может, лишь теперь. Может, этот человек играет с ним. Может, этот человек испытывает его гордость… Плевать. Этот человек позволил касаться губами своих губ. И если будет больно — то не от яда, а лишь от похмельных мук. Но прежде они успеют напиться друг другом вдоволь, допьяна. Пусть так, чем не знать его никогда настоящим… Сплетники же отведают плётки, как всегда. А Лань Сичэнь думал, что разница в росте у них совсем невелика… И это так странно.***
— Дядюшка так давно ищет мне тётушку, что уж скоро пора будет искать мне жену, — задумчиво сказал Цзинь Лин, наблюдая, как прощаются старшие. Лань Сычжуй беспокойно взглянул на него. — Мне сейчас невыносимо даже думать о том, что тебе придётся искать жену. — Я наследник двух орденов, я в трудной ситуации. Но я что-нибудь придумаю, — Цзинь Лин крепко сжал его руку; прямота и честность друга была для него ценнее всего на свете. — Да я не про то! Взгляни, как он славно беседует с Цзэу-цзюнем… я его никогда не видел таким счастливым! Их обоих. Лань Сычжуй подумал и прошептал: — Думаешь… ох… Цзэу-цзюнь подойдёт на роль твоей тётушки?! Цзинь Лин что-то не нашёлся с ответом.
